— Конечно, теперь–то мы знаем, что это был не Петтис, — продолжал Мэнгэн, давая девушке прикурить от своей зажигалки, — у Петтиса рост всего пять футов и четыре дюйма Кроме того, я вспоминаю, что и голос был не так уж сильно изменен. Но слова были из лексики Петтиса…

Доктор Фелл нахмурился:

— А вам не показалось странным, что этот собиратель историй о привидениях вырядился словно на маскарад? Он что, любит пошутить?

Розетта Гримо удивленно взглянула на доктора, ее рука с сигаретой замерла.

— Шутить? — повторил Мэнгэн и нервно поправил волосы, — Петтис? Боже мой, конечно нет! Это совсем на него не похоже. Но мы же не видели его липа. Дело было так. Мы сидели в гостиной с самого обеда…

— Подождите, — перебил Хедли, — дверь была открыта?

— Нет, — ответил Мэнгэн, — вы же не будете сидеть зимним вечером на сквозняке. Я знал, что звонок мы услышим. Кроме того, честно говоря, я не ожидал, что что–нибудь может случиться. Профессор дал нам понять за обедом, что все это мистификация, розыгрыш, и что все уже каким–то образом уладилось.

Хедли внимательно посмотрел на него:

— А у вас тоже сложилось такое впечатление, мисс Гримо?

— Да, в некотором роде… Я не знаю! Всегда трудно сказать, — ответила она с неожиданной злостью, — удивлен он или обеспокоен, или то и другое вместе. У моего отца странное чувство юмора, и он любит драматические эффекты. Не помню, чтобы за всю свою жизнь я видела его напуганным. Но в последние три дня он вел себя настолько странно, что когда Бойд рассказал мне о том человеке в таверне…

— В чем выразилась необычность его поведения?

— Ну, например, в том, что он начал разговаривать сам с собой. И раздражаться из–за пустяков, чего с ним никогда прежде не случалось. А потом он вдруг начинал слишком много смеяться. Но самое главное — эти письма. Он начал получать их с каждой почтой. Не спрашивайте меня, что в них было, он их все сжег. Они были в простых дешевых конвертах… Я бы вообще не узнала про них, если бы не его привычка… — Она замялась. — Может, вы поймете. Мой отец — один из тех людей, которые никогда не вскроют письма в вашем присутствии так, чтобы вы сразу же не узнали, от кого оно. Он тут же реагировал: “Чертов мошенник!” или “Это опрометчиво с твоей стороны!” или же “Так, так, так! А вот и письмо от старины такого–то”. Не знаю, понятно ли вам…

— Нам понятно. Продолжайте, пожалуйста.

— Но когда он получал ЭТИ письма, то ничего не говорил. Ни один мускул на его лице не дернулся. И он открыто ни одно из них не уничтожил, кроме того, что получил вчера утром за завтраком. Взглянув на письмо, отец порвал его, встал из–за стола, прошел к камину и швырнул обрывки в огонь. Как раз в это время тетя… — Розетта взглянула на Хедли. — Мисс… мадам — то есть тетя Эрнестина! Как раз в это время она спросила отца, не хочет ли тот еще бекона. Вдруг он обернулся к ней и закричал: “Пошла к черту!” Это было так неожиданно, что прежде чем мы пришли в себя, он уже выскочил из комнаты, бормоча, что, мол, нет человеку покоя в его собственном доме В тот день он уехал и вернулся уже с той самой картиной Он был опять весел, посмеивался, помогая таксисту и кому–то еще тащить картину наверх. Я не хочу чтобы вы подумали… — она задумалась и добавила: — Я не хочу чтобы вы подумали, будто я не люблю его.

Хедли пропустил это мимо ушей:

— Он когда–нибудь вспоминал о человеке из таверны?

— Так между прочим, лишь когда я спросила его об этом. Он ответил, что это был один из шарлатанов, которые часто угрожали ему за то, что он высмеивает суеверия. Конечно, я ему не поверила.

— Почему, мисс Гримо?

Наступила пауза, во время которой она не мигая смотрела на него.

— Потому что я почувствовала, что на этот раз дело обстоит серьезно. И потому еще, что я часто интересовалась не было ли в прошлом моего отца чего–нибудь такого, что могло бы угрожать ему в настоящем…

Это был прямой вызов. Розетта откинулась в кресле, отблеск огня отражался в ее полуприкрытых глазах. Рэм–пол заметил, что она колеблется.

— Что еще? — спросила девушка.

Хедли выглядел удивленным:

— Угрожать ему в настоящем? Я не совсем вас понимаю. У вас есть основания так думать?

— О, нет ни в коем случае! Но эти странности… — отрицательный ответ был слишком быстрым, — просто я долго прожила рядом со своим отцом. И потом, моя мать — она умерла, когда я была совсем маленькой. Говорят, она была ясновидящей… Но вы спрашивали меня о…?

— Во–первых, о сегодняшнем вечере. Если вы считаете, что изучение прошлого вашего отца поможет нам, то Скотленд—Ярд займется этим.

Она убрала сигарету изо рта.

— Но, — продолжал Хедли бесстрастным голосом, — давайте вернемся к рассказу мистера Мэнгэна. Вы оба были в гостиной после обеда, и дверь в холл была закрыта. Профессор Гримо сказал вам, когда ок ждет посетителя?

— Да, — ответил Мэнгэн. Он вынул носовой платок л вытер пот со лба, — я не подумал о том. кто это может быть… Он пришел слишком рано. Профессор говорил о десяти часах, а тот тип пришел без четверти..

— …Десять. Ясно. Вы уверены, что Гримо сказал именно так?

— Ну да! Так оно и было. Около десяти часов. Не так ли, Розетта?

— Я не знаю. Мне он ничего не говорил.

— Хорошо. Продолжайте, мистер Мэнгэн.

— У нас было включено радио. И напрасно, потому что музыка была слишком громкой. Мы играли в карты, сидя у камина. Но я все равно услышал звонок. Я посмотрел на часы, стоящие на каминной полке, они показывали без четверти десять. Я уже встал, когда услышал, как открывается входная дверь. Потом услышал голос мадам Дюмон, говорившей что–то вроде “Подождите, я знаю”, и звук, как будто дверь захлопнулась. Я окликнул: “Эй, кто там?” Но радио производило такой шум, что я был вынужден подойти и выключить его. И сразу же после этого я услышал голос Петтиса — нам обоим показалось, что это был Петтис — крикнувшего: “Привет, ребятки! Это Петтис! Что это за церемонии в приемной у генерал–губернатора? Я сейчас поднимусь и вломлюсь к нему!”

— Это его подлинные слова?

— Да. Он всегда называл доктора Гримо “генерал–губернатором”, никто больше так фамильярно о нем не отзывался, кроме Барнэби, который называл Гримо “папой римским”… Поэтому мы ответили “хорошо” и больше не беспокоились. Мы вновь сели за карты. Но я заметил, что время приближается к десяти, и насторожился.

Хедли сделал пометку в своей записной книжке.

— Значит, человек, назвавшийся Петтисом, — сказал он задумчиво, — разговаривал с вами через дверь, не видя вас? Как он узнал, что вас там двое, как вы думаете?

— Наверное, — Мэнгэн задумался, — он видел нас через окно. Когда вы поднимаетесь по ступенькам на крыльцо, вы можете заглянуть в комнату через ближайшее окно. Я всегда это замечал. Обычно, заметив кого–нибудь в гостиной, я стучу в окно, вместо того чтобы звонить.

Полицейский продолжал делать пометки. Он хотел было задать вопрос, но удержался. Розетта наделила его внимательным немигающим взглядом. Хедли сказал:

— Дальше. Вы дождались десяти часов…

— И ничего не случилось, — продолжав Мэнгэн, — но, странное дело, с каждой минутой после десяти часов я волновался все больше и больше. Я уже говорил, что никого на самом деле не ждал, и уже тем более не ожидал никаких неприятностей. Но я представлял этот темный холл и эти японские доспехи, и чем больше я думал, тем меньше мне все это нравилось…

— Я знаю, что ты имел в виду, — сказала Розетта, — я тоже об этом тогда подумала, но боялась сказать тебе, чтобы ты не решил, будто я ненормальная.

— О, у меня тоже были такие мысли. Было около десяти минут одиннадцатого, когда я понял, что больше не могу сидеть просто так. Я бросил карты на стол и сказал Розетте: “Послушай, давай выпьем чего–нибудь, включим все лампы в холле — или сделаем что–нибудь еще!” Я хотел позвонить Энни, но вспомнил, что по субботам у нее выходной…

— Энни? Это служанка? Да, я забыл про нее. Дальше, пожалуйста.

— Итак, я пошел к двери, но она оказалась запертой снаружи. Именно так! Представьте, что у вас в спальне висит какая–нибудь картинка, и вы настолько к ней привыкли, что не замечаете ее. Однажды вы входите и чувствуете, что в комнате что–то не так. Это беспокоит вас, потому что вы никак не поймете, в чем дело. Внезапно вас осеняет, и вы видите, что картинка исчезла. Понимаете? Я почувствовал то же самое. Мне показалось, что что–то не так сразу же, как этот тип отозвался из холла, но я ничего не понимал, пока не обнаружил, что дверь заперта. Пока я, как идиот, дергал ручку, раздался выстрел.

Выстрел в закрытом помещении производит страшный грохот, так что мы услышали его очень ясно. Розетта вскрикнула…

— Неправда, этого не было! — возразила она.

— …Потом она сказала то, о чем и я думал: “Это был не Петтис. Это был ОН…”

— Вы запомнили время?

— Да. Было десять минут одиннадцатого. Я попытался выбить дверь изнутри. Вы когда–нибудь замечали, как легко ломаются двери в романах? Эти истории — сплошная выдумка. Десятки дверей вылетают там от малейшего усилия. Но попробуйте сделать это в жизни! Я чуть было не сломал себе ключицу и потому решил, что лучше вылезть в окно и войти снаружи. Там я столкнулся с вами, и остальное вы уже знаете.

Хедли постучал по записной книжке карандашом:

— Входная дверь всегда бывает открытой, мистер Мэнгэн?

— О боже! Я не знаю! Но как бы то ни было, она оказалась открытой.

— Да, она была не заперта. Вы можете что–нибудь добавить к этому, мисс Гримо?

Ее ресницы вздрогнули:

— Ничего особенного. Бойд рассказал все, как было. Но ведь вас всегда интересуют разные пустяки, даже если они не имеют отношения к делу. Возможно, это тоже не имеет отношения к делу, но я вам расскажу… Незадолго перед тем, как раздался звонок в дверь, я встала, чтобы взять сигареты со столика у окна Радио было включено, как уже сказал Бойд. Но я услышала откуда–то с улицы громкий звук — словно что–то тяжелое упало с большой высоты. Это был не обычный уличный шум. Словно человек упал.

Рэмпол ощутил беспокойство. Хедли спросил:

— Удар от упавшего тела, вы говорите? Вы выглянули, чтобы посмотреть, что это было?

— Да, но я ничего не заметила. Естественно, я только отдернула штору и выглянула из–за нее, но я могу поклясться, что улица была пустынной… — Она помолчала, потом выдохнула: — О боже!

— Да, мисс Гримо, — сказал Хедли, — все шторы были опущены, как вы верно заметили. Я специально обратил на это внимание, потому что мистер Мэнгэн запутался в них, когда прыгал из окна. Поэтому я и спросил, каким образом посетитель увидел вас в этой комнате через окно. Но, может быть, окна были не все время зашторены?

Воцарилась тишина, нарушаемая только звуками на крыше. Рэмпол бросил взгляд на доктора Фелла, который осматривал дверь. Потом Рэмпол взглянул на невозмутимого Хедли, затем на девушку.

— Он думает, что мы говорим неправду, Бойд, — сказала Розетта Гримо холодно, — лучше мы будем молчать.

Хедли улыбнулся:

— Я ничего подобного не думаю, мисс Гримо. И я скажу вам, почему. Потому что вы — единственный человек, который может нам помочь. Я даже могу рассказать вам, что произошло… Фелл!

— Да? — отозвался доктор.

— Я хочу, чтобы вы меня выслушали, — продолжал Хедли, — Совсем недавно вы имели удовольствие сообщить нам, что доверяете сведениям — совершенно невероятным, — которые сообщили нам Миллз и мадам Дюмон. Я хочу отплатить вам той же монетой. Я не только верю рассказу этих двоих, но и докажу их правдивость, объяснив эту невероятную ситуацию.

Доктор Фелл набычился и уставился на Хедли, всем своим видом показывая, что готов к схватке.

— Не всю ситуацию, конечно, — продолжал Хедли, — но этого достаточно, чтобы сузить круг подозреваемых до нескольких человек и объяснить, почему на снегу нет отпечатков.

— Ах, вот оно что! — презрительно заметил Фелл. — А я, знаете ли, надеялся, что у вас и в самом деле есть что сказать. Но это же и так очевидно.

Хедли стоило труда сохранить спокойствие.

— Человек, которого мы разыскиваем, — продолжал он, — не оставил следов на тротуаре или на ступеньках потому, что он все это время был в доме. Он все время находился здесь. Он был или — (а) — обитателем дома или же — (б), — что вероятнее, спрятался где–то здесь, использовав для этого ключ от входной двери, раньше, этим же вечером. Это объясняет все несуразности в показаниях. В нужное время преступник надел свой маскарадный костюм, вышел за дверь и позвонил в звонок. Это объясняет, почему он знал, что мисс Гримо и мистер Мэнгэн находились в гостиной, хотя шторы были закрыты — он видел, как они туда входили.

Это объясняет, почему, когда дверь захлопнулась у него перед носом и ему велели подождать снаружи, он спокойно смог войти — у него был ключ.

Доктор Фелл пробормотал что–то себе под нос и откашлялся:

— Гм-м! Но зачем преступнику было затевать все эти фокусы, даже если он и не совсем нормальный? Если он живет в доме, тогда все понятно: он хотел, чтобы посетитель выглядел человеком посторонним. Но если он и впрямь пришел со стороны, зачем ему был нужен этот риск — прятаться в доме задолго до того, как все случилось? Почему не пойти сразу и не сделать свое дело?

— Во–первых, — ответил Хедли, загибая палец, — он должен был узнать, где находятся люди, чтобы они не смогли ему помешать. Во–вторых, что еще важнее, он хотел окончательно подготовить свой трюк с исчезновением, чтобы на снегу не осталось следов. Для психа — назовем его по–вашему, братцем Анри — это было очень важно. Поэтому он проник в дом, когда шел снег и дождался, пока он кончится.

— Кто такой, — спросила Розетта, — братец Анри?

— Это просто имя, моя дорогая мисс Гримо, — вежливо ответил Фелл, — я же сказал вам, что вы его не знаете… Теперь, Хедли, у меня будут замечания. Мы тут все время говорим о том, что снег начался и перестал, словно кто–то может управлять им. Получается, что некто говорит сам себе: “Эге! В субботу вечером я совершу преступление. В этот вечер, я думаю, примерно часов в пять вечера пойдет снег, которым прекратится в половине десятого. У меня будет время, чтобы проникнуть в дом и подготовить свой фокус до окончания снегопада”. Вот так! Ваше объяснение еще более шаткое. Проще поверить, что человек прошел по снегу, не оставив следов, чем предположить, что он точно знал, когда ему начать действовать.

Хедли был невозмутим.

— Я пытаюсь, — сказал он, — подойти к самому главному. Но если вам угодно спорить… Неужели вы не видите, что этим объясняется и последняя загадка?

— Какая загадка?

— Наш друг Мэнгэн говорит, что посетитель грозился прийти в десять часов. Мисс Дюмон и Миллз говорят о половине десятого. Подождите! — он пресек попытку Мэнгэна перебить его. — Кто говорит неправду? А или Б? Во–первых, по каким причинам нужно лгать относительно времени, когда гость грозился прийти? Во–вторых, если А говорит “десять часов”, а Б говорит “половина десятого”, виноват он или нет, один из двух заранее знал, когда придет посетитель. И кто правильно назвал время прихода?

— Никто, — сказал Мэнгэн, — это было в девять сорок пять.

— Да. Это означает, что никто не лжет. Это означает, что его угроза Гримо была неопределенной, имелось в виду в полдесятого, в десять или около того. А Гримо, который изо всех сил демонстрировал, что не испугался угроз, тем не менее позаботился сообщить оба срока, чтобы быть уверенным, что все будут на своих местах. Но почему же братец Анри не был точен? Да потому, как заметил доктор Фелл, что он не мог включить или выключить снегопад, как лампочку. Он поставил на то, что сегодня вечером будет снег, как и в предыдущие вечера, но вынужден был ждать, пока снегопад кончится, даже если бы ему пришлось ждать до полуночи. Ему не пришлось ждать долго. Снегопад прекратился в половине десятого. Доктор Фелл раскрыл было рот, чтобы возразить, но промолчал.

— Таким образом, — сказал Хедли, — я доказал вам, что верю вам обоим и рассчитываю на вашу помощь… Человек, которого мы ищем — не просто знакомый. Он хорошо знает этот дом изнутри — расположение комнат, привычки обитателей, уклад жизни. Он знает клички и привычные фразы. Он знает, как мистер Петтис обращается не только к профессору Гримо, но и к вам, следовательно, это не просто деловой знакомый профессора, с которым вы можете быть не знакомы. Поэтому я хочу знать все о людях, часто бывавших в этом доме. Обо всех, кто был близок к профессору и соответствует вашему описанию.

Девушка воскликнула:

— Вы думаете, что это кто–то… Но это невозможно! Нет, нет и нет!

— Почему вы так считаете? — резко спросил Хедли. — Вам известно, кто стрелял в вашего отца?

Она вскочила на ноги:

— Нет, конечно же нет!

— Вы подозреваете кого–нибудь?

— Нет. Кроме… — она задумалась. — Вы, конечно, еще не познакомились со всеми живущими в доме, например с Энни или мистером Дрэйменом. Подумайте об этом. Но ваши предположения несостоятельны. Во–первых, у моего отца было мало друзей и только двое из них подходят под ваши описания, но ни один из них не может быть человеком, которого мы ищем. Они не могут быть им хотя бы по своим физическим данным. Один — это Энтони Петтис, он ростом не выше меня. Другой — Джером Барнэби, художник, нарисовавший ту странную картину. У него есть один физический недостаток, благодаря которому его любой признает за милю. Тетя Эрнестина или Стюарт узнали бы его тут же.

— Все равно, что вам известно о них?

Она пожала плечами:

— Петтис — лысый и низкорослый… Он из тех, кого называют добрым приятелем, и он очень умный. Барнэби известен как художник, хотя ему стоило бы стать криминалистом. Он высокого роста, крупный мужчина. Любит разговоры о преступлениях. По–своему привлекателен. Я ему очень нравлюсь, и Бойд ревнует меня к нему. — Она улыбнулась.

— Мне он не нравится, — сказал Мэнгэн, — честно говоря, терпеть его не могу, и он об этом знает. Но Розетта права в одном: он никогда не смог бы сделать ничего подобного.

Хедли опять пометил что–то в записной книжке.

— В чем заключается его физический недостаток?

— Деревянная нога. Это заметно с первого взгляда.

— Благодарю вас. Пока это все, — Хедли закрыл свою записную книжку. — Думаю, вам всем лучше отправиться в больницу. У вас есть вопросы, Фелл?

Доктор подошел к девушке и вперил в нее свой взгляд.

— У меня только один вопрос, — сказал он. — Мисс Гримо, почему вы так уверены, что преступник — мистер Дрэймен?