Русский проснулся в Ла-Бреоте и больше не спал. Экспресс Гавр – Париж был заполнен до отказа. Мегрэ и его спутник остались стоять в коридоре у входа в купе, глядя на проплывающий за окнами туманный пейзаж, постепенно исчезающий в темноте.

Мужчину в тренчкоте, казалось, совершенно не беспокоило присутствие полицейского. На вокзале Сен-Лазар он даже не воспользовался сутолокой, чтобы сбежать.

Наоборот, он медленно, никуда не торопясь, спустился по большой лестнице; заметив, что его пачка сигарет вымокла, купил другую в табачном киоске вокзала и собрался уже было войти в буфет. Передумав, он пошел вдоль тротуара, еле волоча ноги. На него тяжело было смотреть, настолько весь его вид выражал полную отрешенность, одну из тех стадий уныния, когда уже не хочется ни на что реагировать.

От Сен-Лазара до Отеля-де-Виль путь неблизкий. Нужно пересечь весь центр города, а в районе шести-семи часов вечера тротуары заполняются толпами прохожих и по улицам, словно кровь по артериям, бежит непрерывный поток машин.

Сутуля худые плечи, туго подпоясав плащ, забрызганный грязью и жиром, в ботинках со стоптанными каблуками, он брел в толпе по освещенным улицам, шатаясь и натыкаясь на прохожих, не останавливаясь и не оглядываясь.

Он выбрал самую короткую дорогу, свернув на улицу 4-го Сентября через Центральный рынок; судя по всему, он бывал здесь не раз.

Так он дошел до парижского «гетто», центром которого была улице Розье, прошел вдоль магазинчиков с вывесками на идише, мимо кошерных мясных лавок, лотков с мацой.

На повороте возле длинного темного прохода, похожего на туннель, какая-то женщина попыталась было взять его за руку, но тут же отпустила, видимо испугавшись его вида. Он, казалось, ее даже не заметил.

Наконец он вынырнул на улицу Сицилийского короля, асимметричную, с множеством тупиков, улочек и кишащих людьми дворов. Половину улицы заселяла еврейская община, половину – польская. Пройдя еще двести метров, мужчина вошел в узкий холл какого-то отеля.

Над входом висела фаянсовая вывеска «У Сицилийского короля».

Ниже можно было увидеть надписи на иврите, польском и еще каких-то других непонятных языках, возможно на русском тоже.

Рядом располагалась стройка, где виднелись развалины дома, которые пришлось подпереть балками.

По-прежнему лил дождь. Но ветер в эти переулки не проникал.

На четвертом этаже отеля кто-то резко захлопнул окно. Мегрэ, не колеблясь, вошел вслед за русским.

В холле не было дверей, только лестница. Между этажами находилось нечто вроде застекленной комнатушки, где за обеденным столом сидела еврейская семья.

Комиссар постучал, но вместо двери открылось только окошко в ней. Запахло прогорклым маслом. Еврей был в черной ермолке. Его тучная жена продолжала есть.

– Что вам нужно?

– Полиция! К вам только что вошел мужчина, как его имя?

Еврей проворчал что-то на своем языке, подошел к письменному столу, вынул из ящика засаленный журнал регистрации и молча просунул в окошко.

В этот момент Мегрэ почувствовал, что за ним кто-то наблюдает с неосвещенной лестничной площадки. Он быстро обернулся и увидел, как в десяти ступеньках от него блеснул чей-то глаз.

– Какой номер?

– Тридцать второй.

Он полистал журнал, прочел:

«Федор Юрович, 28 лет, уроженец Вильно, разнорабочий, и Анна Горскина, 25 лет, уроженка Одессы, безработная».

Еврей вернулся на свое место и снова принялся за еду с видом человека, совесть которого чиста. Мегрэ постучал по стеклу. Мужчина нехотя встал.

– Сколько времени он здесь живет?

– Около трех лет.

– А Анна Горскина?

– Она была здесь еще до него. Года четыре с половиной…

– На что они живут?

– Там написано: он рабочий.

– Да что вы говорите! – бросил Мегрэ таким тоном, что поведение его собеседника тут же изменилось.

– Остальное меня не касается, разве не так? – почти заискивающе произнес он. – Платит он регулярно. Уходит, возвращается, но я ведь не обязан за ним следить…

– К нему кто-нибудь приходит?

– Иногда. У меня более шестидесяти постояльцев, за всеми не уследишь… До тех пор, пока они ведут себя прилично. Впрочем, вы ведь из полиции, должны знать этот отель. Мои регистрационные книги всегда в порядке. Бригадир Вермуйе может вам подтвердить, он приходит сюда каждую неделю…

Вдруг Мегрэ резко обернулся и бросил:

– Спускайтесь, Анна Горскина!

На лестнице раздался легкий шум, затем послышались шаги. Наконец, в полоске света появилась женщина.

Она выглядела старше двадцати пяти лет, указанных в журнале. Вероятно, причиной была ее национальность. Подобно большинству евреек ее возраста, она располнела, однако при этом не утратила былой красоты. Ее темные глаза с невероятно белыми блестящими белками были восхитительны.

Но в остальном облике ощущалась небрежность, которая портила все впечатление. Ее темные нечесаные волосы сальными прядями спадали на шею. Одета она была в поношенный пеньюар, который при ходьбе распахивался так, что выглядывало белье.

Чулки были завернуты над крупными коленями.

– Что вы делали на лестнице?

– Я здесь у себя дома.

Мегрэ сразу понял, с каким типом женщин имеет дело. Вспыльчивая, дерзкая, конфликтная. При первой же возможности она спровоцирует скандал, переполошит весь дом своим пронзительным визгом, бросая ему в лицо самые немыслимые обвинения.

А может, она чувствовала себя неуязвимой? В любом случае Анна Горскина смотрела на врага с вызывающим видом.

– Отправились бы лучше к своему любовнику, ему сейчас нужна ваша помощь.

– Это мое дело.

Хозяин отеля выглядывал из своего окошка, покачивая головой с неодобрительно-удрученным видом, но глаза его при этом смеялись.

– Когда вы в последний раз видели Федора?

– Вчера вечером. Часов в одиннадцать…

Она лгала! Это не вызывало никаких сомнений! Но давить на нее было бессмысленно. Или тогда нужно крепко взять ее за плечи и отвести в камеру предварительного заключения.

– Где он работает?

– Где считает нужным.

Грудь ее вздымалась под небрежно завязанным пеньюаром. На губах застыла презрительная гримаса.

– Что полиции понадобилось от Федора?

На это Мегрэ тихо сказал:

– Поднимайтесь к себе.

– Пойду, когда захочу! Вы мне не указ!

Зачем отвечать, создавая гротескную ситуацию, которая лишь повредит расследованию?

Мегрэ захлопнул журнал регистрации и протянул его хозяину.

– Ну что, все в порядке? – спросил тот, знаком приказав молодой женщине молчать.

Но она осталась стоять до самого конца, подбоченившись с вызывающим видом, и одна часть ее тела находилась в полумраке, а на другую падал свет из комнатушки еврея.

Комиссар снова посмотрел на нее. Она выдержала его взгляд и пробормотала:

– Вы меня не запугаете.

Он пожал плечами и спустился по узкой лестнице, едва помещаясь между побеленными стенами.

На выходе он столкнулся с двумя поляками в рубашках без пристежных воротничков, которые при его появлении отвернулись. На улице было сыро, мостовая блестела в свете фонарей.

Во всех уголках, в каждом темном переулке, в тупиках и узких проходах угадывалась людская жизнь, скрытая и постыдная. Вдоль стен домов мелькали чьи-то тени. В лавках продавались товары неизвестного назначения с диковинными названиями.

А менее чем в сотне метров отсюда – широкие и светлые улицы Риволи и Сент-Антуан с грохочущими трамваями, яркими витринами, постовыми…

Мегрэ схватил за плечо пробегающего мимо парнишку с большими оттопыренными ушами.

– Позови сюда полицейского с площади Сен-Поль.

Но парень лишь испуганно взглянул на него и ответил что-то невразумительное. Судя по всему, он не знал ни слова по-французски!

Комиссар заметил какого-то оборванца и обратился к нему:

– Вот тебе сто су, отнеси эту записку полицейскому с площади Сен-Поль.

Тот все понял. Через десять минут прибыл постовой в форме.

– Позвоните в криминальную полицию и попросите, чтобы мне как можно быстрее прислали инспектора. Желательно Дюфура.

Ему пришлось ждать еще добрых полчаса. Одни люди входили в отель, другие выходили. Но на четвертом этаже во втором окне слева по-прежнему горел свет.

На пороге появилась Анна Горскина. Поверх своего пеньюара она надела зеленоватое пальто и, несмотря на дождь, была в красных сатиновых сандалиях и без шляпы.

Шлепая по лужам, она пересекла улицу. Мегрэ отошел в тень.

Она зашла в лавку, откуда появилась несколько минут спустя, держа в руках бесконечное количество белых пакетиков и две бутылки, и исчезла в глубине отеля.

Наконец прибыл инспектор Дюфур. Ему было тридцать пять лет; он свободно разговаривал на трех языках, что делало его ценным сотрудником, несмотря на его особенность усложнять самые простые ситуации.

Обычное ограбление или карманную кражу он умудрялся превратить в таинственную драму, в которой в итоге запутывался сам.

Но для выполнения конкретных заданий вроде ведения наблюдения или слежки он подходил прекрасно, потому что обладал недюжинным упорством.

Мегрэ сообщил ему приметы Федора Юровича и его любовницы.

– Я пришлю тебе еще полицейского. Если один из них выйдет, ты последуешь за ним, но здесь обязательно должен кто-то остаться. Понятно?

– Это по делу «Северной звезды»? Здесь ведь замешана мафия, правда?

Комиссар предпочел молча уйти. Четверть часа спустя он уже был на набережной Орфевр. Отправив Дюфуру напарника, он склонился над своей печкой, ругая последними словами Жана, которому не удалось растопить ее как следует.

Его влажное пальто висело на вешалке и словно затвердело, сохраняя форму его плеч.

– Моя жена не звонила?

– Звонила утром. Ей сказали, что вы на задании.

Она к этому уже привыкла. Он знал, что может вернуться домой в любое время, а жена лишь поцелует его и пойдет греметь кастрюлями на плите, после чего накормит каким-нибудь ароматным рагу. И только когда он сядет за стол, самое большее, на что она отважится – это спросить его, подперев подбородок ладонями: «Все в порядке?»

Будь то полдень или пять часов утра, его всегда ждала вкусная еда.

– Что Торранс? – спросил он у Жана.

– Он звонил в семь утра.

– Из «Маджестика»?

– Не знаю. Он спросил, уехали вы или нет.

– А потом?

– Перезвонил вечером, в начале шестого. Просил передать, что ждет вас.

Мегрэ за весь день съел всего одну селедку. Он постоял несколько секунд у своей печки, которая уже начала сыто гудеть, потому что он умел разжечь даже самый плохой уголь.

Наконец, тяжело ступая, он направился к шкафу с рукомойником, где также хранились полотенце, зеркало и чемодан. Он вытащил чемодан на середину комнаты, переоделся в чистое белье и сухую одежду, затем нерешительно провел рукой по небритому подбородку.

– Бог с ним!

Он бросил удрученный взгляд на разгоревшийся огонь, поставил рядом с печкой два стула и аккуратно разложил на них мокрую одежду. На столе с предыдущей ночи остался один сэндвич, и он съел его на ходу. В горле пересохло, но пива, к сожалению, не было.

– Если меня будут искать, я в «Маджестике», – сказал он Жану. – Пусть звонят туда.

И он со вздохом облегчения опустился на сиденье подъехавшего такси.