Я постепенно нашла свое место в круговороте жизни имения. Дженни была уже не в состоянии совершать долгие обходы домов арендаторов, и я взялась посещать их сама, иногда в сопровождении молодого конюха, иногда вместе с Джейми или Айеном. Я брала с собой еду и лекарства, лечила больных как умела, давала советы профилактического или гигиенического порядка, которые воспринимались с разной степенью признательности.

В самом Лаллиброхе я либо занималась домашними делами, либо возилась на примыкающем к дому земельном участке, большей частью в саду, стараясь приносить пользу по мере сил. Кроме красивого маленького сада с цветником, там были участок лекарственных трав и очень большой огород, где выращивали репу, капусту и тыквы.

Джейми поспевал повсюду: занимался в кабинете счетными книгами, работал с арендаторами на полях, с Айеном – в конюшне, наверстывая упущенное время. Как мне казалось, то было не только чувство долга и не только интерес к делу; вскоре мы должны были уехать, и Джейми хотел наладить все так, чтобы хозяйство шло своим порядком, пока он, вернее, пока мы не вернемся.

Я понимала, что ехать необходимо, но в мирном доме и на мирных землях Лаллиброха, в добросердечном общении с Дженни, Айеном и маленьким Джейми я чувствовала себя так, словно наконец-то очутилась дома.

Однажды утром после завтрака Джейми, встав из-за стола, объявил, что собирается на другой конец долины посмотреть лошадь, которую продает Мартин Мак. Дженни повернулась к нему от буфета, брови у нее сошлись на переносице.

– Джейми, ты считаешь, что это вполне безопасно? Месяц назад или около того по всей округе шныряли английские патрули.

Он пожал плечами и взял со спинки стула свою куртку.

– Я буду осторожен.

– Слушай, Джейми, – заговорил Айен, входя в комнату с охапкой дров для очага. – Ты не мог бы сходить нынче утром на мельницу? Джок был там вчера, говорит, с колесом что-то неладно. Я поглядел наскоро, но нам с Джоком не справиться. Думаю, там какой-то хлам попал в колесо, но это под водой.

Он легонько шлепнул себя по деревянной ноге и улыбнулся мне.

– Хожу-то я, слава богу, ничего и верхом езжу, но плавать не могу. Бью по воде и кручусь на месте, как плавучая золотомойка.

Джейми снова положил кафтан на стул, улыбаясь шутке Айена.

– Не о чем горевать, Айен, ведь зато тебе не придется провести утро в ледяной воде. Ладно, я схожу.

Он повернулся ко мне.

– А ты не хочешь прогуляться со мной, англичаночка? Утро прекрасное, ты можешь захватить с собой свою маленькую корзиночку. – Он бросил насмешливый взгляд на большущую плетеную корзину, которой я пользовалась для своих сборов. – Я пойду переоденусь. Вернусь через минуту.

И он взбежал по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки. Мы с Айеном переглянулись. Если шурин Джейми и сожалел, что ему теперь недоступны такие прыжки и многое другое, то он этого не показывал и радостно любовался ловкостью Джейми.

– Как хорошо, что он вернулся, – сказал Айен.

– Мне очень хотелось бы, чтобы мы остались, – вырвалось у меня.

В добрых карих глазах появилась тревога.

– Но вы не сразу уедете?

– Нет, не сразу. Но надо бы уехать до того, как выпадет снег.

Джейми решил, что нам следует посетить Бьюли, главную резиденцию клана Фрэзеров. Возможно, его дед лорд Ловат сумеет помочь, а если нет, то хотя бы переправит нас во Францию.

Айен кивнул, соглашаясь.

– Да. Но у вас в запасе еще несколько недель.

Стоял великолепный ясный осенний день; воздух пьянил, а небо сияло такой голубизной, что в ней хотелось раствориться. Болтая о разных разностях, мы шли так медленно, что я успевала заметить поздно распустившиеся розы-эглантины и головки ворсянки.

– На следующей неделе квартальный день[10], – заметил Джейми. – Твое новое платье будет готово к тому времени?

– Думаю, что да. Разве этот день особенный?

Джейми взял у меня корзину, пока я выдергивала из земли стебель пижмы.

– В общем, да. Не такой, какие устраивает Колум, но все же к нам явятся все наши арендаторы, чтобы внести арендную плату и почтительно приветствовать новую леди Лаллиброх.

– Им, наверное, покажется странным, что ты женился на англичанке.

– Полагаю, несколько папаш почувствуют себя разочарованными по такому случаю. Я тут слегка ухаживал за одной-двумя барышнями по соседству, пока меня не арестовали и не увезли в Форт-Уильям.

– Жалеешь, что не женился на местной?

– Если ты воображаешь, что я отвечу «да», когда ты держишь в руке ножик, значит, твое мнение о моих умственных способностях куда ниже, чем я полагал.

Я бросила нож, которым выкапывала корень, и протянула к Джейми раскинутые руки. Едва он меня наконец отпустил, я нагнулась за ножом, подняла его и снова принялась поддразнивать Джейми:

– Просто удивительно, что ты так долго оставался девственником. Разве что все девушки в Лаллиброхе – дурнушки.

– Нет, – ответил он, щурясь на солнышко. – В этом повинен мой отец. По вечерам мы с ним, бывало, гуляли по полям и разговаривали о разных вещах. Один раз, я тогда уже достаточно повзрослел для этого, он мне сказал, что мужчина должен нести ответственность за каждое семя, что он посеет, потому что его долг – заботиться о женщине и защищать ее. А поскольку я к этому еще не готов, то не вправе отягощать женщину последствиями своих поступков.

Он оглянулся на дом, оставшийся позади нас, потом посмотрел в сторону кладбища у подножия скалы, где лежали его родители.

– Он говорил, что величайшее событие в жизни мужчины – обладать женщиной, которую он любит, – негромко сказал Джейми и улыбнулся мне. Глаза у него были синие, как небо над головой. – Он был прав.

Я погладила его по щеке.

– Немного жестоко с его стороны вынуждать тебя к столь долгому воздержанию, – сказала я.

Джейми усмехнулся; килт хлопал его по коленям под порывами резкого осеннего ветра.

– Церковь учит, что онанизм – это грех, но отец говорил, что, если уж выбирать между тем, чтобы принести вред себе или какой-нибудь бедняжке женщине, порядочный мужчина предпочтет принести себя в жертву.

Отсмеявшись, я тряхнула головой и сказала:

– Нет, я не стану спрашивать. Ты, безусловно, остался девственником.

– Только благодаря милосердию Господа и моему отцу, англичаночка. Лет в четырнадцать я ни о чем, кроме девушек, думать не мог. Но это было тогда, когда меня отдали на воспитание Дугалу в Беаннахд.

– Там не было девушек? – спросила я. – Ведь у Дугала есть дочери.

– Да, есть. Целых четыре. Две младшие в счет не шли, но старшая, Молли, была очень хорошенькая. Старше меня на год или два. Мое внимание ей не слишком льстило. Я постоянно таращил на нее глаза за обеденным столом, а она как-то раз посмотрела на меня, задрав нос, и спросила, нет ли у меня насморка. Если это так, мне следует лечь в постель, а если нет, то она будет мне очень признательна, если я закрою рот: ей совсем не интересно во время еды разглядывать мои миндалины.

– Начинаю понимать, почему ты остался девственником, – сказала я и подхватила юбку, чтобы подняться на перелаз. – Но не могли же все девушки быть такими.

– Да нет, – раздумчиво проговорил он, подавая мне руку и помогая спуститься. – Они и не были. Младшая сестра Молли, Табита, оказалась куда приветливей.

Он улыбнулся при этом воспоминании.

– Тибби была первой девушкой, которую я поцеловал. Вернее сказать, первой девушкой, которая поцеловала меня. Я по ее просьбе нес два ведра молока из коровника на сыроварню и всю дорогу строил планы, как я прижму ее за дверью, где некуда увернуться, и поцелую. Но руки у меня были заняты, и она должна была открыть дверь, чтобы я прошел. Так что я как раз и оказался в углу за дверью, а Тиб подошла ко мне, взяла за уши и поцеловала. И молоко пролила.

– Памятный первый опыт, – засмеялась я.

– Сомневаюсь, что для нее он был первым, – сказал Джейми. – Она знала об этом гораздо больше, чем я. Но занимались мы поцелуями недолго. Дня через два ее мать накрыла нас в кладовой. Она ничего такого не сделала, только зло на меня поглядела и велела Тибби идти обедать. Но, как видно, рассказала Дугалу.

Если Дугал Маккензи был готов сражаться за честь сестры, то даже трудно вообразить, на что он был готов в защиту дочери.

– Дрожу при одной мысли о том, чем это кончилось, – сказала я.

– Я тоже.

Джейми вздрогнул и бросил на меня косой взгляд в некотором смущении.

– Ты знаешь, что молодые мужчины иногда утром просыпаются с… ну, с…

Он покраснел.

– Да, знаю, – сказала я. – Так же как и старые мужчины в возрасте двадцати трех лет. Ты думаешь, я не замечаю? Ты предлагал это моему вниманию достаточно часто.

– Ммфм. Наутро после того, как мать Тиб застала нас, я проснулся на рассвете. Она мне снилась – Тиб, конечно, а не ее мамаша, – и я даже не удивился, почувствовав на своем члене руку. Удивительно было другое: рука оказалась не моя.

– Но разумеется, не Тибби?

– Разумеется. Это была рука ее отца.

– Дугала! Но как же…

– Я широко раскрыл глаза, и он приветствовал меня очень приятной улыбкой. Потом он сел на постель, и мы с ним славно поболтали, дядя с племянником, приемный отец с приемным сыном. Он сказал, как он рад, что я живу у него, – ведь собственного сына у него нет и так далее. И что вся семья привязана ко мне и так далее. И как ему ненавистна сама мысль о том, что можно воспользоваться прекрасными, невинными чувствами, которые его дочери питают ко мне, в дурных целях, но он, конечно, рад и счастлив, что может положиться на меня как на собственного сына. Так он говорил и говорил, а я лежал и слушал, и все время он держал одну руку на своем кинжале, а другую – на моей мошонке. Я отвечал: «да, дядя», «нет, дядя», а когда он ушел, я завернулся в одеяло, уснул и видел во сне свиней. И больше не целовал девушек до тех пор, пока мне не исполнилось шестнадцать и я не приехал в Леох.

Волосы у Джейми были собраны на затылке и перевязаны кожаным ремешком, но короткие концы, как обычно, окружали голову короной, отливавшей в прозрачном, чистом воздухе красноватым и золотым. За время нашей поездки сюда из Леоха лицо его покрылось бронзовым загаром и весь он напоминал осенний лист, весело кружащийся по ветру.

– А как это было с тобой, моя прелестная англичаночка? – спросил он, улыбаясь. – Падали молодые люди к твоим ногам, обуянные страстью, или ты была строгой скромницей?

– Со мной это произошло раньше, чем с тобой, – ответила я. – Мне было восемь.

– Иезавель! Кто же был этот счастливец?

– Сын переводчика. В Египте. Ему было девять.

– В таком случае тебя не в чем винить. Соблазнена мужчиной старшего возраста. К тому же еще проклятым язычником.

Впереди показалась мельница, картинно-красивая: желтая оштукатуренная стена увита темно-красным диким виноградом, выкрашенные сильно пожухлой зеленой краской ставни распахнуты навстречу дневному свету. Вода весело и шумно стекала через шлюз под неподвижное колесо в мельничный пруд. По пруду плавали дикие утки, отдыхая по пути на юг.

– Взгляни, – сказала я, задержавшись на вершине холма и останавливая Джейми. – Как же это красиво, верно?

– Было бы еще красивее, если бы мельничное колесо вертелось, – деловито заметил он. Потом посмотрел на меня с улыбкой и добавил: – Ты права, англичаночка. Это очень красивое место. Я любил плавать здесь – за поворотом река разливается очень широко.

Разлив стал виден сквозь ивы на берегу, когда мы спустились ниже по холму. Заметили мы и мальчишек, совершенно голых, – они вчетвером плескались в воде с громкими криками.

– Брр, – невольно вздрогнула я, глядя на них.

Погода для осени выдалась великолепная, но воздух был очень холодный, и я радовалась, что захватила шаль.

– У меня прямо кровь стынет в жилах от этого зрелища, – сказала я.

– Правда? – откликнулся Джейми. – Дай-ка я ее согрею.

Обняв меня за талию, он отступил в тень большого конского каштана.

– Ты не первая девушка, которую я поцеловал, – тихо произнес он, – но клянусь, что ты будешь последней.

И он наклонил голову к моему запрокинутому лицу.

Когда мельник появился из своего логова и был наспех представлен мне, я удалилась на берег мельничного пруда, а Джейми несколько минут выслушивал объяснения о неполадках на мельнице. Потом мельник вернулся в помещение – попробовать повернуть жернов оттуда, а Джейми тем временем стоял и глядел в темные, полные водорослей глубины пруда. Наконец он, передернув плечами, с выражением вынужденного смирения перед обстоятельствами, начал стаскивать с себя одежду.

– Ничего не поделаешь, – обратился он ко мне. – Айен прав, что-то застряло в колесе под шлюзом. Я должен нырнуть и…

Мой изумленный возглас прервал его речь, и он обернулся туда, где я уселась на берегу возле своей корзины.

– А с тобой что случилось? – спросил он. – Никогда не видела мужчину в подштанниках?

– Не… не в таких! – с трудом выговорила я сквозь смех.

Предвидя возможное погружение под воду, Джейми надел под килт невероятно поношенное короткое одеяние, когда-то сшитое из красной фланели, а теперь весьма неровно выцветшее и оттого пестрое. Было очевидно, что прежде эти подштанники принадлежали человеку куда более полного сложения, чем Джейми. Подштанники не слишком надежно держались на бедрах, а на плоском животе Джейми обвисли складками.

– Они принадлежали твоему дедушке? – спросила я, тщетно стараясь подавить смех. – Или бабушке?

– Отцу, – холодно ответил он, глядя на меня этак свысока. – Не думаешь же ты, что я буду плавать в присутствии моей жены и моих арендаторов голый, как яйцо?

Храня вид полного достоинства, он собрал в руку излишки материи и вступил в воды мельничного пруда. Подошел к колесу, собрался с духом, набрал воздуха в грудь и погрузился под воду, показав напоследок надутую воздухом заднюю часть подштанников. Мельник, высунувшись из окна, выкрикивал слова ободрения, а также давал указания каждый раз, когда мокрая блестящая голова выныривала из воды, чтобы глотнуть воздуха.

Берег пруда густо порос водолюбивыми растениями, и я при помощи приспособленной для этого палочки выкапывала корни мальвы и другие растения. Наполнив корзину до половины, я услышала позади себя вежливое покашливание.

Она была очень стара, а может, просто казалась такой. Опиралась она на палку из боярышника и облачена была в платье, которое носила, должно быть, уже лет двадцать; теперь оно стало слишком просторным для иссохшего тела.

– Доброе утро вам, – сказала она, часто-часто кивая мне.

Голова у старушки была покрыта накрахмаленным белым платком, который почти полностью закрывал ее волосы, только отдельные тоненькие прядки, совсем седые, лежали на щеках, сморщенных, словно сушеные яблоки.

– Доброе утро, – ответила я и хотела было вскарабкаться к ней поближе, но она опередила меня и с удивительной легкостью сама спустилась ко мне. Я надеялась, что и наверх она сумеет взобраться.

– Я… – начала я, но она меня тут же перебила:

– Вы, конечно, наша новая леди. А я миссис Макнаб – бабушка Макнаб, как меня теперь все зовут, а миссис Макнаб называют себя мои невестки, вот оно как.

Она вытянула тощую руку и пододвинула к себе мою корзину, с любопытством разглядывая ее содержимое.

– Корень мальвы – да, он хорош от кашля. А вот это, сударыня, пользовать не годится, никак не годится. – Она извлекла из корзины маленький коричневатый корешок. – На вид-то он будто корень лилии, а на деле совсем не то.

– Что же это такое? – спросила я.

– Гадючий язык, вот что. Только съешь кусочек – и будешь кататься по полу, задрав ноги на голову.

Она вышвырнула корешок в воду, поставила корзину себе на колени и принялась со знанием дела перебирать остальные мои находки; я наблюдала за ней со смешанным чувством удивления и неудовольствия. Наконец, удовлетворив свою любознательность, она вернула мне корзину.

– Для английской барышни вы не такая и глупая, – заявила она. – Отличите чистец от гусиной лапки.

Она бросила взгляд на воду, из которой в этот момент поднялась голова Джейми, блестящая, как у тюленя, и снова скрылась под мельницей.

– Вижу, что его лэрдство женился на вас не только за хорошенькое личико.

– Благодарю вас, – сказала я, решив воспринимать это как комплимент.

Глаза старой леди, острые как иголки, остановились на моей талии.

– Еще не беременная? – спросила она. – Надо листья малины. Настоять горсть листьев с ягодами шиповника и пить, как луна начнет прибывать, от четверти до полнолуния. А потом, как она пойдет на убыль, от полной до половины, принимать барбарис, чтобы очистить утробу.

– Вот как, – сказала я, – хорошо…

– У меня к его лэрдству есть просьба, – продолжала старая леди. – Но, как я вижу, он теперь занят, так уж я вам расскажу про это.

– Пожалуйста, – согласилась я, не видя никакой возможности ее остановить.

– Это насчет моего внука, – сказала она, сверля меня маленькими серыми глазками, блеском и размером похожими на детские мраморные шарики. – Моего внука Рэбби. У меня их шестнадцать, внуков-то, и троим дали имя Роберт. Один, значит, зовется Боб, другой Роб, а третий, самый младший, Рэбби.

– Поздравляю вас, – вежливо вставила я.

– Я хочу, чтобы его лэрдство взял паренька в конюхи, – продолжала она.

– Но я, право, не могу сказать…

– Это все его отец, понимаете. – Старушка доверительно наклонилась ко мне. – Я ведь не говорю, что не нужна твердая рука, я всегда твердила: пожалеешь розгу – испортишь ребенка. Сам Господь Бог знает, что мальчишек следует лупцевать, иначе даже Он не отвратит их от дьявола. Но ежели он швыряет мальчугана прямо на очаг, а синяк у него на лице с мою руку, и все из-за того, что он взял лишнюю лепешку с блюда, тогда уж…

– Вы хотите сказать, что отец Рэбби бьет его? – перебила я.

Старая леди кивнула, довольная моей сообразительностью.

– Ясное дело. О том я и толкую. – Она подняла руку. – Я бы, конечным делом, может, и не стала совать свой нос куда не след. Отцовское право делать с сыном что захочет… только вот Рэбби – мой любимчик. И мальчик не виноват, что его отец – горький пьяница, хоть и стыдно его собственной матери говорить такое.

Как бы предостерегая от чего-то, она подняла вверх указательный палец.

– Не то чтобы отец Рональда не позволял себе другой раз пропустить лишку. Но на меня и ребят он руку не поднимал – во всяком случае, после первой пробы.

Это она произнесла с некоторой долей раздумья.

И вдруг подмигнула мне, щечки округлились, как летние яблочки, и я подумала, что когда-то она была очень живой и привлекательной девушкой.

– Он меня ударил, – поведала она, – а я хвать сковородку с ручкой прямо с огня и трахнула его по башке.

Она залилась смехом, раскачиваясь вперед и назад.

– Ну, думаю, я его наверняка прикончила, положила его голову себе на колени, ах, думаю, да что же мне делать, как вдове прокормить двух ребятишек? Но он опомнился и больше никогда пальцем не тронул ни меня, ни детей. Я тринадцать родила, – с гордостью заявила она. – И десятерых вырастила.

– Поздравляю, – сказала я, на этот раз от души.

– Малиновый лист, – вернулась она к прежней теме, положив руку мне на колено для пущей убедительности. – Уж вы поверьте мне, малиновый лист должен помочь. А нет, так приходите ко мне, я вам сделаю настой из желтой маргаритки и тыквенного семени, да еще сырое яйцо туда надо вбить. После того как выпьешь, семя твоего муженька прямиком попадет в утробу, и будете вы к Пасхе пухленькая, как тыковка.

Я покраснела и закашлялась.

– И вы хотите, чтобы Джейми, то есть его лэрдство, взял вашего внука работать в конюшне и уберег от побоев отца?

– Вот-вот, оно самое. Рэбби-то, он усердный, хоть и мал еще, но его лэрдство не…

Лицо старой леди словно бы оледенело в разгар ее оживленной речи. Я глянула через плечо – и тоже застыла в оцепенении. Красные мундиры. Драгуны, целых шестеро, осторожно спускались верхом на лошадях вниз по холму к мельнице.

С восхитительным присутствием духа миссис Макнаб встала, расправила юбки и снова уселась – на брошенную на землю одежду Джейми, совершенно скрыв ее с глаз.

На пруду позади меня послышался громкий всплеск и неистовое фырканье – это Джейми вынырнул снова на поверхность. Я боялась крикнуть или шевельнуться из страха привлечь внимание драгун к пруду, но внезапное мертвое молчание позади меня дало мне знать, что Джейми их увидел. Это молчание было нарушено всего одним словом, произнесенным негромко, но зато от всей души:

– Merde[11].

Старая леди и я сидели недвижимо, с каменными лицами наблюдая, как солдаты спускаются с холма. В последнюю минуту, когда они свернули на дорожку вокруг мельницы, миссис Макнаб осторожно повернулась ко мне и прижала палец к губам: я не должна произносить ни слова, иначе они догадаются, что я англичанка. У меня не хватило времени даже на то, чтобы кивнуть ей, – покрытые засохшей грязью копыта остановились в нескольких футах от нас.

– Доброе утро вам, леди, – поздоровался предводитель.

Он был в чине капрала, но, к моей радости, это оказался не капрал Хоукинс. К счастью, и ни одного из других я не встречала в Форт-Уильяме и с облегчением расслабила судорожную хватку на ручке корзины.

– Мы сверху заметили мельницу, – заговорил драгун, – и подумали, не удастся ли купить мешок муки.

Он поклонился промежутку между нами, видимо, не зная, кому именно предназначить поклон.

Миссис Макнаб была строга, но любезна.

– Утро доброе, – ответила она. – Но ежели вы насчет муки, то боюсь, что разочаруетесь. Мельничное колесо как раз нынче не работает. Может, заглянете в другой раз?

– Вот как! А что с колесом?

Капрал, невысокий молодой человек крепкого сложения, видимо, заинтересовался неполадкой. Он спустился на самый берег, чтобы взглянуть на колесо. Мельник тем временем высунулся из окна сообщить о сдвигах в состоянии жернова (он это уже делал прежде), но, увидев драгун, немедленно скрылся.

Капрал подозвал одного из солдат. Взобравшись по склону, он велел солдату подставить спину и встал на него. Подтянулся, ухватился обеими руками за край соломенной крыши и кое-как влез на нее. Стоя на крыше, он едва мог дотянуться до края колеса, но все же дотянулся и попробовал сдвинуть его с места. Нагнулся и крикнул мельнику в окно, чтобы тот попытался повернуть жернов вручную.

Я старалась не смотреть на нижнюю часть шлюза. Я не была в достаточной степени знакома с тем, как работает водяная мельница, но боялась, что, если колесо неожиданно повернется, произойдет беда. Как я тут же убедилась, страх мой был не напрасен, потому что миссис Макнаб заговорила с одним из солдат:

– Вы бы сказали вашему начальнику, чтобы он спустился. Не то и мельнице будет худо, да и ему самому тоже. Не стоит соваться в дело, коли в нем не разбираешься.

– Вам не о чем беспокоиться, миссис, – отвечал солдат. – У отца капрала Сильвера собственная мельница в Хэмпшире. То, чего капрал не знает о мельницах, уместится в моем башмаке.

Миссис Макнаб и я обменялись тревожными взглядами. Капрал же, поползав еще по крыше вверх и вниз, покачав и подергав колесо, спустился и подошел к нам. Он сильно вспотел и, прежде чем заговорить с нами, вытер лицо большим грубым платком.

– Я не могу сдвинуть его сверху, а этот дурак мельник, кажется, по-английски ни слова не понимает.

Он поглядел на все еще крепкую, но согнутую старостью фигуру миссис Макнаб, потом на меня и предложил:

– Может, молодая женщина пойдет со мной и поможет поговорить с мельником?

Миссис Макнаб вытянула руку и ухватила меня за рукав.

– Вы уж простите мою невестку, сэр. У нее с мозгами неладно. Как родила мертвенького ребеночка, так и повредилась в уме, уже целый год не разговаривает, ни единого словца не промолвила. А я не могу отойти от нее даже на минуточку, потому как боимся мы, как бы она не утопилась с горя.

Я постаралась выглядеть полной идиоткой, что в моем состоянии оказалось не так уж сложно.

Капрал явно огорчился. Спустился снова к берегу и постоял там, хмуро глядя на воду. Вид у него был примерно такой же, как у Джейми час назад. И причина для этого сходная.

– Ничего не поделаешь, Коллинз, – обратился он к кавалеристу постарше. – Придется нырнуть и разобраться, что там его держит.

Он сбросил красный мундир и принялся расстегивать обшлага рубашки. Я теперь уже с ужасом глянула на миссис Макнаб, она ответила мне тем же. Под мельницей еще можно было дышать, но спрятаться там, конечно, негде.

Я обдумывала, хоть и не слишком оптимистично, возможность изобразить внезапный эпилептический припадок, но тут огромное колесо заскрипело, большая его арка сделала пол-оборота вниз с таким звуком, какой издает подрубленное дерево, замерла на секунду, а потом колесо начало вращаться, и веселые струи воды полетели с черпаков на шлюз.

Капрал перестал разоблачаться и в восторге смотрел на колесо.

– Полюбуйся, Коллинз! Но что же там все-таки мешало?

Как бы в ответ на его вопрос нечто поднялось на верхушку колеса. Мокрая красная тряпка болталась, зацепившись за черпак. Черпак отбросил пенистую струю на шлюз, тряпка сорвалась, и древние подштанники отца Джейми торжественно поплыли по водам мельничного пруда.

Немолодой кавалерист выудил их палкой из воды и почтительно поднес командиру, который снял их с палки с таким видом, словно вынужден был взять в руки дохлую рыбу.

– Гм, – произнес он, критически разглядывая подштанники. – Просто непонятно, откуда это туда попало. Наверное, накрутилось на ось. Чудно, что такая малость может привести к серьезным последствиям, а, Коллинз?

– Да, сэр.

Кавалериста явно не занимали подробности работы шотландской мельницы, но отвечал он вежливо и почтительно.

Повертев тряпку, капрал пожал плечами и принялся вытирать ею перепачканные руки.

– Порядочный лоскут фланели, – сказал он, выжимая промокшие насквозь подштанники. – Пригодится бляшки начищать. Нечто вроде сувенира, а, Коллинз?

Вежливо поклонившись миссис Макнаб и мне, он направился к своему коню.

Едва драгуны скрылись за холмом, плеск воды в пруду возвестил о поднятии из глубин поселившегося там водяного.

Он был совершенно бледный, даже голубоватый, словно каррарский мрамор; зубы выбивали такую дробь, что я не разобрала его первых слов, произнесенных, впрочем, по-гэльски. Но для миссис Макнаб это не представило затруднения, и у почтенной дамы отвисла челюсть. Спохватившись, она тут же закрыла рот и низко присела перед явившимся перед ней лэрдом. Увидав ее, лэрд прекратил продвижение к берегу, вода скромно покрывала его бедра. Он глубоко вздохнул, стиснул зубы, чтобы они не стучали, и сбросил с плеча налипшую ряску.

– Миссис Макнаб, – произнес он, кланяясь своей пожилой арендаторше.

– Сэр, – отозвалась она и присела еще раз. – Какой прекрасный день, не правда ли?

– Немного прохладный, – ответил он и бросил взгляд на меня, но я могла только беспомощно пожать плечами.

– Мы рады, что вы вернулись домой, сэр, и мы надеемся, и я сама, и сыновья, что скоро вы вернетесь навсегда.

– Я тоже на это надеюсь, миссис Макнаб, – любезно проговорил Джейми и снова посмотрел на меня, а я слабо улыбнулась.

Старая леди, не обращая внимания на наше переглядывание, положила на колени изуродованные ревматизмом руки и с достоинством выпрямилась.

– У меня есть маленькая просьба к вашему лэрдству, – начала она. – Не возьмете ли…

– Бабушка Макнаб, – перебил ее Джейми, сделав полшага вперед, – я сделаю для вас все, что хотите, только отдайте мне рубашку, пока я не распался на части от холода.