Он все пытался оттолкнуть их, но рука оказалась вялой, бессильной. Он был готов умолять, чтобы его оставили в покое. Или уже умолял? Он не знал. В его голове было столько разных мыслей, что это причиняло боль.

Одна настойчивая мысль преобладала над остальными: ему обязательно должны позволить дойти до конца. До конца чего? Господи, почему людям так сложно понять? До конца!

Но с ним продолжали обращаться как с ребенком или как с больным. Его мнения никто не спрашивал. Но самое обидное, что его положение обсуждали при нем вслух, словно он уже ничего не в состоянии понять. Неужели это все оттого, что он лежал на земле, как большое раздавленное насекомое? Вокруг него были одни ноги! Потом приехала машина «скорой помощи». Он прекрасно понял, что это была машина «скорой помощи», и принялся вырываться. Что же теперь, из-за каждого удара по голове отправляться в больницу?

Он также узнал темные ворота Божонского госпиталя, коридор с электрической лампочкой, свет которой бил прямо в глаза. Люди спокойно ходили взад-вперед, высокий молодой мужчина в белом халате, казалось, с презрением относился ко всему на свете.

Было ясно, что это интерн[13] отделения. Медсестра сбривала Мегрэ волосы на макушке, а интерн рассказывал ей всякие глупости. Он была очень хорошенькая в своем халатике. По тому, как они смотрели друг на друга, Мегрэ подумал, что до его появления здесь они, наверное, занимались любовью.

Мегрэ не смог сдержаться, и его вырвало от запаха эфира.

«Так ему и надо», – подумал он.

Что ему дают пить? Он не хочет пить. Ему надо думать. Разве полицейский на велосипеде не сказал им, что он – тоже полицейский, ведущий важное расследование, конфиденциальное расследование?

Никто ему не верил. Во всем виноват комиссар полиции. Мегрэ не хотел, чтобы его несли на носилках. И почему мадам Мегрэ, торопливо разобрав кровать, расхохоталась?

Он уверен, что она рассмеялась нервным смехом, какого раньше он за ней не замечал. После этого он лежал с закрытыми глазами и слушал, как она ходит по комнате, стараясь не создавать ни малейшего шума.

Мог ли он поступить по-другому? Если бы только ему дали подумать. Ему нужен карандаш и бумага. Все равно, какая бумага, да. Спасибо.

Представим, что вот эта линия – улица Шапталь. Она очень короткая. Так… Сейчас около часа ночи, и на улице никого нет…

Хотя нет, кое-кто есть. Дэдэ за рулем своего автомобиля. Заметьте, что Дэдэ не заглушил мотор. На это может быть две причины. Первая – он остановился на несколько минут. Вторая – он собирается быстро уехать. Машину в прохладную погоду – а в апреле ночи еще холодные – не так просто завести.

Только не надо его перебивать! Итак, линия. Этот маленький квадратик – дом Бальтазаров. Он говорит «Бальтазары», потому что это больше похоже на правду, чем «Жандро». Вся эта история, по сути, связана с семейством Бальтазаров, с деньгами Бальтазаров, с трагедией Бальтазаров.

Если машина Дэдэ стоит на этой улице, значит, на то есть причины. Возможно, он привез графа и теперь должен забрать его.

Это очень важно. Не перебивайте… И не нужно ничего класть ему на голову, и совершенно незачем кипятить воду в кухне. Он очень хорошо слышит, как кипит вода. Здесь все время кипятят воду, и это начинает раздражать, потому что мешает думать.

Интересно, Дэдэ всегда сопровождал графа, когда тот отправлялся к Лиз? Вот что важно знать. Если нет, значит, этот визит в час ночи был особенным и имел определенную цель.

Почему мадам Мегрэ расхохоталась? Что смешного он сказал? Неужели она тоже думает, что он развлекался с девицами?

Это Жюстен Минар спал с Жермен. По всей видимости, она вцепилась в него мертвой хваткой и еще долго будет отравлять ему жизнь. А Кармен? Он ее никогда не видел. Он очень многих людей никогда не видел.

Это несправедливо. Когда проводишь конфиденциальное расследование, у тебя должно быть право встречаться со всеми людьми и видеть их обыденную жизнь.

Пусть ему вернут карандаш. Так, этот квадратик – спальня. Спальня Лиз, разумеется. Бог с ней, с мебелью. Мебель рисовать необязательно. С ней можно запутаться. Только ночной столик, поскольку в его ящике или на нем самом лежит револьвер.

А теперь возможны разные варианты. Лиз была в кровати или еще нет? Ждала она графа или не ждала? Если она уже легла спать, значит, предварительно вынула револьвер из ящика стола.

Не надо давить ему на голову, черт возьми! Совершенно невозможно думать, когда вам давят на голову такой тяжестью.

Как, уже рассвело? Кто это? В комнате какой-то человек, маленький и лысый, он его знает, но не может вспомнить имя. Мадам Мегрэ разговаривает шепотом. Ему в рот засовывают что-то холодное.

Смилуйтесь, господа! Сейчас ему предстоит давать показания в суде, и если он начнет мямлить, Лиз Жандро рассмеется и скажет, что он ничего в этом не понимает, поскольку не является членом клуба Оша.

Нужно сосредоточиться на квадратике. Маленький кружок – это Лиз, ведь в семье только женщины наследуют характер старика Бальтазара, бирюка с авеню дю Буа. Это его собственное мнение, а он, похоже, в этом разбирался.

Тогда почему она бросается к окну, распахивает его и зовет на помощь?

Подождите, месье комиссар… Не забывайте о флейтисте Минаре, потому что он вмешивается в ход событий…

Никто не успевает выйти из дома, когда Минар звонит в дверь. Пока он разговаривает с Луи, с лестницы раздается мужской голос:

«Поторопитесь, Луи!»

И автомобиль Дэдэ трогается с места. Внимание! Он не уезжает совсем. Он объезжает квартал и возвращается. Значит, Дэдэ действительно кого-то ждет.

Когда он вернулся, то просто двигался по улице и наблюдал? Или все же остановился? Сел ли в машину человек, которого он ждал?

Черт побери, его оставят сегодня в покое? Он не хочет больше пить. Хватит уже. Он работает. Вы слышите? Я ра-бо-таю!

Я вос-ста-нав-ли-ваю ход событий!

Ему жарко. Он вырывается. Он не позволит насмехаться над собой. Никому, даже своей жене! Обидно до слез. Ему действительно хочется плакать. Совсем необязательно его так унижать. Если он сидит на тротуаре, это еще не значит, что его следует презирать и высмеивать все, что он говорит.

Ему больше не поручат никаких дел. И это-то давать не хотели. А разве он виноват, что для того, чтобы узнать людей лучше, приходится иногда пить вместе с ними?

– Жюль…

Он отрицательно мотает головой.

– Жюль! Просыпайся…

Чтобы проучить их, он не будет открывать глаза. Он стискивает зубы. У него должен быть суровый вид.

– Жюль, это…

И другой голос произносит:

– Ну что, мой дорогой Мегрэ?

Он забывает о своей клятве. Попытка вынырнуть из забытья похожа на удар головой о потолок, и он машинально подносит руку к голове, наткнувшись на плотную повязку.

– Простите, господин комиссар…

– Это вы меня простите, что разбудил вас.

– Я не спал.

Его жена улыбается и подает из-за спины месье Ле Брета знаки, которых он не понимает.

– Который час?

– Половина одиннадцатого. По прибытии в комиссариат я узнал о происшедшем.

– Они составили рапорт?

Рапорт о нем! Это было унизительно. Он сам обычно составляет рапорты и прекрасно знает, как это делается:

«Этой ночью в одиннадцать часов сорок пять минут мы совершали обход по авеню Ваграм, когда нас позвал некий…»

И дальше:

«…на тротуаре лежал мужчина, представившийся как Мегрэ Жюль-Амеде-Франсуа…»

Комиссар был бодр и свеж, весь в жемчужно-сером с головы до пят, с цветком в петлице. До Мегрэ донесся легкий аромат утреннего портвейна.

– Полиция Северного вокзала успела арестовать их в последнюю минуту.

Надо же! А он о них почти забыл! Ему хочется сказать словами флейтиста: «Это не имеет значения».

Потому что это правда. Главные здесь не Дэдэ, не Люсиль, не, тем более, боксер, который ударил его «тупым предметом по голове», как наверняка указано в рапорте.

Ему неловко лежать в постели перед своим шефом, и он спускает одну ногу с кровати, собираясь встать.

– Нет-нет, лежите.

– Уверяю вас, я прекрасно себя чувствую.

– Врач тоже так считает. И все же вам следует несколько дней отдохнуть.

– Ни за что!

Он понял, что у него попросту хотят забрать дело. Нет, он этого не позволит!

– Успокойтесь, Мегрэ.

– Я спокоен, абсолютно спокоен. И я знаю, что говорю. Я вполне способен передвигаться и выходить на улицу.

– Торопиться ни к чему. Мне понятно ваше нетерпение, но не волнуйтесь, по вашему расследованию будет сделано все, что вы сочтете нужным.

Ле Брет сказал «по вашему расследованию», поскольку сейчас он пришел как лицо неофициальное. Он машинально закурил сигарету и с виноватым видом посмотрел на мадам Мегрэ.

– Не смущайтесь. Мой муж курит трубку с утра до вечера, даже в постели.

– Кстати, дай-ка мне трубку.

– Думаешь, стоит?

– Разве доктор говорил, что мне нельзя курить?

– Нет.

– Тогда в чем дело?

Она сложила на туалетном столике все, что нашла в его карманах. Набив трубку, она протянула ее Мегрэ вместе со спичкой.

– Я вас оставлю, – говорит мадам Мегрэ, направляясь на кухню.

Мегрэ очень хочется вспомнить все, о чем он думал этой ночью. Но в голове – лишь смутные обрывки воспоминаний, и при этом он сознает, что подошел совсем близко к разгадке. Максим Ле Брет сидит на стуле с озабоченным видом. Он становится еще более озабоченным, когда его секретарь медленно произносит между двумя затяжками:

– Граф д’Ансеваль мертв.

– Вы уверены?

– У меня нет доказательств, но я готов в этом поклясться.

– Как он умер?

– Это он получил пулю из револьвера.

– На улице Шапталь?

Мегрэ молча кивнул.

– Вы полагаете, что это Ришар Жандро?..

Вопрос слишком конкретный. Мегрэ пока не готов на него ответить. Он вспоминает о своем квадратике с маленькими крестиками.

– На ночном столике или в его ящике лежал револьвер. Лиз Жандро звала на помощь в окно. Затем ее дернули назад, и раздался выстрел.

– И при чем здесь Дэдэ?

– Он был на улице, за рулем «Дион-Бутона».

– Он признался?

– Это необязательно.

– А женщина?

– Любовница графа, которого все называют просто Бобом. Впрочем, вы это знаете не хуже меня.

Мегрэ очень хотел бы избавиться от этого нелепого тюрбана на голове.

– Где они сейчас? – спросил он в свою очередь.

– Их пока поместили в камеру предварительного заключения.

– Что значит – «пока»?

– На данный момент им инкриминируют только вооруженное нападение на улице. Думаю, им также можно будет предъявить обвинение в ограблении.

– Почему?

– Дэдэ имел при себе сорок девять тысяч франков наличными.

– Он их не украл.

Комиссар, должно быть, догадался, что имеет в виду Мегрэ, поскольку помрачнел еще больше.

– Вы хотите сказать, что ему их дали?

– Да.

– Чтобы он молчал?

– Да. Дэдэ нигде не появлялся весь вчерашний день. Когда он вновь вынырнул на поверхность, если можно так выразиться, он просто сгорал от нетерпения потратить часть денег, распиравших его карманы. В то время как Люсиль оплакивала смерть своего любовника, он отмечал свою нежданную удачу. Я был с ними.

Бедный Ле Брет! Он никак не может освоиться с переменами, происшедшими с Мегрэ. Так обычно бывает с родителями, которые привыкли обращаться со своим ребенком как с маленьким и вдруг видят перед собой взрослого человека с собственными суждениями.

А может… При взгляде на комиссара у Мегрэ начинает зарождаться смутное подозрение, которое постепенно превращается в уверенность.

Ему поручили это дело только потому, что знали (или, по крайней мере, надеялись), что он ничего не раскопает!

События развивались следующим образом. Месье Ле Брет-Курсель, светский лев, совершенно не хотел, чтобы был нанесен какой-либо вред другому светскому льву, его товарищу по клубу, а также близкой подруге его жены, наследнице дела Бальтазаров.

Проклятый флейтист, кто его просил совать нос не в свое дело!

Разве то, что происходит в высших сферах, в частном особняке на улице Шапталь, должно касаться журналистов, прохожих и даже присяжных, которые в большинстве своем – мелкие лавочники или служащие банков?

Но Ле Брет-комиссар не имеет права уничтожить протокол на глазах у своего секретаря.

«Вы понимаете, мой дорогой Мегрэ…»

Корректность. Никакого скандала. Чрезвычайная осторожность. Лучшие условия для того, чтобы Мегрэ ничего не обнаружил. И через несколько дней его встретили бы со снисходительной улыбкой.

«Ничего страшного, не стоит расстраиваться. Вы сделали все, что смогли. В том, что флейтист оказался лунатиком, спутавшим кошмар с реальностью, вашей вины нет. А теперь – за работу! Обещаю, что следующее серьезное расследование будет поручено именно вам».

И теперь Ле Брет, разумеется, обеспокоен. Кто знает, может, он уже сожалеет о том, что Мегрэ вовремя пригнулся, чтобы смягчить удар? Тогда ему пришлось бы провести в постели гораздо больше дней, а может, даже недель.

Как вообще, черт возьми, этот парень смог все раскопать?

Ле Брет покашливает и произносит вполголоса как можно более безразлично:

– По сути, вы обвиняете Ришара Жандро в убийстве.

– Необязательно его. Могла выстрелить и его сестра. Это также мог сделать Луи. Не забывайте, что флейтист позвонил, а затем долго стучал в дверь, пока ему соизволили открыть, и дворецкий был при полном параде.

Наконец-то проблеск надежды! Каким облегчением было бы для всех, если бы оказалось, что стрелял дворецкий!

– Не кажется ли вам, что последняя гипотеза выглядит намного логичнее?

Ле Брет покраснел под пристальным взглядом Мегрэ и скороговоркой произнес:

– Что касается меня, я бы охотно представил это так…

«Он сказал «охотно», какое удачное слово», – мысленно отметил Мегрэ.

– Мне неизвестно, зачем граф приехал в особняк…

– Это было не в первый раз.

– Да, вы мне уже говорили, и меня это удивило. Боб – настоящий сорвиголова. Его отец, даже когда разорился, все же сохранял остатки достоинства. Он жил в небольшой квартире в Латинском квартале и старательно избегал людей, с которыми был знаком в юности.

– Он работал?

– Нет.

– На что же он жил?

– Продавал по мере необходимости оставшиеся у него вещи: картины, какую-нибудь табакерку или фамильную ценность. Возможно, кто-нибудь из бывших приятелей его отца, приезжавших на охоту в замок, тайком направлял ему небольшие суммы денег. Что касается Боба, то он стал настоящим анархистом. Он специально появляется в самых грязных притонах. Какое-то время он даже работал швейцаром в ресторане «Вуазен», куда устроился только для того, чтобы ставить в неловкое положение друзей семьи, от которых принимал чаевые. В конечном итоге он деградировал до компании Люсиль и Дэдэ. О чем это, бишь, я?

Мегрэ не стал ему помогать.

– Ах да. Без сомнения, он отправился той ночью к Жандро с какой-нибудь неблаговидной целью.

– Почему?

– Потому что был в сопровождении Дэдэ, который поджидал его на улице, не заглушая мотора.

– Однако в доме Боба ждали.

– Откуда вам это известно?

– Разве иначе ему позволили бы подняться в комнату девушки? И почему Луи был полностью одет в час ночи?

– Допустим, его ждали, но это вовсе не означает, что он был желанным гостем. Возможно, он действительно предупредил о своем визите.

– Не забывайте, что дело происходило в спальне.

– Пусть так! Я также допускаю, что Лиз была с ним неосмотрительна. Не нам ее судить.

Так-так!

– Возможно, между ними что-то было. Несмотря ни на что, он остается наследником имени д’Ансеваль, и его предки владели замком, впоследствии выкупленным стариком Бальтазаром, который был всего лишь одним из их крестьян.

– Это могло впечатлить внучку торговца вразнос.

– Почему бы и нет? Можно также допустить, что, узнав о том образе жизни, какой он вел, она захотела его спасти.

Почему Мегрэ чувствовал нарастающее раздражение? У него возникло ощущение, что все его расследование стараются представить в искаженном свете. Ему совершенно не нравился вкрадчивый тон комиссара, словно тот пытался внушить ему свои мысли.

– Существует и другая версия, – мягко произнес Мегрэ.

– Какая?

– Что мадемуазель Жандро-Бальтазар захотела добавить к своему состоянию титул. Владеть замком д’Ансеваль, конечно, приятно. Но, может, она чувствовала себя там самозванкой? Я тоже провел свое детство в замке, где мой отец был управляющим. И я хорошо помню, какие усилия прилагали некоторые нувориши, чтобы их пригласили на охоту.

– Вы намекаете, что она хотела выйти замуж…

– …за Боба д’Ансеваля. Почему бы и нет?

– Не буду оспаривать эту версию, но мне она кажется чересчур смелой.

– Горничная так не считает.

– Вы допросили горничную, несмотря на…

Он чуть было не добавил: «…несмотря на мои рекомендации».

Что означало: «Несмотря на мои указания!»

Он этого не сделал, и Мегрэ продолжил:

– Я ее даже в некотором роде похитил. Она сейчас в двух шагах отсюда.

– Она с вами откровенничала?

– Ей известно немногое. Лишь то, что мадемуазель Жандро во что бы то ни стало решила стать графиней.

Ле Брет как будто смирился. Было очевидно, что ему нелегко допустить мысль о том, что кто-то из его круга может поступать недостойно.

– Допустим. Впрочем, это ничего не меняет. Вы же согласитесь, что Боб мог вести себя по-свински.

– Мы не знаем, что именно произошло в ту ночь в комнате Лиз; известно только, что там в кого-то стреляли.

– Вы приходите к тем же заключениям, что и я. Мужчина ведет себя недостойным образом (а мы знаем, что он на это способен). Брат девушки находится в доме, так же как и дворецкий. Она зовет на помощь. Один из них слышит и бросается наверх. Вне себя от негодования, он хватает револьвер, который, как вы сами говорите, лежит на ночном столике.

Мегрэ одобрительно кивнул. Но лишь для того, чтобы тихонько произнести, вынув изо рта трубку, самую лучшую из всех, что он когда-либо курил:

– Что бы вы сделали на месте этого мужчины? Представьте, что вы стоите с револьвером в руке, «еще дымящимся», как любят писать в газетах. На полу лежит мертвый или серьезно раненный человек.

– Если он ранен, я бы вызвал врача.

– Они его не вызвали.

– Из этого вы делаете вывод, что он был мертв?

Мегрэ продолжил свою мысль, не торопясь, словно подыскивая слова.

– В этот момент кто-то стучится в дверь особняка. Это прохожий, услышавший крики о помощи.

– Представьте себе, мой дорогой Мегрэ, очень неприятно вмешивать в свои дела первого встречного.

– С лестничной площадки кто-то кричит: «Поторопитесь, Луи!» Что это может означать?

Мегрэ едва ли отдавал себе отчет, что теперь он задает направление разговору, и в некотором роде они поменялись ролями, а его шеф при этом испытывает нарастающее замешательство.

– Возможно, человек в тот момент еще не умер. Или с Лиз случился нервный приступ. Не знаю. Думаю, что в такие моменты людей охватывает смятение. Луи вытолкал непрошеного гостя на улицу, ударив кулаком в лицо.

– Зря он это сделал.

– Выходит, они не растерялись. Быстро смекнули, что побитый прохожий наверняка обратится в полицию, а та попросит предоставить объяснения.

– Что вы и сделали.

– У них было мало времени. Они могли бы сами позвонить в полицию и сказать: «Вот что у нас случилось. Это не преступление, а несчастный случай. Мы были вынуждены убить субъекта, который нам угрожал». Думаю, вы поступили бы именно так, господин комиссар?

Насколько поменялась ситуация от того, что он был у себя в спальне, в своей кровати, а не в кабинете комиссара! За обитой дверью шефа он не осмелился бы сказать и половины того, что сказал сейчас. Голова у него просто раскалывалась от боли, но это было неважно. Мадам Мегрэ, находившаяся на кухне, наверное, пришла в ужас, слушая его уверенные речи. В них даже сквозила агрессия.

– Вот так-то, господин комиссар! Этого они как раз и не сделали. А решили поступить следующим образом: сначала унесли тело – или раненого. Не знаю куда, возможно, в одну из комнат над конюшней, поскольку именно их мне не показали.

– Это всего лишь предположение.

– …основанное на том факте, что, когда я пришел, тела уже не было.

– А если Боб ушел сам?

– Тогда у его друга Дэдэ вчера не оказалось бы в кармане пятидесяти тысяч франков, а главное, он не решил бы уехать в Бельгию в компании Люсиль.

– Возможно, вы правы.

– Итак, у наших героев с улицы Шапталь на все про все есть около получаса. За это время они успевают навести порядок в комнате, чтобы убрать малейшие следы преступления. Им в голову пришла почти гениальная идея. Лучший способ опровергнуть показания флейтиста и выдать их за пьяные фантазии – убедить всех, что в указанной комнате в настоящее время никто не живет. В этом обмане было еще одно преимущество. Возможно, у Лиз Жандро, несмотря ни на что, сдали нервы. Показать ее в постели, утверждая, что она спит? Или предъявить ее бодрствующей, чтобы она подтвердила, что ничего не слышала? Это было одинаково рискованно. Поэтому ее запихнули в комнату служанки, по счастливой случайности оказавшейся пустой. Разве какой-то ничтожный тип из комиссариата заметит разницу? Достаточно будет сказать, что ее нет дома, что она уехала в свой замок в Ньевре. Ничего не слышали, ничего не видели. Выстрел? Какой выстрел? Где? Люди, шатающиеся по улицам в час ночи, часто бывают неадекватны. Завтра, при свете дня, кто осмелится обвинить Жандро-Бальтазаров?

– Как вы циничны, Мегрэ.

Вздохнув, Ле Брет поднялся.

– Но, возможно, вы правы. Я сейчас же переговорю с шефом сыскной полиции.

– Думаете, это необходимо?

– Если действительно произошло убийство, в чем вы в итоге меня убедили…

– Господин комиссар! – позвал его Мегрэ смиренным, почти умоляющим голосом.

– Слушаю вас.

– Может быть, подождете хотя бы одни сутки?

– Только что вы почти упрекали меня в том, что я до сих пор бездействовал.

– Я вас уверяю, что уже могу встать. Смотрите.

Несмотря на протестующий жест Ле Брета, он вылез из-под одеяла и встал, чувствуя легкое головокружение, смущаясь, что стоит перед своим шефом в ночной рубашке.

– Это мое первое расследование.

– И я хвалю вас за то усердие, которое…

– Если вы сейчас поставите в известность сыскную полицию, это дело завершит «бригада шефа».

– Возможно. Прежде всего, если Боб был убит, следует найти тело.

– Раз уж он все равно мертв, значит, может и подождать?

Они снова поменялись ролями, и на этот раз комиссар отвернулся, чтобы скрыть улыбку.

Мегрэ, еще недавно такой саркастичный, стоял в ночной рубашке с украшенным красной вышивкой воротом и напоминал большого ребенка, которого собираются лишить обещанной радости.

– Мне не нужна эта штуковина на голове.

Он попытался сорвать с себя повязку.

– Я могу выходить из дома и в состоянии закончить расследование сам. Дайте мне только разрешение допросить Дэдэ и Люсиль, особенно Люсиль. Они уже что-нибудь сказали?

– Сегодня утром, когда дежурный комиссар допрашивал Дэдэ, он спросил: «Жюль жив?» Полагаю, он имел в виду вас.

– Если завтра к этому времени у меня не будет результатов, можете передавать дело в руки сыскной полиции.

Встревоженная мадам Мегрэ приоткрыла дверь и теперь стояла на посту, не сводя глаз с мужа.

В эту минуту в дверь позвонили. Она прошла через комнату, чтобы открыть; на лестничной клетке послышались приглушенные голоса.

Когда она вернулась одна, Мегрэ спросил:

– Кто там?

Она подала ему знак, которого он не понял, но так как он настаивал, ей пришлось сказать:

– Музыкант.

– Ну что ж, мне пора, – сказал Ле Брет. – У меня нет никаких причин отказать вам в вашей просьбе.

– Прошу прощения, господин комиссар. Я бы еще хотел… Учитывая, какой оборот принимают события, а также то, что сыскная полиция все равно это сделает, не могли бы вы мне позволить в случае необходимости обратиться к мадемуазель Жандро?

– Полагаю, что вы оформите все должным образом? И все же будьте осторожны.

Мегрэ сиял. Он услышал, как захлопнулась дверь. Затем, когда он искал свои брюки, в комнату в сопровождении мадам Мегрэ вошел Жюстен Минар. У музыканта был несчастный и встревоженный вид.

– Вы ранены?

– Немного.

– У меня для вас плохая новость.

– Говорите.

– Она сбежала.

Мегрэ еле сдержал смех, настолько забавно выглядел флейтист.

– Когда?

– Вчера вечером, а точнее, этой ночью. Она настояла на том, чтобы пойти со мной в ресторан «Клиши», утверждая, что обожает музыку и хочет послушать, как я играю.

Присутствие мадам Мегрэ приводило флейтиста в замешательство. Она все поняла и снова исчезла на кухне.

– Жермен села на то самое место, где сидели вы, когда приходили ко мне. Я чувствовал себя не в своей тарелке. Поскольку я целый день не появлялся дома и даже не приходил ужинать, я каждую минуту ожидал появления своей жены.

– И она пришла?

– Да.

– Они подрались?

– Это произошло как раз в перерыве между двумя отрывками. Я сел за столик. Жена сорвала с Жермен шляпку и вцепилась ей в волосы.

– Их выставили за дверь?

– Обеих. Я вернулся на эстраду. Оркестр заиграл музыку, чтобы замять скандал. Это как при наводнениях, знаете? Было слышно, что ссора продолжается на улице. После очередного отрывка ко мне подошел хозяин и попросил разобраться с «моим гаремом», как он выразился.

– Они ждали вас на улице?

– Только одна. Моя жена. Она отвела меня домой. Заперла мои ботинки на ключ, чтобы я не смог выйти. И все же я выбрался час назад, позаимствовав ботинки у консьержки. Жермен больше нет в отеле. Она забрала свой чемодан.

В заключение он спросил:

– Каковы теперь наши действия?