Барнэби с удивлением посмотрел на Розетту, словно видел ее впервые. Потом он заговорил спокойным ровным голосом, резко отличавшимся от его прежнего агрессивного тона.

— Послушайте, Розетта, будьте осторожнее! Вы понимаете, о чем вы говорите?

— Да, конечно. Хедли вмешался.

— В половине одиннадцатого? Как вы могли увидеть этот свет, если в это время находились вместе с нами в своем доме?

— О нет! Я не была там, если вы помните. То есть была, но не в это время. Я была в больнице вместе с врачом у изголовья моего умирающего отца. Не знаю, известно ли вам, но задняя стена больницы находится напротив задней стены этого дома. Я случайно выглянула в окно и увидела. В этой комнате горел свет и в ванной, кажется, тоже, хотя я в этом и не уверена…

— Откуда вам известно расположение комнат, — спросил Хедли, — если вы никогда здесь не бывали?

— А я заметила это только сейчас, когда мы вошли сюда. Вчера вечером я не знала расположения комнат. Я знала только, что он снимает эту квартиру и где находятся ее окна. Шторы были задернуты неплотно, потому я и заметила свет.

Барнэби все еще разглядывал ее с удивлением.

— Один момент! Э–э–э… Инспектор! — сказал он. — Послушайте, Розетта, а вы не могли ошибиться окнами? Или перепутать дом?

— Нет, Джером, этот дом стоит по левую сторону аллеи, и квартира находится на верхнем этаже.

— И вы видели там меня?

— Нет, я сказала, что видела только свет. Но об этой квартире знали только вы и я. И поскольку вы пригласили меня сюда вчера вечером и сказали, что будете ждать…,

— О боже! — воскликнул Барнэби. — Интересно, насколько далеко вы можете зайти? Продолжайте, пожалуйста! Мне интересно знать, насколько у вас хватит совести?

— Да что вы? — притворно изумилась Розетта. — Да, да! Мы договорились о свидании! Теперь я не могу с уверенностью сказать, что мне этого хотелось. Скорее мне хотелось проверить, действительно ли он тот добрый старинный друг семьи, за которого себя выдает…

— Только не называйте меня так! — резко возразил Барнэби. — Ради бога, не называйте меня так! Хотел бы я знать, когда вы говорите правду, а когда — лжете, как (простите меня, джентльмены) маленькая лживая сучка!

Розетта, пропустив оскорбление мимо ушей, спокойно продолжала:

— …Или же он просто грязный шантажист, которого интересуют, конечно, не деньги, а я. Вы сказали: сучка? Сука — если вам так угодно! Я согласна, я заслуживаю этого. Но почему? Потому что вы отравляете все, к чему прикасаетесь! Эти ваши грязные намеки…

— Намеки на что? — спросил Хедли.

— На прошлое моего отца. На мое происхождение, например. Но это неважно, все это меня нисколько не волнует. Речь идет о куда более страшных вещах… А я — то думала, что старик Дрэймен — шантажист… Вчера вечером Джером предложил мне прийти сюда. Почему вчера? Да потому что по субботам я обычно встречаюсь с Бойдом, и это должно было утолить тщеславие Джерома. Но я не пошла — надеюсь, вы поймете меня, хотя он нравится мне, и я ничего не могу с этим поделать. Это так ужасно…

— Мы должны выяснить все до конца, — сказал Хедли. — На что вы намекали, мистер Барнэби?

Барнэби ответил не сразу. Сначала он долго разглядывал свои руки, о чем–то размышляя. Наконец он поднял голову и заговорил.

— Я никогда и не думал ни на что намекать. Да, строго говоря, это было, но не преднамеренно. Клянусь, я не хотел. Иногда, знаете ли, само вылетает… Для меня это было захватывающей игрой в детектив, не больше. Я никогда не принимал ее всерьез. Я не думал, что вы воспримете все так серьезно, Розетта, и если это — единственная причина вашего интереса ко мне, и вы приняли меня за шантажиста — я приношу вам свои извинения. — Он сделал паузу, потом продолжал:

— Посмотрите на эту квартиру, джентльмены! Особенно на гостиную — вы ее уже видели. И вы найдете ответ: “Великий Сыщик”, старый мечтательный дурак на деревянной ноге…..

— И как, удалось ли Великому Сыщику узнать что–нибудь о прошлом доктора Гримо? — насмешливо спросил Хедли.

— Нет… Если бы я что–нибудь знал, разве я не сообщил бы вам?

— Посмотрим. Вы знаете, что у вас в ванной комнате — пятна крови? Как раз там, где мисс Гримо видела вчера вечером свет. Вы знаете, что Пьер Флей был убит у дверей этого дома незадолго до половины одиннадцатого?

Розетта Гримо вскрикнула. Барнэби вскинул голову.

— Флей убит? — спросил он. — Кровь? Нет! Где? Что вы говорите?

— Флей снимал жилье на этой же улице. Мы думаем, что он шел оттуда, когда его убили. Как бы то ни было, он был убит на улице перед входом в этот дом тем же человеком, который убил доктора Гримо. Вы можете удостоверить свою личность, Барнэби? Можете ли вы, например, доказать нам, что вы не являетесь на самом деле братом доктора Гримо и Флея?

Барнэби уставился на него.

— О боже! Вы с ума сошли! — проговорил он. — Брат? Теперь мне ясно… Нет, я не его брат. Неужели вы думаете, что если бы я был его братом, я бы ухаживал за его… — Он бросил взгляд на Розетту. — Конечно, я могу доказать вам это. У меня где–то должно быть свидетельство о рождении. Я могу представить людей, знавших меня всю жизнь.

Хедли подошел к дивану и взял в руки моток веревки.

— Что это за веревка? Это часть вашей игры в Великого Сыщика?

— Это? Нет. А что это? Я никогда этого не видел!

Рэмпол взглянул на Розетту Гримо и увидел, что она плачет. Она стояла неподвижно, опустив руки, а из глаз ее текли слезы.

— А можете ли вы доказать, — продолжал Хедли, — что вас не было в этой квартире вчера вечером?

Барнэби глубоко, с облегчением вздохнул.

— Да, к счастью, я могу это доказать. Вчера вечером я был в своем клубе с восьми до половины двенадцатого. Десятки людей могут это подтвердить. Если конкретно — спросите троих моих партнеров по покеру. Вы хотели алиби? Вот вам самое надежное алиби из всех! Здесь меня не было, я не оставлял кровавых пятен, уж не знаю, где вы их нашли. Я не убивал ни Флея, ни Гримо, ни кого–нибудь еще. Что вы теперь скажете?

Хедли резко обернулся к Розетте.

— Вы продолжаете настаивать, что видели здесь свет в половине одиннадцатого?

— Да… Но, Джером, я не имела в виду…

— Вы утверждаете, — продолжал Хедли, — что видели свет, хотя, когда мой человек пришел сюда сегодня утром, электрический счетчик был отключен?

— Я… Да, все равно это было. Но я хотела бы сказать…

— Предположим, мистер Барнэби говорит правду. Вы сказали, что он пригласил вас сюда. Может ли быть так, что он пригласил вас как раз в то время, которое собирался провести в клубе?

Барнэби положил руку на плечо Хедли.

— Подождите! Давайте проясним ситуацию, инспектор. Именно так я и сделал. Это было некрасиво с моей стороны, но я сделал это. Объяснить, почему?

— Один момент! — перебил доктор Фелл. Он достал носовой платок и шумно высморкался, после чего заговорил:

— Хедли, позвольте мне кое–что сказать! Мистер Барнэби сделал это единственно для того, чтобы пощекотать нервы и себе, и мисс Гримо. Не так ли? Что касается света, который не включался, то это очень просто. Это же шиллинговый счетчик, если вы обратили внимание. Кто–то был здесь. Он оставил свет включенным, возможно, на всю ночь. Счетчик отмерил электроэнергии на шиллинг, а потом отключился. Мы не знаем, в каком положении были выключатели, потому что здесь уже побывал Самерс. Так что у нас есть доказательства, что вчера вечером здесь кто–то был. Вопрос в том, кто это был? Вы говорите, — он посмотрел на девушку и Барнэби, — что никто, кроме вас, не знал об этой квартире. Но получается, что кто–то все–таки знал о ней.

— Я могу лишь заверить вас, — сказал Барнэби, — что никогда и никому не раскрывал этой тайны. Может, кто–нибудь заметил, что я хожу сюда, или…

— Или я проболталась кому–нибудь? — вспыхнула девушка. — Но я не делала этого. Не знаю, почему.

— Но у вас был ключ от этой квартиры? — спросил доктор Фелл.

— Был, но я потеряла его.

— Когда?

— Откуда я знаю? Я не заметила. Я хранила его в сумочке и обнаружила пропажу только сегодня утром, когда мы собрались сюда. Но я хочу выяснить кое–что, — она обернулась к Барнэби. — Скажите, что вы знаете о моем отце? Не стесняйтесь! Эти джентльмены — из полиции, и они сумеют разобраться. Не увиливайте! Отвечайте! Что это за братья?

— Хороший совет, мистер Барнэби, — сказал Хедли. — Вы написали картину, о которой я как раз собирался вас расспросить. Что вы знаете о докторе Гримо?

Барнэби пожал плечами и ответил с заметной иронией.

— Розетта, если бы я знал, если бы я только мог предположить, что мои детективные усилия будут истолкованы как… Хорошо! Я кратко расскажу вам то, что должен был рассказать уже давно, если бы знал, что это так волнует вас. Ваш отец был когда–то каторжником на рудниках в Венгрии и бежал оттуда. Ничего страшного, правда?

— Каторжник?! За что?!

— За попытку поднять мятеж, как мне сказали… Но по–моему, за кражу. Видите, я вполне откровенен с вами.

— А откуда вы это узнали? — спросил Хедли. — От Дрэймена?

— Так Дрэймен тоже знал об этом? — удивился Барнэби. — Впрочем, я догадывался об этом. А что, джентльмены, знаете вы?

Не дождавшись ответа, он продолжал.

— Вы спросили о картине. Картина была скорее следствием, чем причиной. Она была написана под впечатлением от этой проклятой лекции с “волшебным фонарем”.

— С чем–чем?

— С “волшебным фонарем”. Это довольно романтическая история. Она случилась полтора года назад, когда я зашел переждать дождь в маленький зальчик в Северном Лондоне, где какой–то человек читал лекцию о Венгрии и демонстрировал картинки с помощью “волшебного фонаря”. Они захватили мое воображение, особенно одна, напоминающая то, что я потом написал. Ее сопровождал рассказ о трех могилах и вампирах, который произвел на меня глубокое впечатление. Я пришел домой ошеломленный и сразу же принялся за работу. Всем знакомым я отвечал, что это — плод моей фантазии, но мне мало кто поверил. А потом картину увидел Гримо.

— Мистер Петтис сказал нам, — заметил Хедли, — что Гримо “аж подпрыгнул”, увидев ее.

— Подпрыгнул? Пожалуй, так оно и было! Профессор так жадно разглядывал картину, что я принял это за признание моего таланта и, решив прокомментировать ее, сказал: “Вы видите, земля на одной из могил как будто шевелится? Он хочет выбраться наружу!” Я все еще бредил вампирами, понимаете? Но он этого не знал. На мгновение мне показалось, что он сейчас бросится на меня.

Потом, рассказывал Барнэби, Гримо долго рассматривал картину и расспрашивал автора, даже менее наблюдательный человек заподозрил бы, что здесь что–то не так. И Барнэби начал потихоньку собирать факты: несколько пометок на книгах из библиотеки Гримо, герб над камином, случайно оброненное слово… А за три месяца до убийства Гримо неожиданно сам во всем признался ему, взяв с него обет молчания. История его была точно такой, как рассказывал Дрэймен: чума, двое умерших братьев, побег…

— И это все! — воскликнула Розетта. — Это все, что стоило мне таких волнений?

— Да, моя дорогая, — ответил Барнэби. — Я говорил, что в этом нет ничего ужасного. И я не хотел, чтобы полиция знала об этом, но вы настояли…

— Будьте внимательны, Хедли, — тихо сказал Фелл, взяв его за локоть, а затем уже громко обратился к остальным:

— Хорошо, мы верим этому, мистер Барнэби. Предположим, что все это правда. Скажите, вы были в “Уорвикской таверне” в тот вечер, когда появился Флей?

— Да.

— И что же? Зная то, что вы знали, неужели вы не связали это происшествие с прошлым профессора? Особенно когда Флей упомянул о трех гробах?

Барнэби задумался, потом сказал:

— Откровенно говоря, да. В тот вечер я возвращался домой вместе с Гримо — это было в среду. Я ни о чем не спрашивал, но думал, что он сам мне что–нибудь расскажет. Придя к нему, мы сели у камина в его кабинете, Гримо налил себе изрядную порцию виски, что делал нечасто. Я заметил, что он очень пристально смотрит на огонь…

— Кстати, — перебил его доктор Фелл. — Где он хранил свою деловую и личную переписку? Вы знаете это?

Барнэби взглянул на него.

— Об этом лучше спросить у Миллза, — ответил он. — Возможно, у профессора был сейф, но, насколько мне известно, он держал бумаги в закрытом ящике своего стола.

— Продолжайте.

— Мы долго сидели в молчании. Царила та атмосфера неловкости, когда каждый хочет что–то сказать, но не решается. Наконец я не выдержал и спросил: “Кто это был?” Гримо издал рыкающий звук, как собака, собирающаяся залаять, и заерзал в кресле. Наконец он сказал: “Я не знаю. Это было так давно. Это мог быть врач, он похож на врача”.

— Врач? Он имел в виду того врача, что засвидетельствовал его смерть от чумы в тюрьме? — спросил Хедли. Розетта Гримо вздрогнула и опустилась в кресло, прикрыв лицо руками. Барнэби ощутил неловкость.

— Да, — сказал он. — Послушайте, стоит ли продолжать?.. Хорошо, хорошо… Гримо сказал тогда: “Это обычный шантаж”. В его лице было что–то мефистофелевское, когда он повернулся ко мне, освещаемый отблесками огня в камине. Я спросил: “Да, но что он может сделать?” Я подозревал, что на его совести отнюдь не политическое преступление. Профессор ответил: “О! Он ничего не сможет! Он всегда был трусом”. Потом он спросил: “Вы хотите жениться на Розетте, не так ли?” Я ответил утвердительно. — “Очень хорошо, — сказал он. — Женитесь”. Я засмеялся и сказал, что Розетта, кажется, предпочитает другого. Гримо ответил: “А, этот юнец! Я все улажу”.

Розетта подала голос:

— Так вы обо всем договорились?

— О боже! Неужели не понятно? Я просто рассказываю все, как было. Это были его последние в тот вечер слова, и я не собирался об этом распространяться…

— Что вам не удалось, не так ли?

— Как видите. Это все, джентльмены, что я хотел вам рассказать. Когда Гримо примчался в пятницу утром за картиной, я был удивлен. Но он сказал мне, что это не мое дело.

Хедли молча делал записи в своем блокноте. Потом он посмотрел на Розетту. Девушка сидела на диване. Под меховой шубкой на ней было надето темное платье, а голова была непокрыта и ее светлые волосы странно гармонировали с цветом диванной обивки.

— Я знаю, — сказала она. — Вы собираетесь спросить меня, что я думаю обо всем этом: о моем отце и прочем. Я не знаю. Этот рассказ снимает тяжелый груз с моей души, но я боюсь, что мне сказали не всю правду. Да если бы я знала обо всем этом раньше… Ведь вы же не осуждаете моего отца за то, что он скрывал свое прошлое?

— Я не о том хотел вас спросить, — сказал Хедли. — Я хочу знать, почему вы всегда отказывались прийти сюда с мистером Барнэби, а сегодня утром вдруг решились на это?

— Конечно же, чтобы поговорить с ним. И еще: я хотела напиться или что–нибудь в этом духе. Мне стало так страшно, когда мы нашли в шкафу это пальто с пятнами крови…

Она замолчала, увидев, как изменились лица у слушающих ее.

— Когда вы нашли… Что? — спросил Хедли в наступившей тишине.

— Пальто с пятнами крови на подкладке спереди, — ответила она растерянно. — Разве я вам не говорила? Но вы же не дали мне сказать! Как только мы сюда вошли, вы сразу выскочили, как… как… В общем, это пальто висело в шкафу в прихожей. Джером обнаружил его, когда вешал туда свое пальто.

— Чье это пальто?

— Ничье! Это — самое странное! Я его никогда не видела. Оно не подходит никому в нашем доме. Оно было бы велико отцу — да он бы никогда и не надел такое жуткое пальто. Стюарт Миллз в нем просто утонул бы, а Дрэймену оно было бы мало. Пальто новое. Оно выглядит так, словно его до этого никогда не надевали.

— Понятно, — сказал доктор Фелл.

— Что вам понятно? — спросил Хедли. — Хорошенькое дело! Вы говорили с Петтисом про кровь — вы ее получили. Слишком много крови! И все не там, где нужно. Что вы об этом думаете?

— Я понял теперь, — ответил доктор Фелл, — где Дрэймен перепачкался в крови вчера вечером.

— Вы хотите сказать, что он надевал это пальто?

— Нет, нет! Подумайте! Вспомните, что говорил ваш сержант. Он сказал, что Дрэймен почти слепой, сбежал по лестнице и кинулся к шкафу за пальто и шляпой. Хедли, он соприкоснулся с пятнами крови, когда они были еще свежими! И неудивительно, что он потом не мог понять, откуда они взялись. Это многое объясняет.

— Нет, будь я проклят, если это так! Это объясняет одно и запутывает другое. Лишнее пальто! Идемте! Мы сейчас же отправляемся туда. Если вы хотите поехать с нами, мисс Гримо, и вы, мистер…

Доктор Фелл покачал головой.

— Нет, — сказал он. — Вы поезжайте, Хедли, а я должен еще кое–что выяснить. Есть нечто, переворачивающее все это дело на сто восемьдесят градусов, нечто, ставшее сейчас самым главным!

— Что же это?

— Квартира Пьера Флея, — сказал доктор Фелл и вышел из комнаты.