Когда доктор Фелл постучал в дверь в девять часов утра, его гости еще не просыпались. Рэмпол спал очень мало. Когда он с доктором вернулся в половине второго, Дороти не успокоилась, пока муж не рассказал ей все в подробностях. Они запаслись сигаретами и пивом и удалились в свою комнату, где Дороти уселась на подушки со стаканом пива в руке и приготовилась слушать. Ей понравились описания мадам Дюмон и Дрэймена, но Розетта Гримо вызвала неприязнь. Даже когда Рэмпол упомянул об ее речи в дискуссионном клубе, его жена хоть и одобрила ее тезис, но не изменила своей точки зрения.

— Все равно, попомни мои слова, — сказала Дороти, — эта милая блондинка как–то замешана в этом деле.

— Ты же не думаешь, что она могла убить своего отца? Тем более, что она была заперта в комнате.

— Нет–нет, я этого не думаю. Мистер Дрэймен и миссис Дюмон тоже, кажется, невиновны. А вот Миллз — тот похож на преступника. А ты утверждаешь, что он говорит правду?

— Да, я в этом уверен.

— О!.. У меня есть гениальная идея. Самые подозрительные личности — это те двое, которых вы не видели, Петтис и Барнэби.

— Почему?

— Очень просто. Возражение против Петтиса заключается в том, что он маленького роста, не так ли? Не помню, где я об этом читала, кажется, где–то в средневековых легендах. Помнишь, там часто присутствует таинственная фигура громадного рыцаря в латах с опущенным забралом, который приезжает на турнир и побеждает всех подряд. Тогда против него выезжает самый сильный рыцарь. Ударом копья он сбивает шлем с незнакомца, который, ко всеобщему ужасу, отлетает прочь вместе с головой. Потом вдруг из глубины лат раздается голос юноши, которому эти латы были просто слишком велики…

Рэмпол взглянул на нее.

— Дорогая, — сказал он, — это все выдумки… Послушай, ты и впрямь хочешь сказать, что Петтис мог прийти, нацепив фальшивую голову на плечи?

— Ты слишком консервативен, — сказала она, поморщив нос, — я думаю, что это неплохая мысль. Хочешь подтверждения? Сейчас! Разве Миллз не обратил внимания, что тыльная часть головы блестит, как будто вся голова сделана из папье–маше? Что ты на это скажешь?

— Я скажу, что это кошмар. У тебя нет других ценных мыслей?

— Как же, есть, — невозмутимо подтвердила Дороти, — это касается невозможной ситуации. Почему убийца Не хотел оставлять следов своих ног? Ты будешь выдумывать самые сложные причины, вплоть до того, что убийца просто решил подшутить над полицией. А дело просто в том, что он боялся оставить следы, потому что они настолько приметные, что привели бы сразу к нему! Потому что у него есть какой–то физический недостаток или что–то другое, что приведет его прямиком на виселицу, если только он оставит свой след.

— А…

— А ты говорил мне, что у этого Барнэби деревянная нога.

Когда перед рассветом Рэмпол наконец уснул, его продолжали преследовать кошмары, в которых деревянная нога Барнэби выглядела еще более зловеще, чем человек с фальшивой головой.

Он подскочил с кровати, когда доктор Фелл постучал в дверь в воскресенье в девять часов утра. Рэмпол быстро побрился и оделся, догадываясь, что если Фелл поднял его в такой ранний час, значит ночью произошло еще что–то страшное.

Завтрак был накрыт у окна с видом на террасу. Пасмурный день снова обещал снегопад. Доктор Фелл полностью одетый сидел во главе стола и читал утреннюю газету.

— Братец Анри, — пробормотал он и отбросил газету.

— Да, да. Снова он. Хедли только что позвонил и сейчас будет здесь. Взгляните–ка сюда. Если мы думали, что столкнулись с трудной задачей вчера вечером, то — взгляните–ка сюда! Я — как Дрэймен — я не могу в это поверить. Это даже вытеснило убийство Гримо с первой полосы. Посмотрите! К счастью, газетчики пока не заметили связи между этими двумя историями.

Рэмпол увидел заголовки: “Убийство мага посредством магии”, “Загадка Калиостро–стрит”, “Вторая пуля — тебе!”

— Калиостро–стрит? — переспросил американец, — где это? Я слышал странные названия улиц, но это…

— Вы никогда о нем не слышали, — ответил доктор Фелл, — это один из переулков, куда вы могли бы попасть только случайно, пытаясь сократить себе дорогу, и были бы крайне удивлены, обнаружив настоящую деревню в центре Лондона… В общем, эта Калиостро–стрит в трех минутах ходьбы от дома Гримо. Это — маленький аппендикс позади Гилфорд–стрит на противоположной стороне Рассел–сквер. Насколько я помню, там много мелких лавочек и меблированных комнат. Братец Анри после выстрела в доме Гримо пришел туда и там завершил свое дело.

Рэмпол пробежал глазами заметку:

“Вчера вечером на Калиостро–стрит было обнаружено тело убитого человека, который опознан как Пьер Флей, французский иллюзионист. Он в течение нескольких месяцев выступал в Мюзик–холле на Комершл—Роуд, а две недели назад снял комнату на Калиостро–стрит. Вчера вечером около половины одиннадцатого он был обнаружен застреленным при обстоятельствах, наводящих на мысль, что маг был убит посредством магии. Никто не видел убийцу, не оставившего никаких следов, хотя три свидетеля отчетливо слышали голос, сказавший: “Вторая пуля — тебе”.

Калиостро–стрит имеет двести ярдов в длину и заканчивается глухой кирпичной стеной. В начале улицы есть несколько магазинов, в это время закрытых, но в витринах горел свет, и тротуары перед ними были очищены от снега. Но примерно двадцать ярдов в середине улицы покрывал нетронутый снег.

Мистер Джесс Шорт и мистер Р. Дж. Блэквин, приезжие из Бирмингема, направлялись к своему другу, живущему в меблированных комнатах в конце улицы. Они шли по правой стороне улицы. Мистер Блэквин, обернувшись, чтобы посмотреть номер дома, заметил человека, идущего на некотором расстоянии позади них. Этот человек шел медленно, нервно озираясь на ходу, словно ожидал увидеть кого–то. Он шел посередине улицы. Но улица была слабо освещена, и кроме того, что он высокого роста, а на голове у него широкополая шляпа, мистер Шорт и мистер Блэквин ничего не заметили. В то же самое время полицейский констебль Генри Уизерс, контролирующий Кондуит–стрит, подошел к месту, где начинается Калиостро–стрит. Он увидел идущего по снегу человека, но не обратил на него внимания. И через три–четыре секунды все это случилось.

Мистер Шорт и мистер Блэквин услышали позади себя возглас, затем кто–то отчетливо произнес: “Вторая пуля — тебе”, — и смех, за которым последовал приглушенный пистолетный выстрел. Когда они обернулись, человек, шедший по улице, еще раз вскрикнул, взмахнул руками и упал вниз лицом.

Улица, как они заметили, была абсолютно пустынной от начала и до конца. Более того, человек шел посередине улицы и оба свидетеля утверждают, что ничьих следов, кроме его собственных, на снегу не было. Это подтверждает и констебль Уизерс, подбежавший к месту происшествия. В свете витрины ювелирного магазина они увидели, что жертва лежит вниз лицом, раскинув руки, и из огнестрельной раны в левой части спины течет кровь. Оружие — длинноствольный револьвер “Кольт” 38–го калибра, модель тридцатилетней давности, было найдено в десяти футах позади тела.

Несмотря на услышанную фразу и то, что оружие лежало в стороне от тела, свидетели подумали, что произошло самоубийство, — на эту мысль их навела пустынная улица. Они заметили, что человек еще дышит, и перенесли его в приемную доктора М. Р. Дженкинса, находящуюся в конце улицы. Констебль тем временем убедился, что следов нигде нет. Пострадавший вскоре скончался, не сказав ни слова.

Самое странное открылось после. Пальто убитого вокруг входного отверстия было опалено, что свидетельствовало о том, что пистолет был приставлен в упор или находился на расстоянии нескольких дюймов. Но доктор Дженкинс заявил — и полиция это подтверждает, — что самоубийство исключается. Ни один человек, отметил он, не сможет выстрелить себе в спину под таким углом, особенно из длинноствольного пистолета, который был найден. Это было убийство, но совершенно невероятное. Если бы этот человек был застрелен с некоторого расстояния, через окно или дверь, то отсутствие следов ни о чем не говорило бы. Но он был застрелен в упор сзади кем–то, кто стоял близко, разговаривал с ним, а потом исчез.

У убитого не найдено никаких бумаг или документов, указывающих на его личность, и никто не смог опознать его. Спустя некоторое время тело было отправлено в морг”.

— А как насчет полицейского, которого послал Хедли, — спросил Рэмпол, — он смог установить его личность?

— Он смог сделать это позже, — ответил доктор Фелл. — Когда он прибыл туда, шум уже поутих. Он разыскал полисмена, когда тот опрашивал местных жителей. Тем временем тот человек, которого Хедли послал в Мюзик–холл, позвонил и сказал, что Флея там нет. Флей сказал директору, что вечером он выступать не будет, и ушел. Для опознания тела пригласили домохозяина Флея с Калиостро–стрит. Для полной уверенности попросили приехать кого–нибудь из Мюзик–холла. Вызвался какой–то ирландец с итальянской фамилией. Конечно же, это был Флей, и он был мертв

— А вся эта история, — спросил Рэмпол, — та, что в газете, она правдива?

Ему ответил Хедли Он вошел, держа в руке папку для бумаг.

— Да, все правильно, — сказал он, садясь поближе к огню, — я специально дал подробную информацию газетчикам, в надежде, что отзовется кто–нибудь из знакомых Флея или его брата Анри. О боже! Фелл, я схожу с ума! Эта кличка, придуманная вами, застряла у меня в голове, и я никак не могу от нее избавиться. Я думаю о брате Анри так, словно это его настоящее имя. Впрочем, скоро мы узнаем его подлинное имя. Я дал телеграмму в Бухарест. Братец Анри! Мы только напали на его след и тут же вновь потеряли…

— Да успокойтесь же вы! — воскликнул доктор Фелл, выпуская клубы табачного дыма. — Кажется, вы всю ночь занимались этим делом. Удалось вам узнать что–нибудь еще? Расслабьтесь, смотрите на все философски.

Хедли выпил подряд несколько чашек кофе и закурил сигару, постепенно приходя в норму.

— Ну что ж! Начнем! — сказал он, доставая бумаги из папки. — Изучим в деталях этот газетный отчет, а также то, о чем в нем не говорится. Сначала об этих двоих, Блэквине и Шорте. Они надежны, и определенно никто из них не может быть братом Анри. Мы запросили Бирмингем и узнали, что оба хорошо известны в своем районе, где прожили всю жизнь. Они оба — состоятельные люди, из хорошего общества, которых невозможно заподозрить в лжесвидетельстве. Констебль Уизерс тоже исключительно надежный человек. Если все эти люди говорят, что никого не видели, это значит, что они говорят правду, даже если и добросовестно заблуждаются.

— Каким образом?

— Я не знаю, — сказал Хедли, — но не исключаю этой возможности. Я бегло осмотрел улицу, хотя дома у Флея пока не был. Конечно, по освещенности ее не сравнишь с Пиккадилли—Серкус, но все же там не настолько темно, чтобы три человека могли ошибиться. Что касается следов, то, если Уизерс говорит, что их не было, я должен поверить ему на слово. Вот так.

Доктор Фелл хмыкнул. Хедли продолжал:

— Теперь относительно оружия. Флей был убит выстрелом из “Кольта” 38–го калибра, так же как и Гримо. В барабане было всего две стреляные гильзы — значит, всего было два патрона и убийца использовал оба. В современных револьверах, как вы знаете, гильзы выбрасываются, как в автоматическом пистолете, но этот револьвер настолько старый, что у нас нет ни малейших шансов установить его происхождение. Он в хорошем состоянии и стреляет современными пулями в стальной оболочке, но кто–то прятал его много лет.

— Вы выяснили, куда шел Флей?

— Да, он шел на встречу с Анри.

Глаза доктора Фелла широко раскрылись:

— Да? Значит, вы взяли след, ведущий к…

— Это все, что нам удалось узнать, и, — сказал Хедли, — если в течение ближайших двух часов это не принесет результатов, я съем вот эту папку для бумаг! Помните, я сказал вам по телефону, что Флей отказался от выступления в театре вчера вечером? Мой сотрудник узнал это через директора театра по фамилии Айзекштейн и акробата по фамилии О’Рурк.

Суббота, естественно, театральный день. Все театры на Лаймхауз—Вэй дают непрерывные представления с часу дня до одиннадцати вечера. Первый выход Флея был назначен на пятнадцать минут девятого. За пять минут до этого времени О’Рурк, который сломал накануне руку и не мог выступать, спустился в подвал покурить. В подвале у них оборудована котельная.

Хедли развернул сложенный лист бумаги:

— Вот что рассказал О’Рурк и как записал с его слов Самерс, и О’Рурк заверил это своей подписью:

“Когда я вошел в асбестовую дверь и спустился вниз, я услышал звук, как будто кто–то ломает дерево. Я аж подпрыгнул от удивления, когда увидел, что старый чудак Флей стоит возле топки, ломая свой реквизит и бросая его в огонь. “Что ты делаешь?” — спросил я. Он ответил: “Я уничтожаю свой реквизит, синьор Паяччи” (вы знаете, это мой сценический псевдоним). Он потом сказал: “Моя работа закончена, мне все это больше не нужно”, — и швырнул в огонь свои фальшивые канаты и пустотелые бамбуковые палки. Я сказал: “Послушай, ты с ума сошел? Твой выход через несколько минут, а ты даже не одет”. Он ответил: “Я же сказал тебе. Я иду на встречу со своим братом. Мы должны с ним уладить одно старое дельце”.

Он поднялся по лестнице, у двери обернулся и сказал: “Если со мной что–нибудь случится, моего брата можно найти на той же улице, где живу я. Он не постоянно живет там, но сейчас снял комнату”. А в это время сверху спускается старик Айзекштейн, ищет его. Он своим ушам не поверил, когда узнал, что этот чудак отказывается выступать. Вспыхнула ссора. Флей заявил: “Я знал, что так и будет”, потом снял шляпу, картинно поклонился и сказал: “Спокойной ночи, джентльмены! Я возвращаюсь в свою могилу”. После этого он вышел и больше я его не видел.

Хедли сложил лист бумаги пополам и убрал в папку.

— Да, он был хорошим артистом, — сказал доктор Фелл, пытаясь разжечь свою трубку, — жаль, что братец Анри…

— Мы надеемся найти его временное убежище на Калиостро–стрит, — продолжал Хедли, — для этого нужно выяснить, куда шел Флей, когда его убили? Вряд ли к себе домой. Он жил в доме номер 2В в начале улицы, а шел в другом направлении. Он был застрелен, когда прошел чуть больше половины пути, между домом номер 18 справа и номер 21 слева — на самой середине улицы. Я послал Самерса проверить все дома, начиная от середины улицы и разузнать обо всех подозрительных жильцах.

Доктор Фелл пригладил свои волосы.

— Да, но я бы не стал особенно надеяться на эту улицу. Представьте, что Флей от кого–то убегал, когда в него стреляли.

— Убегать в направлении тупика?

— Неверно! Говорю вам, это неверно! — загремел доктор, приподнимаясь со стула. — Это же улица! Улица, а не замкнутое четырьмя стенами пространство! Человек идет по заснеженной улице. Вскрик, чей–то голос, выстрел! Свидетели оборачиваются, а убийца исчез. Куда? Что, пистолет по воздуху прилетел и выстрелил у Флея за спиной?

— Чепуха!

— Я знаю, что это чепуха! Но я продолжаю задавать свои вопросы, — продолжал доктор Фелл, — я спрашиваю, связано ли это событие с тем, что произошло на Рассел–сквер? Если до сих пор мы подозревали всех, то теперь, очевидно, почти все они отпадают. Даже если они говорили нам неправду в доме Гримо, они все равно не могли подбросить револьвер на Калиостро–стрит.

Лицо Хедли исказилось злой ухмылкой:

— Хорошо, что вы напомнили! Это еще одна наша удача. А я чуть не забыл! Мы могли бы снять с кого–нибудь подозрение, если бы убийство на Калиостро–стрит произошло чуть раньше или чуть позже. Но это не так. Флей был застрелен в 22.25. Другими словами, через пятнадцать минут после Гримо. Братец Анри не оставил нам никаких шансов. Он точно рассчитал, что мы сразу же направим кого–нибудь на поиски Флея. И с помощью своего фокуса с исчезновением братец Анри (или кто–то другой) опередил нас.

— Или кто–то другой? — повторил Фелл. — Ход ваших мыслей мне интересен. Почему — “кто–то другой”?

— Вот об этом я и хочу поговорить — о тех самых пятнадцати минутах после убийства Гримо. Я вижу в этом деле новые грани, Фелл. Если вы задумаете совершить подряд два убийства, вы же не будете, совершив одно, откладывать второе. Вы сразу же совершите его, пока все, в том числе и полиция, настолько заняты первым убийством, что никто потом точно и не вспомнит, кто где находился в это время.

— Но мы легко можем составить временную таблицу, — заметил доктор Фелл. — Давайте попробуем. Во сколько мы подъехали к дому Гримо?

Хедли достал листок бумаги:

— Как раз тогда, когда Мэнгэн выскочил из окна, а это было не позже чем через две минуты после выстрела. Скажем, в десять часов двенадцать минут. Мы взбежали по лестнице, обнаружили запертую дверь, принесли щипцы и открыли ее. Это еще минуты три.

— Не слишком ли быстро? — перебил Рэмпол. — Мне показалось, что мы возились дольше.

— Это всегда так кажется, — ответил Хедли, — я сам, бывало, ошибался. Помните то дело об убийстве в Кайнестоне, Фелл? Там чертовски умный убийца пытался создать себе алиби, пользуясь тем, что свидетели всегда склонны преувеличивать все промежутки времени. Это все оттого, что мы мыслим в минутах, а не в секундах. Попробуйте сами. Положите часы на стол, закройте глаза и откройте их, когда, по–вашему, пройдет одна минута. Скорее всего, пройдет только тридцать секунд. Так что я не согласен — не больше трех минут! Дальше. Мэнгэн позвонил, и “скорая помощь” приехала очень быстро. Вы запомнили адрес больницы, Фелл?

— Нет, эти скучные детали я оставляю Вам, — ответил Фелл, — кто–то говорил, что она за углом, насколько я помню.

— На Гилфорд–стрит, сразу за детской больницей. Фактически это рядом с Калиостро–стрит… Предположим, что “скорая помощь” доехала до Рассел–сквер минут за пять. Получается десять двадцать. А что же следующие пять минут — время, оставшееся до второго убийства? И не менее важные десять–пятнадцать минут после? Розетта Гримо, одна, уехала на “скорой помощи” вместе со своим отцом, и какое–то время ее не было. Мэнгэн, один, находился где–то внизу, звонил по телефону по моей просьбе и не поднимался наверх, пока не вернулась Розетта. Я никого из них всерьез не подозреваю, но привожу как пример. Дрэймен? Никто не видел Дрэймена в это время и еще очень долго после. Что касается Миллза и мадам Дюмон, то они, я думаю, вне подозрений. Миллз все это время с самого начала провел с нами почти до половины одиннадцатого, а мадам Дюмон вскоре присоединилась к нему, оба они были у нас на виду.

Доктор Фелл усмехнулся,

— Единственные, кто остался вне подозрений, — это те, кого мы и так не подозревали. Позвольте пожать вашу руку, Хедли! Кстати, вам что–нибудь дал осмотр комнаты Дрэймена? И что там насчет этих пятен?

— О! Это человеческая кровь, вне всяких сомнений. Но осмотр комнаты Дрэймена ничего не дал. Мы там нашли несколько масок гномов, но все это не то: с большими носами, ушами, бакенбардами и прочим. Ничего похожего на гладкое розовое лицо. Там вообще было много всякой всячины для детского любительского театра…

— “Погладить — на пенни, покрасить — на два!” — продекламировал доктор Фелл строку из детской песенки. — В годы моего детства, бывало…

— Какое это имеет отношение к делу? — грубо перебил его Хедли. — К чему нам ваши сентиментальные воспоминания?

— Потому что мне пришла в голову одна идея, — вежливо ответил доктор Фелл, — и какая идея! — Он посмотрел на Хедли. — А что с Дрэйменом? Вы его арестовали?

— Нет. Во–первых, я не понимаю, как он мог это сделать. Во–вторых…

— Вы не верите в его виновность?

— Гм-м, — задумался Хедли, — я бы так не сказал, но тем не менее он выглядит в качестве потенциального преступника наименее убедительно из всех. Как бы то ни было, пора бежать! Сначала — на Калиостро–стрит, потом нужно побеседовать кое с кем. Наконец…

Они услышали звонок в дверь, и служанка пошла открывать.

— Там внизу какой–то джентльмен, сэр, — доложила она, вернувшись, — который говорит, что хочет видеть вас и мистера Хедли. Его зовут мистер Энтони Петтис, сэр.