Мегрэ не стоило труда запомнить дату, ведь это был день рождения его свояченицы – 19 октября. К тому же преступление пришлось на понедельник, а на набережной Орфевр давно подметили, что убийства по понедельникам – явление редкое. И наконец, это было первое расследование в текущем году, которое можно было бы назвать «расследованием с зимним привкусом».

Все воскресенье шел дождь, мелкий и холодный; черные влажные крыши и мостовые тускло поблескивали, желтоватый туман, казалось, просачивался в квартиру сквозь щели в окнах. Было так сыро, что мадам Мегрэ сказала:

– Мне бы следовало задуматься о том, чтобы уплотнить оконные рамы.

Каждую осень в течение последних пяти лет Мегрэ обещал себе, что заделает щели в ближайшие выходные.

– Будет лучше, если ты наденешь теплое пальто.

– А где оно?

– Я поищу.

В половине девятого утра на улице было так темно, что свет в квартире не выключали. Пальто Мегрэ пахло нафталином.

Дождь прекратился. Во всяком случае он не был заметен, но мостовые по-прежнему оставались мокрыми, а после того, как по ним прошлись толпы прохожих, покрылись еще и липкой грязью. К четырем часам пополудни, еще до наступления сумерек, тот же желтоватый туман снова окутал Париж, размывая свет уличных фонарей и витрин.

Когда зазвонил телефон, в кабинете не оказалось ни Люка, ни Жанвье, ни малыша Лапуэнта. На звонок ответил корсиканец Сантони, новичок в бригаде; до этого итальянец десять лет работал в отделе, занимающемся игорным бизнесом, а затем – в полиции нравов.

– Это инспектор Нёвё, III округ, патрон. Хочет поговорить с вами лично. Кажется, что-то срочное.

Мегрэ взял трубку:

– Слушаю, старина.

– Я звоню вам из бистро на бульваре Сен-Мартен. Тут обнаружен какой-то тип, убитый ударом ножа.

– На бульваре?

– Нет. Не совсем. В прилегающем тупике.

Нёвё, не первый год служивший в полиции, сразу же догадался, о чем думает Мегрэ. Поножовщина в отнюдь не респектабельном квартале – что здесь может быть интересного? Обычная пьяная драка. Или, возможно, сведение счетов между местными молодчиками, испанцами или выходцами из Магриба.

Поэтому Нёвё поспешил добавить:

– Дело кажется мне не совсем обычным. Думаю, вам лучше приехать. Это между большим ювелирным магазином и лавкой, торгующей искусственными цветами.

– Я приеду.

Комиссар впервые взял с собой на место преступления Сантони. В маленьком черном автомобиле криминальной полиции Мегрэ почувствовал себя неуютно, главным образом из-за одеколона инспектора. Ко всему прочему Сантони носил каблуки, так как был невысокого роста, на безымянном пальце – большой желтый бриллиант, наверняка фальшивый, а волосы его были напомажены.

Черные силуэты прохожих сливались с темными улицами, подошвы хлюпали по грязи мостовых. На тротуаре бульвара Сен-Мартен столпилось около тридцати зевак, двое полицейских в форме не пускали их к месту происшествия. Нёвё, ожидавший Мегрэ, открыл дверь машины.

– Я попросил врача остаться до вашего приезда.

Наступило то время дня, когда в самой густонаселенной части Больших бульваров царило наибольшее оживление. Стрелки светящихся часов, расположенных над входом в большой ювелирный магазин, показывали двадцать минут шестого. В лавке искусственных цветов была освещена только одна витрина, настолько бесцветная и пыльная, что казалось сомнительным, будто сюда вообще кто-нибудь заходит.

Между двумя магазинами находился проход во дворик, каких много в этом районе. Этот крошечный переулок был таким узким, что его трудно было сразу заметить. Освещение отсутствовало.

Нёвё указывал Мегрэ дорогу. Пройдя три-четыре метра по проходу, они обнаружили группу людей, ожидавших прибытия комиссара. У двоих были электрические фонарики. Чтобы рассмотреть лица присутствующих, следовало приблизиться к ним вплотную. Здесь было холоднее, чем на бульваре: по переулку гулял сильный сквозняк. Пес, которого тщетно пытались отогнать полицейские, крутился под ногами.

На земле, у покрытой влагой стены, лежал мужчина: одна рука прижата к туловищу, другая, с бледной кистью, почти перегородила проход.

– Мертв?

Районный врач кивнул:

– Скорее всего, смерть была мгновенной.

Будто в подтверждение его слов луч света от электрического фонаря прошелся по телу убитого и задержался на торчащем из раны ноже. Другой фонарь осветил повернутое в профиль лицо мужчины, открытый глаз и щеку, поцарапанную о каменную стену при падении.

– Кто его обнаружил?

Один из полицейских в форме, который только и ждал этого вопроса, сделал шаг вперед; в темноте его черты виделись неясно. Он был очень молод и потому смущался.

– Я совершал обход района. У меня появилась привычка заглядывать во все тупики, ведь люди часто пользуются темнотой, чтобы заняться всевозможными делишками. Я заметил на земле чье-то тело. Сначала подумал, что это какой-то пьянчуга.

– Он был уже мертв?

– Да. Я так думаю. Но тело еще не остыло.

– В котором часу это произошло?

– Без пятнадцати пять. Я засвистел, чтобы позвать коллегу, затем сразу же позвонил на пост.

В разговор вмешался Нёвё:

– Я принял вызов и немедленно направился сюда.

Районный комиссариат находился всего в двух шагах от места происшествия, на улице Нотр-Дам-де-Назарет.

Нёвё продолжил:

– Я срочно отправил полицейского за врачом.

– Никто ничего не слышал?

– Если и слышал, то я об этом не знаю.

Мегрэ заметил неподалеку дверь, в арочном обрамлении которой горел тусклый свет.

– Это что такое?

– Дверь, ведущая в рабочее помещение ювелирного магазина. Ею редко пользуются.

Перед тем как покинуть набережную Орфевр, Мегрэ сообщил о случившемся в службу криминалистического учета; прибывшие специалисты привезли с собой необходимые материалы и фотографическое оборудование. Как любые другие технические специалисты в криминальном судопроизводстве, они занимались исключительно своим делом, вопросов не задавали, беспокоясь лишь о том, что им приходится работать в таком узком пространстве.

– А что находится в глубине двора? – спросил Мегрэ.

– Ничего. Стены. И одна-единственная дверь, ведущая в здание на улице Меслей, но она давно заколочена.

Мужчину ударили ножом в спину, после того как он сделал около десяти шагов по переулку. Убийца осторожно крался за жертвой, и прохожие, плотным потоком проходящие по бульвару, ничего не заметили.

– Я обыскал его карманы и обнаружил бумажник.

Нёвё протянул кошелек Мегрэ. Один из работников службы криминалистического учета предусмотрительно направил на предмет более сильный электрический фонарь, чем тот, что был в распоряжении инспектора.

Бумажник оказался обыкновенным, не слишком новым, но и не слишком потертым, вполне добротным. В нем лежали три тысячефранковые купюры, несколько банкнот по сто франков, а также удостоверение личности на имя Луи Турэ, кладовщика, проживающего в Жювизи на улице Тополиной, 37. Там также обнаружилась карточка избирателя, выданная на то же имя, лист бумаги с пятью или шестью словами, написанными карандашом, и очень старая фотография маленькой девочки.

– Мы приступаем?

Мегрэ согласно кивнул. Последовали вспышки, щелчки фотоаппаратов. Толпа у заграждения увеличилась, и полиция с трудом ее сдерживала.

Сделав необходимые снимки, эксперты со всеми предосторожностями извлекли нож и поместили его в специальную коробку. Затем они перевернули тело. Присутствующие увидели лицо мужчины лет сорока, на котором застыло безмерное удивление.

Он не понял, что с ним произошло. Он умер, так ничего и не сообразив. В этом удивлении было что-то детское и одновременно трагическое; кто-то в темноте едва подавил нервный смех.

Одет мужчина был чисто и элегантно. Он носил темный костюм, демисезонное пальто, а на его неестественно вывернутых ногах красовались желтые ботинки, совершенно не сочетающиеся с унылыми красками пасмурного дня.

Все, кроме ботинок, было таким банальным, обыденным, что ни один человек на улице или террасах многочисленных кафе Больших бульваров не обратил бы на убитого ни малейшего внимания. Между тем полицейский, обнаруживший тело, сказал:

– Мне кажется, что я его уже видел.

– Где?

– Не помню. Но его лицо мне знакомо. Знаете, он выглядит как один из тех, кого встречаешь каждый день, но не придаешь этому значения.

Нёвё подтвердил:

– Мне он тоже кого-то напоминает. Возможно, работал в этом районе.

Но это предположение не объясняло, зачем Луи Турэ пошел по переулку, ведущему в тупик. Мегрэ повернулся к Сантони, много лет проработавшему в полиции нравов. Несомненно, в этом районе имелось некоторое количество сумасшедших, у которых были особые причины для уединения. Полиция знала их всех наперечет. Порой среди них встречались люди, занимавшие определенное положение в обществе. Время от времени их задерживали. Когда выпускали на свободу, они брались за старое.

Но Сантони покачал головой.

– Никогда не видел.

Тогда Мегрэ решил:

– Продолжайте, месье. Когда закончите, отвезите его в Институт судебной медицины.

И бросил Сантони:

– Поедем, посмотрим на его семью, если таковая имеется.

Будь время более поздним, комиссар, без сомнения, не стал бы лично ехать в Жювизи. Но в его распоряжении находился автомобиль. К тому же Мегрэ был заинтригован явной заурядностью пострадавшего с такой банальной профессией.

Они ненадолго остановились близ Порт д’Итали, чтобы выпить у стойки бара по кружке пива. Затем – шоссе, свет фар, тяжелые грузовики, которые они обгоняли один за другим. На вокзале Жювизи полицейским пришлось обратиться к нескольким прохожим, чтобы узнать, где находится Тополиная улица, и только пятый из них объяснил им дорогу.

– Эта дальше, внизу, где расположены одинаковые дома. Там каждая улица носит имя какого-нибудь дерева. Хотя все они похожи.

Автомобиль проследовал вдоль очень длинной железнодорожной сортировочной станции, где составы вагонов с помощью стрелок перенаправлялись с одного пути на другой. Двадцать локомотивов плевались паром, пыхтели и свистели. Вагоны ударялись друг о друга. Справа от станции раскинулся новый квартал, электрические фонари очерчивали узкие линии улочек. Вдоль них стройными рядами выстроились сотни, а может быть, и тысячи зданий одной высоты, возведенных по одному стандартному проекту. Пресловутые деревья, подарившие названия улицам, еще толком не успели вырасти; тротуары в некоторых местах не были замощены и зияли черными дырами. На пустырях виднелись разбитые палисадники, где увядали последние цветы.

Улица Дубовая… Улица Сиреневая… Буковая… Возможно, однажды здесь будет огромный парк, если только плохо построенные дома, будто собранные из детских кубиков, не развалятся раньше, чем деревья достигнут нормальной высоты. За окнами домов женщины на кухнях готовили ужин. Улицы были пустынны, кое-где попадались магазинчики, тоже новые, как и все вокруг. Казалось, что их держат не ради прибыли, а просто так.

– Попробуй свернуть налево.

Они ездили по кругу десять минут, пока не обнаружили синюю табличку с нужным названием, но дом номер 37 все-таки проскочили, поскольку он почему-то следовал сразу за номером 21. Свет горел только на первом этаже, в кухне. Сквозь занавеси можно было различить силуэт хлопочущей там женщины.

– Ну что же, пойдем! – вздохнул Мегрэ и не без труда вылез из автомобиля.

Комиссар выбил трубку о каблук ботинка. Когда полицейские ступили на тротуар, занавески качнулись и женщина прильнула к стеклу. Она не привыкла к тому, что у ее дома останавливаются машины. Мегрэ преодолел три ступени крыльца. Сосновую дверь с кованой решеткой украшали два маленьких квадратных окна с темно-синими стеклами. Комиссар поискал кнопку звонка. Еще до того, как он ее обнаружил, из-за двери раздался голос:

– Кто там?

– Мадам Турэ?

– Да, это я.

– Я хотел бы с вами поговорить.

Женщина все еще не решалась открыть дверь.

– Полиция, – негромко добавил Мегрэ.

Она сняла цепочку, повернула защелку и сквозь образовавшуюся щель, которая позволяла увидеть лишь часть ее лица, принялась разглядывать мужчин, стоявших на пороге.

– Чего вы хотите?

– Мне надо с вами поговорить.

– А где доказательства, что вы действительно из полиции?

Совершенно случайно в кармане у Мегрэ оказался полицейский значок. Чаще всего он оставлял его дома. Комиссар протянул значок к свету.

– Хорошо. Предположим, что он настоящий.

Мадам Турэ впустила полицейских в дом. Узкий коридор с белыми стенами, плинтусы и двери – из покрытого лаком дерева. Дверь в кухню осталась открытой, но хозяйка провела визитеров в другую комнату и включила там электрический свет.

Приблизительно одного возраста с мужем, она была полнее супруга, но при этом не производила впечатления тучной женщины. Мадам Турэ можно было назвать ширококостной и крепко сбитой, а серое платье и фартук, который она машинально сняла, не добавляли ей изящества.

Комната, куда они вошли, оказалась столовой, оформленной в деревенском стиле; должно быть, она заменяла семье гостиную, где все предметы мебели были расставлены по своим местам, как на витрине магазина или в мебельном салоне. Нигде ничего не валялось: ни курительной трубки, ни пачки сигарет, ни рукоделия, ни даже газеты – ничего, свидетельствующего о том, что люди проводят в этой комнате часть своей жизни. Мадам Турэ не пригласила полицейских садиться, а только рассматривала их ноги, как будто непрошеные гости могли испачкать линолеум.

– Я вас слушаю.

– Вашего мужа зовут Луи Турэ?

Она нахмурила брови, словно пыталась догадаться о цели их визита, и кивнула.

– Он работает в Париже?

– Он заместитель директора торгового дома «Каплан и Цанин», улица Бонди.

– Ваш муж когда-нибудь работал там кладовщиком?

– Да, давно.

– Как долго он занимал эту должность?

– Несколько лет. Но теперь он сам управляет фирмой.

– У вас есть его фотография?

– Для чего она вам?

– Я хотел бы убедиться…

– Убедиться в чем?

И затем добавила недоверчиво:

– С Луи произошел несчастный случай?

Женщина бросила взгляд на кухонные часы: создавалось впечатление, что она прикидывает, где должен находиться ее муж в это время.

– Я все-таки хотел бы убедиться, что речь действительно идет о нем.

– На буфете… – пробормотала хозяйка.

Там стояло пять или шесть фотографий в металлических рамках, среди них – снимки молодой девушки и мужчины, найденного убитым в тупиковом переулке. Только на фотографии он был моложе и одет во все черное.

– Вы не знаете, есть ли у вашего мужа враги?

– Почему у него должны быть враги?

Мадам Турэ на несколько мгновений вышла из комнаты, чтобы выключить газовую плиту, на которой что-то кипело.

– В котором часу он обычно возвращается домой после работы?

– Он всегда садится в один и тот же поезд, отбывающий в шесть часов двадцать две минуты с Лионского вокзала. Наша дочь едет следующим поездом, так как заканчивает работу немного позднее. Она занимает ответственный пост и…

– Я вынужден попросить вас отправиться с нами в Париж.

– Луи мертв?

Она смотрела на них исподлобья, как смотрят женщины, которые не терпят, когда им врут.

– Скажите мне правду.

– Он был убит во второй половине дня.

– Где?

– В тупике рядом с бульваром Сен-Мартен.

– Что он там делал?

– Вот этого я не знаю.

– Когда это случилось?

– Приблизительно после половины пятого, насколько мы можем судить.

– В половине пятого он был у Каплана. Вы говорили с кем-нибудь с его работы?

– У нас не было времени. Кроме того, мы не знали, где он работал.

– Кто его убил?

– Именно это мы и пытаемся установить.

– Он был один?

Мегрэ потерял терпение.

– Не думаете ли вы, что будет лучше одеться и проследовать с нами?

– Что вы с ним сделали?

– В настоящее время его должны доставить в Институт судебной медицины.

– Это морг?

Что тут можно ответить?

– Как же я предупрежу дочь?

– Вы могли бы оставить ей записку.

Женщина задумалась.

– Нет. Мы заедем к моей сестре, и я отдам ей ключ от дома. Она придет сюда и подождет Монику. С дочерью вам тоже нужно будет встретиться?

– Хотелось бы.

– Где она сможет вас найти?

– В моем кабинете на набережной Орфевр. Так будет удобнее всего. Сколько ей лет?

– Двадцать два.

– Вы не можете позвонить ей и предупредить по телефону?

– Во-первых, у нас нет телефона. Во-вторых, она уже наверняка закончила работу и находится сейчас на пути к вокзалу. Подождите меня.

Мадам Турэ поднялась по лестнице, ступени которой поскрипывали, но не от старости, а потому что дерево было слишком непрочным. Казалось, будто весь дом построен из дешевых материалов, у которых вряд ли вообще появится шанс состариться.

Услышав, как хозяйка ходит по расположенной наверху, прямо над их головами, комнате, мужчины переглянулись. Они оба были уверены, что женщина сменит платье на черное и, вероятно, поправит прическу. Когда она спустилась, полицейские вновь обменялись взглядами, потому что оказались правы. Мадам Турэ надела траур. В воздухе витал запах одеколона.

– Мне необходимо погасить свет и выключить счетчик. Вы не могли бы подождать на улице?..

Увидев маленький автомобиль, вдова остановилась в нерешительности, будто испугавшись, что ей не найдется места в салоне. Из соседнего дома за ними кто-то наблюдал.

– Моя сестра живет через две улицы отсюда. На ближайшем перекрестке шофер должен повернуть направо, а на следующем – налево.

Никто не сомневался, что второй дом окажется точной копией первого; и верно, они были похожи, как близнецы. Отличался лишь цвет витражей на входной двери. Здесь стекла отливали абрикосово-желтым.

– Я вернусь через минуту.

Однако мадам Турэ отсутствовала около четверти часа. Она вернулась к машине в сопровождении женщины, которая чертами лица была очень на нее похожа; так же, как вдова, она надела траур.

– Моя сестра будет нас сопровождать. Я подумала, что мы сможем потесниться. Ее муж отправится к нам домой и будет ждать мою дочь. У него сегодня свободный день. Он работает контролером на железной дороге.

Мегрэ сел рядом с шофером. Обе женщины устроились сзади, оставив совсем мало места инспектору Сантони. Время от времени было слышно, как они тихо перешептываются.

Когда прибыли в Институт судебной медицины, расположенный около моста Аустерлиц, тело Луи Турэ, согласно инструкциям Мегрэ, еще не раздевали, а лишь положили на специальный стол. Именно здесь, при ярком свете, комиссар впервые смог рассмотреть и сравнить лица обеих женщин. Сначала, в уличной темноте, он принял их за близняшек. Однако теперь заметил, что сестра была на три или четыре года моложе мадам Турэ, а ее фигура сохранила некоторое изящество, но, по всей видимости, ненадолго.

– Вы узнаете его?

Мадам Турэ зажала в руке платок, но не плакала. Сестра держала ее за руку, словно желая поддержать и утешить.

– Да, это Луи. Мой бедный Луи. Сегодня утром, когда мы расставались, он даже не подозревал…

И вдруг спросила:

– Почему ему не закрыли глаза?

– Сейчас вы можете сделать это сами.

Женщина взглянула на сестру: казалось, они спрашивали друг друга, кто из них должен взять на себя эту скорбную обязанность. В конечном итоге глаза покойному закрыла его законная супруга, и проделала это не без некой торжественности, приговаривая:

– Бедный Луи…

В тот же момент она заметила ботинки, выглядывающие из-под простыни, которой накрыли тело, и нахмурила брови.

– А это еще что такое?

Мегрэ не сразу ее понял.

– Кто надел на него эти ботинки?

– Они были у него на ногах, когда мы его обнаружили.

– Это невозможно. Никогда в жизни Луи не носил желтых ботинок. Во всяком случае последние двадцать шесть лет, с тех пор как мы женаты. Он отлично знал, что я не позволю ему надеть нечто подобное. Ты это видела, Жанна?

Жанна утвердительно кивнула.

– Вероятно, вам следует удостовериться, что вся одежда на покойном месье Турэ принадлежит именно ему. Я так понимаю, у вас нет сомнений в личности этого человека, не правда ли?

– Ни малейших. Но это не его ботинки. Я сама каждый день чищу обувь мужа. Разве я могу ее не узнать? Сегодня утром на нем были черные ботинки с двойной подошвой, он часто носит их на работу.

Мегрэ снял с трупа простыню.

– Это его пальто?

– Да.

– А костюм?

– И костюм тоже. Но галстук не его. Он никогда бы не надел галстук такого кричащего цвета. А этот почти красный.

– Ваш муж вел размеренный образ жизни?

– Более размеренный трудно себе представить, моя сестра может это подтвердить. Каждое утро он садился в автобус, останавливающийся на углу улицы, и ехал на вокзал Жювизи к поезду, который отправляется в восемь часов семнадцать минут. Он всегда проделывал этот путь вместе с месье Бодуэном, нашим соседом, финансовым инспектором. На Лионском вокзале он спускался в метро и выходил на станции Сен-Мартен.

Работник Института судебной медицины сделал знак Мегрэ. Комиссар понял и провел обеих женщин к столу, на котором было разложено содержимое карманов покойного.

– Я полагаю, что вы узнаете эти предметы?

Перед ними лежали серебряные часы с цепочкой, платок без инициалов, начатая пачка сигарет «Галуаз», зажигалка, ключ и, около бумажника, два маленьких голубых картонных прямоугольника.

Именно на этих прямоугольниках остановился взгляд мадам Турэ.

– Билеты в кино, – сказала она.

Мегрэ внимательно изучил билеты:

– Кинотеатр новых фильмов на бульваре Бон-Нувель. Если я правильно разобрал цифры, их использовали сегодня.

– Это невозможно. Слышишь, Жанна?

– Мне это кажется странным, – степенно заявила сестра.

– Не желаете взглянуть на содержимое бумажника?

Мадам Турэ именно так и поступила, после чего снова нахмурила брови.

– Этим утром у Луи не было такого количества денег.

– Вы в этом уверены?

– Каждый день по утрам я проверяю, есть ли у моего супруга деньги в бумажнике. Он никогда не берет с собой больше одной тысячефранковой банкноты и двух или трех купюр по сто франков.

– Возможно, он получил зарплату?

– Сейчас не конец месяца.

– Вечером, когда он возвращался домой, у него всегда оставалась та же сумма в кармане?

– За вычетом трат на метро и сигареты. Что касается поезда, то он покупал абонемент.

Вдова колебалась, убрать или не убрать бумажник покойного в свою сумочку.

– Я полагаю, что он вам еще понадобится?

– До поступления новых данных – да.

– Я совершенно не понимаю, почему на нем чужие ботинки и галстук. И почему в тот момент, когда все это произошло, мой муж находился не на работе.

Мегрэ не стал настаивать на продолжении разговора и попросил мадам Турэ подписать соответствующие документы.

– Вы намереваетесь вернуться домой?

– Когда мы сможем получить тело?

– Вероятно, через день или два.

– Вы думаете проводить вскрытие?

– Возможно, судебный следователь будет на этом настаивать. Хотя вряд ли.

Женщина посмотрела на часы.

– Мы можем успеть на поезд, который отправляется через двадцать минут, – сказала она сестре. И обратилась к Мегрэ:

– Вы не могли бы доставить нас на вокзал?

– Ты не будешь ждать Монику? – удивленно спросила Жанна.

– Она доберется сама.

Они сделали крюк и заехали на Лионский вокзал. Полицейские смотрели, как две почти одинаковые фигуры взбираются по каменным ступеням.

– Упрямая и строгая дама! – проворчал Сантони. – Должно быть, бедняге жилось не слишком-то весело.

– Во всяком случае не с ней.

– Что вы думаете об этой истории с ботинками? Будь они новыми, можно было бы подумать, что он купил их только сегодня.

– Он никогда бы не осмелился. Разве ты не слышал, что она сказала?

– То же самое и с галстуком.

– Мне любопытно узнать, насколько дочь похожа на мать.

Но на набережную Орфевр полицейские отправились не сразу: они заехали в пивную поужинать. Мегрэ позвонил жене предупредить, что сегодня задержится и не может точно сказать, в котором часу будет дома.

Зима проникла и в помещение пивной: на вешалках висели влажные пальто и шляпы, темные стекла запотели.

Когда они вошли в вестибюль криминальной полиции, дежурный сообщил Мегрэ:

– Вас спрашивала какая-то девушка. Кажется, она договаривалась с вами о встрече. Я послал ее наверх.

– И давно она ждет?

– Около двадцати минут.

Туман превратился в мелкий дождь; всегда пыльные мраморные ступени парадной лестницы покрылись мокрыми следами от ботинок. Большая часть отделов пустовала, и только из-под некоторых дверей пробивался приглушенный свет.

– Мне остаться с вами?

Мегрэ кивнул. Уж коли Сантони начал расследование с ним, то и продолжать нужно вместе.

В приемной в одном из кресел расположилась молодая девушка; ее светло-голубая шляпка издали бросалась в глаза. В тускло освещенном помещении конторский служащий читал вечернюю газету.

– Это к вам, патрон.

– Я знаю.

И, обращаясь к девушке, произнес:

– Мадемуазель Турэ? Не соблаговолите ли пройти в мой кабинет?

Комиссар зажег лампу с зеленым абажуром, которая осветила кресло, стоящее напротив стола. В него Мегрэ и усадил девушку, про себя отметив, что она плакала.

– Дядя сообщил мне, что отец умер.

Мегрэ заговорил не сразу. Как и мать, она держала в руке платок, но скатала его в комок и нервно мяла пальцами. Будучи ребенком, Мегрэ любил так же мять кусочек пластилина.

– Я думала, что мама с вами.

– Она решила вернуться в Жювизи.

– Как она?

Что можно было ответить на этот вопрос?

– Ваша мать очень стойкая женщина.

Моника производила впечатление красивой девушки. Она совершенно не походила на мать, хотя тоже была широка в кости, однако благодаря молодости и крепкому здоровью определенная тяжеловесность не была слишком заметна и не портила ее. На девушке был хорошо скроенный костюм, который вызвал удивление у комиссара, поскольку одежду такого качества почти невозможно сшить самой или купить в дешевом магазине.

– Что произошло? – наконец спросила Моника, и у нее на ресницах заблестели капельки слез.

– Ваш отец был убит ударом ножа.

– Когда?

– Во второй половине дня, примерно между шестнадцатью тридцатью и без четверти пять.

– Но как такое могло случиться?

Почему у комиссара возникло ощущение, будто ее словам не хватает искренности? Мать Моники тоже выразила удивление и недоверие, но, учитывая характер вдовы, этого следовало ожидать. В сущности, по мнению мадам Турэ, позволить убить себя в каком-то тупике близ бульвара Сен-Мартен – небывалый позор. Она строго расписала свою жизнь – не только свою, но жизнь всей семьи, – и эта смерть никак не укладывалась в установленные ею рамки. А что уж говорить о желтых ботинках и почти красном галстуке на покойном!

Что касается Моники, то она выглядела скорее настороженной, словно опасалась каких-то вопросов или необходимости в чем-то признаваться.

– Вы хорошо знали вашего отца?

– Но… это очевидно…

– Конечно, вы знали его, потому что каждый ребенок знает своих родителей. Я же спрашиваю, были ли ваши отношения доверительными, случалось ли отцу разговаривать с вами о своей личной жизни, делиться мыслями…

– Он был хорошим отцом.

– Но был ли он счастлив?

– Думаю, что да.

– Время от времени вы встречались с ним в Париже?

– Я вас не понимаю. Вы имеете в виду, сталкивались ли мы с ним на улице?

– Вы оба работали в Париже. Я уже знаю, что вы ездите на разных поездах.

– Мы начинаем и заканчиваем работу в разное время.

– Вероятно, вы могли порой встречаться, чтобы вместе пообедать.

– Да, иногда такое случалось.

– Часто?

– Нет. Скорее редко.

– Вы когда-нибудь заходили к нему на склад?

Девушка колебалась.

– Нет. Мы встречались в ресторане.

– Вы ему звонили?

– Не припоминаю… Вряд ли.

– Когда вы обедали вместе в последний раз?

– Несколько месяцев тому назад. До каникул.

– В каком районе?

– В «Эльзасской пивной кружке», это ресторан на бульваре Севастополь.

– Ваша мать знала об этом?

– Думаю, что я сказала ей. Хотя точно не помню.

– Ваш отец отличался веселым нравом?

– Да, скорее веселым. Я так полагаю.

– У него было крепкое здоровье?

– Я никогда не видела, чтобы он болел.

– Друзья?

– В основном мы ходили в гости к моим тетушкам и дядюшкам.

– У вас их много?

– Две тети и два дяди.

– И все они проживают в Жювизи?

– Да. Недалеко от нас. Дядя Альберт, муж тети Жанны, и сообщил мне о смерти папы. Тетя Селина живет чуть дальше.

– Обе они – сестры вашей матери?

– Да. Дядя Жюльен, муж тети Селины, тоже работает на железной дороге.

– У вас есть молодой человек, мадемуазель Моника?

Девушка слегка вздрогнула.

– Мне кажется, сейчас неподходящее время, чтобы говорить об этом. Я должна посмотреть на отца?

– Что вы имеете в виду?

– Со слов дяди я поняла, что мне придется опознать тело.

– Ваша мать и тетя взяли на себя эту нелегкую задачу. Но если вы хотите…

– Нет. Я увижу его уже дома.

– Еще несколько вопросов, мадемуазель Моника. Встречаясь в Париже с отцом, вам случалось видеть на нем желтые ботинки?

Она ответила не сразу. Возможно, чтобы выиграть время, переспросила:

– Желтые ботинки?

– Если угодно, в ботинках очень светлого коричневого цвета. В мое время подобный оттенок называли, простите за грубое выражение, «цветом детской неожиданности».

– Не могу припомнить.

– Вы также никогда не видели на отце красного галстука?

– Нет.

– Как давно вы ходили в кино?

– Я была в кинотеатре вчера после полудня.

– В Париже?

– В Жювизи.

– Не смею больше вас задерживать. Надеюсь, что вы успеете на поезд…

– …Отправляющийся через тридцать пять минут.

Дочь покойного взглянула на наручные часы, секунду помедлила.

– Доброго вечера, – произнесла она наконец.

– Доброго вечера, мадемуазель. Благодарю вас.

Мегрэ проводил посетительницу до порога и закрыл за ней дверь.