Мегрэ обедал, сидя в своем углу в ресторане «Дофин». Это был весьма характерный признак: у него не имелось никакой срочной работы, поэтому он мог бы спокойно отправиться на обед домой. В ресторане, как обычно, несколько инспекторов с набережной Орфевр потягивали аперитивы. Когда Мегрэ направлялся к своему столику – а он всегда садился за один и тот же столик у окна, откуда можно было наблюдать за неспешным бегом Сены, – они провожали его взглядами.

Не говоря ни слова, инспекторы, не входившие в его бригаду, переглянулись. Тяжелая походка, хмурое лицо, мрачная рассеянность комиссара – все, что обычные люди приписали бы плохому настроению, много значили для любого служащего криминальной полиции. И если на их лицах играли легкие улыбки, – которые, впрочем, не могли скрыть глубокого уважения, – то лишь потому, что они точно знали: рано или поздно Мегрэ обнаружит человека, совершившего преступление.

– Телятина с грибами и томатами сегодня хороша?

– Да, месье Мегрэ.

Сам того не осознавая, комиссар посмотрел на официанта так же, как смотрел бы на предполагаемого преступника.

– Пива?

– Полбутылки красного бордо.

В нем взыграл дух противоречия. Если бы ему предложили вино, он бы потребовал пива.

Сегодня комиссар еще не появлялся в конторе. Он посетил Семброна на набережной Межиссери, и этот визит несколько выбил его из колеи.

Перед этим Мегрэ позвонил домой Максу Каплану, где ему ответили, что месье Каплан находится на своей вилле в Антибе, и никому не известно, когда он вернется в Париж.

Входная дверь дома на набережной Межиссери располагалась между двумя магазинчиками, которые продавали птиц, и клетки разных размеров оккупировали большую часть тротуара.

– Месье Семброн? – спросил Мегрэ у консьержки.

– На самом верху. Вы не ошибетесь.

Напрасно комиссар искал лифт: его просто не существовало; пришлось преодолеть шесть этажей пешком. Старое здание, темные и грязные стены. Лестничная площадка последнего этажа освещалась верхним фонарем, слева от двери висел красно-черный шнур, напоминавший пояс от домашнего халата. Мегрэ потянул за него. Где-то внутри квартиры раздался негромкий дребезжащий звук. Затем послышались легкие шаги. Дверь открылась, и Мегрэ увидел неестественно вытянутое, бледное, костлявое лицо, с бесцветной многодневной щетиной и слезящимися глазами.

– Месье Семброн?

– Это я. Пожалуйста, входите.

Короткая фраза была прервана приступом глухого кашля.

– Извините. Мой бронхит…

В помещении стоял отвратительный затхлый запах. Слышалось шипение газовой плиты. На огне кипела вода.

– Комиссар Мегрэ из криминальной полиции…

– Да. Я подозревал, что вы придете. Вы или кто-то из ваших инспекторов.

На столе, покрытом цветастой скатертью из разряда тех, которые можно обнаружить только на блошином рынке, лежала утренняя газета, открытая на странице с сообщением о смерти Луи Турэ.

– Вы собирались обедать?

Около газеты стояла тарелка, стакан воды, подкрашенной вином, кусок хлеба.

– Это подождет.

– Прошу вас, не обращайте на меня внимания.

– В любом случае мое яйцо уже переварилось и стало твердым.

И все же старик отправился за ним. Шипение газа прекратилось.

– Садитесь, пожалуйста, месье комиссар. Будет лучше, если вы снимете пальто. Я вынужден слишком сильно топить, и все из-за моего хронического бронхита.

Он был почти таким же старым, как мать мадемуазель Леоны, но не имел близких, которые могли бы заботиться о нем. Вероятно, никто не приходил к нему в гости в эту убогую квартиру, единственной роскошью которой был великолепный вид на Сену, а далее – на Дворец правосудия и цветочный рынок.

– Как давно вы виделись с месье Луи?

Разговор длился полчаса из-за продолжительных приступов тяжелого кашля и невероятной медлительности, с которой месье Семброн ел вареное яйцо.

И что же в конечном итоге получил Мегрэ? Ничего такого, чего бы уже не знал благодаря консьержке с улицы Бонди или Леоне.

Для Семброна закрытие торгового дома Каплана также стало катастрофой, и он даже не пытался искать другое место. За годы работы ему удалось скопить небольшую сумму, и он полагал, что этих сбережений будет достаточно, чтобы достойно встретить старость. Но после девальвации эта сумма оказалась просто смехотворной, ее хватало лишь на то, чтобы попросту не умереть с голоду; вероятно, вареное яйцо было самой существенной пищей, которую бедняга мог позволить себе за день.

– К счастью, я занимаю это жилье уже сорок лет!

Семброн давно овдовел, а детей у него не было, поэтому он ни минуты не колебался, когда к нему пришел Луи Турэ и попросил денег.

– Он сказал мне, что это вопрос жизни и смерти, и я сразу же почувствовал, что так оно и есть.

Мадемуазель Леона также ссудила месье Луи деньгами.

– Он мне вернул их несколькими месяцами позже.

Но разве в течение этих месяцев в голову бухгалтера не закрадывалась мысль, что месье Луи никогда не вернет одолженную сумму? На что бы в таком случае месье Семброн покупал свое ежедневное яйцо?

– Он часто заходил к вам?

– Два или три раза. Первый раз, когда принес деньги. Он подарил мне пенковую трубку.

Старик взял трубку с этажерки. Вероятно, табак он тоже экономил.

– Как давно вы его видели?

– В последний раз это случилось три недели тому назад, на скамейке бульвара Бон-Нувель.

Старого бухгалтера по-прежнему привлекал район, где он проработал всю жизнь, и время от времени он отправлялся в паломничество по любимым местам.

– Вы поговорили с ним?

– Я присел рядом. Месье Луи хотел угостить меня стаканчиком в соседнем кафе, но я отказался. Светило солнце. Мы болтали, глядя на прохожих.

– На нем были желтые ботинки?

– Я не обратил внимания на его ботинки. Мне было не до этого.

– Он рассказал вам, чем занимается?

Месье Семброн покачал головой. Та же застенчивость, что и у мадемуазель Леоны. Мегрэ подумал, что понимает их. Комиссар начал симпатизировать месье Луи, которого видел только мертвым, с удивленным лицом.

– Как вы расстались?

– Мне показалось, что вокруг скамейки кто-то бродит и подает знаки моему собеседнику.

– Мужчина?

– Да. Среднего возраста.

– На кого он был похож?

– На любого другого мужчину, который может присесть на скамью в том районе. В конечном итоге он и уселся на нее, но не заговорил с нами. Я откланялся. Когда я обернулся, они уже разговаривали.

– Их беседа выглядела дружеской?

– Не сказал бы, что они ссорились.

Вот и все. Мегрэ спустился по лестнице, раздумывая, ехать ли ему домой, и в конце концов решил пообедать в своем излюбленном уголке ресторана «Дофин».

Все вокруг казалось серым. Сена лишилась обычных красок. Комиссар заказал к кофе еще рюмку кальвадоса, после чего отправился на набережную Орфевр, где в кабинете его ожидал целый ворох бумаг. Чуть позже позвонил судья Комельо.

– Что вы думаете о деле Турэ? Сегодня утром прокурор поручил его мне, сообщив, что расследованием занимаетесь вы. Я полагаю, это убийство с целью ограбления?

Мегрэ предпочел что-то проворчать в ответ, не сказав ни да, ни нет.

– Семья требует тело. Я не хотел ничего предпринимать без вашего согласия. Вам оно еще нужно?

– Доктор Поль осмотрел труп?

– Он только что представил мне телефонный отчет. Подробное письменное заключение будет сегодня вечером. Нож вошел в левый желудочек, смерть наступила почти мгновенно.

– Никаких других следов? Ранения или удары?..

– Ничего.

– Я не вижу причин, чтобы тело нельзя было отдать семье. Я лишь хотел бы, чтобы всю одежду покойного передали в лабораторию.

– Ладно. Держите меня в курсе дела.

Судья Комельо редко бывал таким благодушным. Вероятно, его хорошее настроение было вызвано тем, что пресса почти не уделила внимания этому делу, и чиновник сделал вывод, что речь идет об убийстве с целью ограбления. А подобные преступления его не интересовали; они вообще никого не интересовали.

Мегрэ помешал угли в печи, набил трубку и около часа потратил на административную работу, комментируя одни бумаги, подписывая другие и делая необходимые телефонные звонки.

– Я могу войти, патрон?

Сантони, как обычно, одетый с иголочки, источал резкий запах одеколона. Коллеги не раз подшучивали над ним:

– Ты благоухаешь, как девица!

Инспектор был оживлен.

– Я полагаю, что напал на след.

Мегрэ равнодушно взглянул на подчиненного. Вид у него по-прежнему был мрачным.

– Прежде всего я хочу сообщить вам, что контора «Жебер и Башелье», в которой работает наша малышка, занимается взиманием долгов по распискам. Не слишком-то солидная фирма. На самом деле они почти задаром выкупают долговые расписки, по которым кредиторы уже отчаялись что-либо получить, и трясут должников. Не столько конторская работа, сколько постоянное посещение «клиентов». Поэтому мадемуазель Турэ бывает на улице Риволи лишь утром, а после полудня ходит по домам.

– Понимаю.

– В основном это простые люди. Те, кто позволяют себя запугать и заканчивают тем, что выкладывают денежки. Я не видел ее начальства. Я ждал снаружи, у входа, старался, чтобы Моника меня не заметила. В полдень по секрету переговорил с ее коллегой, дамой не первой молодости, которая, судя по всему, недолюбливает мадемуазель Турэ.

– Каков результат?

– У нашей Моники есть парень.

– Ты узнал имя?

– Именно к этому я и веду, патрон. Они познакомились приблизительно четыре месяца тому назад, и теперь каждый день вместе обедают в дешевом ресторане на бульваре Севастополь. Он еще совсем молод, ему едва исполнилось девятнадцать. Работает продавцом в большом книжном магазине на бульваре Сен-Мишель.

Мегрэ перебирал курительные трубки, разложенные на столе; не закончив курить первую, принялся набивать вторую.

– Парня зовут Альбер Жорис. Я хотел посмотреть, как он выглядит, поэтому направился к ресторанчику. Там оказалась такая сутолока! Наконец-то я обнаружил Монику, но она сидела за столиком в полном одиночестве. Тогда я устроился в дальнем углу (надо отметить, там отвратительно кормят). Девушка явно нервничала и постоянно поглядывала в сторону двери.

– Он не пришел?

– Нет. Она растягивала трапезу так долго, как только могла. В подобных заведениях обслуживают очень быстро и не любят, когда посетители засиживаются. В конце концов она была вынуждена выйти из ресторана, но еще около четверти часа бродила по улице неподалеку.

– А потом?

– Она направилась к бульвару Сен-Мишель и была настолько озабочена, что не заметила меня, когда я пошел следом. Вы должны помнить этот магазин, он расположен на углу улицы, а коробки с книгами стоят прямо на тротуаре.

– Да, я помню.

– Девушка вошла внутрь, обратилась к одному из продавцов, который отослал ее к кассе. Я мог видеть, как Моника что-то спрашивает, и вид у нее при этом был разочарованный. В конечном итоге она ушла.

– Ты не последовал за ней?

– Я подумал, что следует заняться молодым человеком. Я вошел в книжный магазин и, в свою очередь, спросил у заведующего, знает ли он некоего Альбера Жориса. Он ответил, что знает, но тот работает только по утрам. Я удивился, и тогда заведующий объяснил мне, что они часто нанимают студентов, которые не могут трудиться полный рабочий день.

– Жорис оказался студентом?

– Подождите. Я решил узнать, как долго он работает в книжном магазине. Пришлось сверяться с документами. Парень поступил на службу немногим больше года назад. Вначале он трудился весь день. Затем, приблизительно три месяца тому, сообщил, что намерен заняться изучением права, поэтому будет приходить только утром.

– Ты раздобыл его адрес?

– Он живет вместе с родителями на авеню Шатийон, почти напротив церкви Монруж. Я еще не закончил. Сегодня Альбер Жорис не появлялся на бульваре Сен-Мишель. Прежде с ним такое случалось всего дважды или трижды, и каждый раз он звонил, чтобы предупредить. Сегодня он этого не сделал.

– А вчера он работал?

– Да. Я подумал, что вас это заинтересует, взял такси и поехал на авеню Шатийон. Его родители выглядят достойными людьми, живут в очень чистой квартире на четвертом этаже. Когда я пришел, его мать гладила белье.

– Ты сообщил, что служишь в полиции?

– Нет. Я представился приятелем их сына и сказал, что мне срочно надо его увидеть…

– И она послала тебя в книжный магазин?

– Вы угадали. Она ничего не подозревает. Альбер ушел из дома утром, как обычно, в четверть девятого. Она никогда ничего не слышала ни о каких занятиях юриспруденцией. Ее муж – простой служащий на фирме, торгующей тканями, которая расположена на улице Виктуар. Они не настолько богаты, чтобы оплачивать учебу сына.

– И как же ты поступил?

– Я сказал, что, по всей видимости, мне нужен совершенно другой Жорис. Спросил у хозяйки дома, есть ли у нее фотография сына. Она продемонстрировала мне одну, стоящую на буфете в столовой. Хорошая женщина, ничего не заподозрила. Все, что ее волновало, – это как бы не остыл утюг или не сгорело белье. Я продолжал заговаривать ей зубы…

Мегрэ ничего не сказал, не проявил никакого энтузиазма. Сразу чувствовалось, что Сантони – новичок в бригаде. Все, о чем он говорил, и даже его тон, нисколечко не вязалось с характером Мегрэ и его сотрудников.

– Уходя, я постарался сделать так, чтобы она ничего не заметила…

Комиссар протянул руку.

– Давай.

Черт возьми, он отлично знал, что Сантони стащил фотографию. На снимке был запечатлен худой, нервный молодой человек с длинными волосами. Среди женщин такие слывут красавцами и отлично это осознают.

– Это все?

– Поглядим, вернется ли он сегодня вечером домой?

Мегрэ вздохнул:

– Да, поглядим.

– Вы недовольны?

– Доволен.

Зачем что-то говорить? Сантони вел себя точно так, как и все остальные. Когда инспектор переходит из одной бригады в другую, всегда случается одно и то же.

– Я не стал следить за девушкой, потому что знаю, где ее найти. Каждый день в половине шестого или самое позднее без четверти шесть она возвращается в контору, чтобы сдать собранные суммы и составить отчет. Может быть, вы хотите, чтобы я отправился туда?

Мегрэ колебался; он чуть было не сказал подчиненному, чтобы тот вообще больше ничем не занимался. Но комиссар понимал, что это будет несправедливо, ведь инспектор старался изо всех сил.

– Убедись, что она вернулась в контору, а затем села в поезд.

– Возможно, ее возлюбленный к ней присоединится?

– Возможно. Когда он обычно возвращается домой к родителям?

– Они ужинают в семь часов вечера. В это время он всегда бывает дома, даже если потом ему случается уйти.

– Полагаю, у них нет телефона?

– Нет.

– У консьержки тоже?

– Не думаю. Этот дом не производит впечатления телефонизированного здания. Но я сейчас уточню.

Сантони взял справочник.

– Отправляйся туда после половины восьмого и расспроси консьержку. Фотографию оставь мне.

Уж коли Сантони взял снимок, то его следовало сохранить. Он еще мог пригодиться.

– Вы будете в своем кабинете?

– Я не знаю, где буду, но ты оставайся в контакте с набережной Орфевр.

– А чем мне сейчас заняться? У меня еще почти два часа до того, как Моника появится на улице Риволи.

– Спустись в бригаду, занимающуюся меблированными комнатами. Возможно, у них имеется карточка с именем Луи Турэ.

– Вы думаете, что он снимал комнату в городе?

– А как ты считаешь, где он оставлял желтые ботинки и разноцветный галстук, прежде чем вернуться домой?

– Вы правы.

Два часа тому назад фотография месье Луи появилась в послеобеденных газетах. Это был небольшой снимок, размещенный в углу страницы с пометкой:

«Луи Турэ, убит вчера после полудня в тупике близ бульвара Сен-Мартен. Полиция идет по следу».

Это не соответствовало действительности, но газетчики всегда добавляют подобную фразу. Самое странное заключалось в том, что до сих пор в кабинете комиссара не раздалось ни единого телефонного звонка по этому поводу. А в глубине души Мегрэ надеялся именно на это, из-за чего вернулся на набережную Орфевр и теперь убивал время, заканчивая текущие дела.

Почти всегда в подобных случаях люди считают (порой ошибочно, порой – нет), что опознали жертву. Или же что они видели подозрительную личность, бродившую вокруг места преступления. Большая часть подобных утверждений не выдерживает проверки. Но иногда случается, что именно благодаря им удается установить истину.

Уже три года месье Луи, как называли его бывшие коллеги и консьержка с улицы Бонди, каждое утро уезжал поездом из Жювизи и каждый вечер возвращался туда. Из дому он брал с собой обед, завернутый в вощеную бумагу, и так поступал всю жизнь.

Что он делал после того, как выходил из поезда на Лионском вокзале? Это оставалось тайной.

Понятно, что первые месяцы он, скорее всего, безуспешно искал новую работу. Как и другие безработные, он должен был стоять в очередях у дверей издательств, чтобы после получения свежей газеты отправиться по тому или иному адресу, указанному в объявлении. Возможно, он пытался продавать пылесосы, переходя от дома к дому?

Месье Турэ явно не преуспел в этом занятии, потому что был вынужден занимать деньги у мадемуазель Леоны и у старого бухгалтера.

Затем на несколько месяцев его следы терялись. Месье Луи не только должен был найти зарплату не меньше, чем у Каплана, но еще и расплатиться с кредиторами.

Между тем все это время он каждый вечер возвращался домой как ни в чем не бывало, делая вид, что он весь день трудился, как и прежде.

Его жена ничего не подозревала. Дочь тоже. А также обе его свояченицы. И оба свояка, которые работали на железной дороге.

И вот однажды он пришел на улицу Клинянкур с деньгами, которые был должен мадемуазель Леоне, с подарком для нее и сладостями для ее старой матери.

И это не считая желтых ботинок на ногах!

Существовала ли связь между желтыми ботинками и тем интересом, который Мегрэ испытывал к покойному? Комиссар не хотел признаваться в этом даже самому себе. Все дело в том, что долгие годы он тайно мечтал о ботинках «цвета детской неожиданности». Они были так же модны, как и короткие серо-бежевые пальто.

Почти сразу после женитьбы Мегрэ решился купить желтые ботинки, но, войдя в магазин, находящийся на бульваре Сен-Мартен напротив театра Амбигю, почувствовал, что краснеет. Он не осмелился надеть их сразу, а когда развернул пакет перед женой, мадам Мегрэ несколько натянуто рассмеялась.

– Ты собираешься это носить?

Он так никогда их и не надевал. Мадам Мегрэ сама сдала ботинки обратно в магазин, сказав, что у мужа от них болят ноги.

Луи Турэ тоже купил себе желтые ботинки, и Мегрэ счел это особым знаком, символом.

Прежде всего символом освобождения, и комиссар готов был поклясться, что, надевая эти замечательные ботинки, бывший кладовщик чувствовал себя свободным человеком. Это значило, что до тех пор, пока он снова не переобулся в обычные черные башмаки, жена, свояченицы и свояки не имеют над ним никакой власти.

Был в этом поступке и другой скрытый смысл. Мегрэ купил свои желтые ботинки после того, как комиссар района Сен-Жорж, где он в то время работал, сообщил молодому полицейскому, что ему увеличили заработную плату на десять франков в месяц, на десять полноценных франков той эпохи!

Должно быть, месье Луи тоже ощутил себя богачом с карманами, набитыми деньгами. Именно поэтому он подарил пенковую трубку старому бухгалтеру, отблагодарил людей, которые поверили ему. Внезапно он получил возможность время от времени навещать их, в основном мадемуазель Леону. Также совершенно неожиданно он нанес визит консьержке с улицы Бонди.

Но почему он не сказал им, чем занимается?

И вот однажды в одиннадцать часов утра консьержка заметила месье Луи, сидящего на скамейке на бульваре Сен-Мартен.

Она не решилась обратиться к нему и поскорее ушла, чтобы мужчина не заметил ее. Мегрэ отлично понимал пожилую женщину. Понимал, что ее поразило: скамейка. Такой человек, как месье Луи, всю жизнь работавший по десять часов в день, беззаботно рассиживается на скамейке! Не в воскресный день! Не после рабочего дня! В одиннадцать часов утра, в самый разгар трудовой деятельности во всех конторах и магазинах.

Не так давно месье Семброн тоже повстречал своего бывшего коллегу, и снова на пресловутой скамейке. На сей раз на бульваре Бон-Нувель, в двух шагах от бульвара Сен-Мартен и улицы Бонди.

Это случилось во второй половине дня, но месье Семброн не был столь щепетилен, как консьержка. Хотя, возможно, Луи Турэ заметил его первым?

Бывший служащий склада назначил кому-то встречу? Кто был тот человек, который бродил вокруг скамьи, ожидая приглашения подсесть?

Месье Семброн не смог его описать, ведь он не приглядывался к незнакомцу. Тем не менее он сообщил нечто важное: «Он похож на любого другого мужчину, который может присесть на скамью в том районе».

Один из этих типов без определенного рода занятий, которые убивают время, сидя на скамейках бульваров и рассеянно созерцая прохожих. Завсегдатаи района Сен-Мартен нисколько не походят на посетителей других скверов или некоторых парков, например парка Монсури, в котором чаще всего проводят время рантье, проживающие где-то поблизости.

Рантье никогда не усядутся на бульваре Сен-Мартен; в крайнем случае они расположатся на террасе кафе.

С одной стороны – желтые ботинки; с другой стороны – скамейка. И две эти вещи никак не соединялись в голове комиссара.

Но больше всего Мегрэ смущал тот факт, что в половине пятого вечера, в дождливую и сумрачную погоду бывший кладовщик зачем-то направился в тупик, где ему совершенно нечего было делать. При этом некто бесшумно последовал за ним и всадил бедняге нож между лопаток – и все это в десяти метрах от толпы, заполонившей тротуары. Фотография месье Турэ появилась в газетах, но никто не звонил в полицию. Мегрэ продолжал просматривать отчеты, подписывать административные формуляры. За окном начало смеркаться; комиссар был вынужден зажечь лампу. Взглянув на каминные часы, показывающие три часа, он поднялся и снял с вешалки свое тяжелое пальто.

Прежде чем уехать, Мегрэ приоткрыл дверь в комнату инспекторов.

– Я вернусь через час или два.

Не было необходимости вызывать машину. В конце набережной комиссар запрыгнул на подножку автобуса и уже несколькими минутами позже оказался на углу бульвара Севастополь и Больших бульваров.

Накануне в такое же время Луи Турэ был еще жив, он бродил по этому району, и у него оставалось еще несколько часов до того, как он должен был сменить желтые ботинки на черные и направиться к Лионскому вокзалу, чтобы вернуться в Жювизи.

Плотная толпа заполнила улицы. На каждом перекрестке приходилось останавливаться и ждать, чтобы вместе с многочисленными прохожими перейти дорогу, следуя сигналам светофора.

«Вероятно, это та самая скамейка», – подумал Мегрэ, заметив скамью на другой стороне бульвара Бон-Нувель.

Она оказалась совершенно пустой, но вокруг валялась смятая промасленная бумага, в которую, комиссар готов был поспорить, заворачивали колбасу.

На углу улицы Сен-Мартен стояли девицы легкого поведения. Несколько проституток сидели в маленьком баре, где четверо мужчин играли в карты вокруг низкого столика.

Мегрэ узнал силуэт мужчины, примостившегося у барной стойки, – это был инспектор Нёвё. Комиссар замедлил шаг, и одна из девиц решила, что он остановился ради нее. Мегрэ рассеянно покачал головой.

Если Нёвё обосновался в баре, то он уже, скорее всего, покончил с опросом свидетелей. Ведь он работал в этом районе и знал многих его обитателей.

– Как дела? – поинтересовался Мегрэ, заходя в бистро.

– Решили сами взглянуть?

– Точнее, немного прогуляться.

– Я брожу здесь с восьми часов утра. Опросил человек пятьсот.

– Ты нашел заведение, где он обедал?

– Как вы узнали?

– Я не сомневался, что он обедает где-то поблизости, наверняка в одном и том же месте.

– Вон там… – Нёвё указал на небольшой, с виду весьма респектабельный ресторанчик. – У него там даже было свое полотенце.

– И что они говорят?

– Официантка, которая обслуживала месье Турэ (он всегда садился за ее столик рядом со стойкой), оказалась внушительной брюнеткой с растительностью на подбородке. Знаете, как она его называла?

Как будто комиссар мог это знать!

– «Мой малыш»… Именно так она и сказала. «Ну, мой малыш, что вы собираетесь заказать сегодня?» Она уверяет, что он был всегда всем доволен, болтал с ней о том о сем. Но никогда не пытался приударить. У официанток в этом ресторане есть двухчасовой перерыв между обедом и ужином. Выходя из заведения около трех часов, довольно часто она видела месье Луи, сидящего на скамейке. Каждый раз он махал ей рукой. Однажды официантка между прочим заметила: «Надо же, мой малыш, вы не производите впечатления человека, утруждающего себя работой!» Он ответил, что работает по ночам.

– Она ему поверила?

– Да. Кажется, она его обожает.

– Она видела газету?

– Нет. О том, что месье Турэ убили, она узнала от меня. Не могла в это поверить. Ресторан не слишком дорогой, но и не дешевый. Каждый полдень месье Луи заказывал полбутылки старого вина.

– Кто-нибудь еще видел его в этом районе?

– К настоящему времени таких наберется десяток. Одна из проституток, ошивающихся на углу, утверждает, что встречала его почти каждый день. Когда она увидела Турэ впервые, то попыталась предложить ему свои услуги. Он сказал «нет», но сделал это очень деликатно, совершенно не важничая; после этого всякий раз, когда они виделись, девица бросала ему: «Может быть, сегодня?» Это веселило их обоих. Когда проститутка удалялась с клиентом, месье Турэ ей подмигивал.

– Он никогда не уединялся с кем-то из них?

– Нет.

– Они видели его с женщиной?

– Не они. Один из продавцов ювелирного магазина.

– Ювелирного магазина, рядом с которым его убили?

– Да. Когда я показал фотографию продавцам и продавщицам, один мужчина его узнал. «Именно этот человек купил у нас кольцо на прошлой неделе!» – воскликнул он.

– Месье Луи приходил в сопровождении молодой женщины?

– Не очень молодой. Продавец не обратил на нее особого внимания, так как решил, что они женаты. Он только заметил, что на шее у дамы была чернобурка и цепочка с кулоном в виде цветка клевера с четырьмя лепестками. «У нас продаются точно такие же».

– Кольцо оказалось дорогим?

– Позолоченное с искусственным бриллиантом.

– Он что-нибудь еще добавил?

– Они беседовали как обычная семейная чета. Продавец не запомнил, о чем. Ничего интересного.

– Он смог бы ее узнать?

– Не уверен. Она была одета во все черное, носила перчатки. Одну из них чуть не забыла на прилавке после того, как примеряла кольцо. За перчаткой вернулся месье Луи. Женщина ждала его около двери. Она выше его ростом. Это стало заметно, когда на улице месье Турэ взял ее под руку и они направились к площади Республики.

– Больше ничего?

– У меня было не так уж много времени. Я начал сверху, от улицы Монмартр, но не добился там никаких результатов… Да, совсем забыл! Вам знаком продавец вафель с улицы Луны?

На этой улице выпекали вафли практически на свежем воздухе, в крошечной не застекленной лавочке: такие можно встретить на ярмарках, когда каждый прохожий еще издали ощущает сладкий аромат выпечки.

– Продавец сразу же вспомнил месье Луи. Оказывается, он частенько заходил за вафлями, причем всегда покупал три, но не ел их прямо на месте, а уносил с собой.

Свежие вафли были огромными. Реклама утверждала, что это самые большие вафли в Париже, и казалось маловероятным, что после обильного обеда щуплый месье Луи был способен съесть сразу три штуки.

Он не походил на человека, который станет жевать вафли, сидя на скамейке. Возможно, он делил их с женщиной, которой купил кольцо? В таком случае она должна жить где-то поблизости. А быть может, вафли предназначались знакомому покойного, тому, которого заметил месье Семброн?

– Мне продолжать?

– Конечно.

Мегрэ страдал. Как бы он хотел заниматься опросом лично, как в те времена, когда был простым инспектором!

– Вы сейчас куда, патрон?

– Пойду взглянуть на место преступления.

Комиссар ни на что не надеялся. Просто он оказался в ста метрах от того места, где убили месье Луи, и хотел на него посмотреть. Время почти совпадало. Но сегодня исчез туман. Тем не менее переулок казался непроглядно темным, особенно на фоне ярких витрин ювелирного магазина.

Вафли напомнили Мегрэ о ярмарке, и в какую-то секунду у него возникла мысль, что Турэ привела в тупик малая нужда. Но туалет, расположенный прямо напротив переулка, заставил его отказаться от столь малоправдоподобного предположения.

– Если бы я только мог разыскать женщину! – вздыхал Нёвё, у которого от всей этой непрерывной беготни наверняка болели ноги.

Мегрэ, однако, предпочел бы разыскать мужчину, который подсел к месье Луи во время его разговора со старым бухгалтером. Именно поэтому он внимательно рассматривал каждую скамейку. На одной из них расположился старый клошар[15], прихлебывавший красное вино из полупустой бутыли, но речь точно шла не о нем. Иначе месье Семброн так и сказал бы: «Клошар».

Чуть подальше полная провинциалка ждала, когда ее муж выйдет из туалета. Она воспользовалась случаем, чтобы отдохнули ее отекшие ноги.

– На твоем месте я бы меньше занимался магазинами и сосредоточился на людях, сидящих на скамейках.

В начале своей карьеры Мегрэ много дежурил в общественных местах и знал, что у каждой скамьи есть свои завсегдатаи, которые оккупируют ее в одно и то же время дня.

Прохожие их почти не замечают. Редко кто разглядывает людей, сидящих на скамейках. Но завсегдатаи всегда знакомы друг с другом. Разве не случилась однажды показательная история, когда в ожидании приема у дантиста мадам Мегрэ разговорилась с матерью маленького мальчика на скамейке сквера Антверпен и, сама того не подозревая, вышла на след убийцы?

– Вы же не хотите, чтобы я устроил облаву?

– Ни в коем случае! Просто садитесь на скамейки и завязывайте знакомства.

– Хорошо, патрон, – вздохнул Нёвё. Подобная перспектива совершенно не прельщала инспектора: он предпочел бы еще походить.

Нёвё и не подозревал, как сильно комиссар хотел оказаться на его месте.