Они были уже шесть лет женаты, но жили так же счастливо, как в медовый месяц. Он был флотский капитан и каждое лето должен был уезжать из дома на многие месяцы. Эти путешествия были настоящим благословением. Если к концу зимы появлялись в отношениях супругов некоторые шероховатости, то летнее путешествие освежало до основания их совместную жизнь.

В первое лето он ей писал настоящие любовные письма, не пропускал ни одной стоянки, не опустив письма, и когда наконец увидел шведский берег, то не мог на него досыта наглядеться. В Ландсорте он получил от нее телеграмму, что она его встретит в Даларо, и когда его корвет у Ютхольпа стал на якорь и он увидел маленький голубой платочек, которым махали с веранды почтамта, то уже знал, что это предназначалось ему. Но у него еще было так много дел на пароходе, и до самого вечера ему не удалось сойти на землю. Когда он подъезжал в шлюпке и увидал ее стоящей на пристани, молодую, свежую и прекрасную, то у него было такое чувство, как будто он переживает снова день своей свадьбы. И какой приятный маленький уют сумела она устроить в двух небольших комнатках гостиницы! Как много было у них рассказать друг другу о путешествии, о малыше, о будущем. Вино искрилось в бокалах, звучали поцелуи; снаружи слышались звуки вечерней зори, но это его не касалось, он мог остаться еще на один час.

Как, он все-таки должен был уйти?

Да, собственно, он и совсем не должен бы был покидать корабль, но если он к утренней зоре уже вернется, то это сойдет.

— А когда бывает утренняя зоря?

— В пять часов.

— Так рано!

Но где она будет спать эту ночь?

Этого он не должен был знать.

Но он непременно хотел видеть ее спальню; она стала перед дверью и не пускала его, но он поцеловал ее, взял на руки, как ребенка, и отворил дверь. Однако какая громадная постель! Точно большой баркас! Где это она достала? О господи, как она покраснела! Но из его письма она поняла, что они здесь будут ночевать!

Да, конечно, оба этого хотели, и если даже он утром опоздает к зоре, то и это ничему не повредит; нет, но как он теперь говорит!

И теперь им захотелось кофе и огня в камине, так как простыни на постели были несколько влажны и жестки. Нет, но такая понятливая маленькая шельма, позаботилась о большой постели! Но как она ее достала? Но она вовсе ее не доставала!

Нет, конечно, нет, этому он охотно верит!

Но — он был глуп!

Как он глуп? И он схватил ее за талию. Нет, он должен быть благоразумным! Благоразумным… Легко сказать!

Вошла горничная с дровами. Когда часы пробили два и восток посветлел, они сидели оба у открытого окна. Казалось, будто она его возлюбленная, а он ее любовник. И разве это было не так? Ах, он должен был уходить! Но в десять часов, к завтраку, он хотел быть снова здесь, а потом он уйдет под парусами.

Он сварил кофе, которое они пили при восходе солнца, слушая крик чаек. Затем поцеловал ее в последний раз, опоясался кортиком и ушел. И когда он стоял внизу на пристани и кричал: «Лодку!», она спряталась за гардины, как бы стыдясь. Но он посылал ей воздушные поцелуй один за другим даже тогда, когда подплыла лодка с матросами. И потом еще, последнее: «Желаю тебе спать хорошенько и увидеть меня во сне», когда он уже отъехал на некоторое расстояние, обернулся к ней с биноклем перед глазами и увидел в окне небольшую фигурку с черными волосами; солнце освещало ее белую одежду и голые плечи, и она казалась русалкой.

Потом послышались звуки утренней зори. Тягучие звуки сигнальных рожков лились по зеленому острову, по зеркальной поверхности воды и отдавались эхом от елового леса. Потом, когда все были уже на палубе, — «Отче наш», «Господи благослови». Небольшой колокол Даларо отвечал тихим звоном. Было воскресенье. И в утреннем бризе показались разные суда, развевались флаги, свистели свистки, на пристани мелькали светлые летние платья, пришел пассажирский пароход, рыбаки вытащили свои сети, а над синей водой и зеленой землей ярко блестело золотое солнце.

В десять часов капитан приехал опять на шестивесельной лодке, и супруги снова были месте. Когда они завтракали в большой зале, другие гости шептали: «Это его жена?» Он говорил вполголоса, как влюбленный, а она опускала глаза и смеялась или била его салфеткой по пальцам.

Лодка стояла у пристани, уже готова к отплытию. Она села на руль, он управлял парусами. Но он не мог отвести взора от ее фигуры; одетая в светлое летнее платье, с крепкой высокой грудью, с серьезным и милым лицом, с твердым взглядом, крепко держалась она за ванту маленькой рукой в перчатке из оленьей кожи. Его бесконечно забавляло, когда она ему сделала выговор, точно юнге.

— Почему, собственно, ты не привезла малыша?

— Как могла я знать, где придется мне его поместить?

— Конечно, в огромном баркасе.

Она смеялась, и ее манера смеяться несказанно ему нравилась.

— Да, а что сказала хозяйка сегодня утром? — спросил он дальше.

— А что она должна была сказать?

— Спрашивала она, хорошо ли ты спала?

— А почему я должна была плохо спать?

— Почем я знаю, может быть, скреблись крысы или скрипела оконная рама, да мало ли что может потревожить сон такой старой девы!

— Если ты сейчас же не станешь сидеть смирно, то я натяну паруса и ты у меня нырнешь в воду.

Они высадились на маленьком острове и позавтракали привезенной в корзиночке провизией, потом охотились с револьвером за козой, ловили рыбу, но так как ничего не попадалось, то поплыли дальше. В фиорде, где белые гагары летели на юг, где взад и вперед скользили щуки, он без устали смотрел на нее, говорил с ней, целовал ее.

Так встречались они подряд шесть лет в Даларо и всегда были одинаково юны, одинаково влюблены и счастливы.

Зимою же сидели они в своей маленькой квартире в Скепхольме. Там делал он пароходики для мальчика или рассказывал ему свои приключения в Китае, и жена сидела тут же и забавлялась этими историями. И комната, в которой они сидели, была самая лучшая, какая только бывает, не такая, как всякая другая. Здесь висели японские зонтики и оружие, ост-индские миниатюрные пагоды, австралийское оружие, луки и копья, африканские барабаны, засушенные летучие рыбы, сахарный тростник и трубки для курения опиума. И папе, который уже начинал лысеть, совсем уже переставало нравиться там, снаружи. Он играл в шахматы или в карты с аудитором — при этом всегда бывал грог. Сначала и жена принимала участие в игре, но с тех пор как у них стало четверо детей, у нее на это уже не оставалось времени, она только присаживалась около мужа и заглядывала к нему в карты, а он каждый раз, как она приходила, обнимал ее за талию и спрашивал совета.

Корвет должен был выйти в море и оставаться там шесть месяцев. Капитану это было очень не по душе, дети становились уже большими, жене одной было трудно с ними справляться, и сам капитан был уже не так юн и жизнерадостен. Но так должно было быть, и он уехал.

Из Кронберга он уже послал ей письмо, которое содержало в себе следующее:

«Мой милый маленький цветочек!

Ветер слабый SSO, к О + 10° Цельсия. 6 склянок на вахте.

Я не могу тебе описать, как мне горько без тебя. Мне было так тяжело, как будто что-то давило мне сердце. Говорят, что моряки имеют предчувствия, когда с их близкими что-нибудь должно случиться. Я ничего не знаю об этом, но я чувствую, что до тех пор, пока не получу твоего письма, я не найду себе покоя. На корабле ничего не происходит по той простой причине, что нечему происходить. Как живете вы там, дома? Получил ли Боб наконец свои новые ботинки и впору ли они ему? Я плохой «писатель», как ты знаешь, и потому кончаю. Большой поцелуй в этот крест.

Твой старый Палль.

P. S. Ты должна, моя маленькая, искать себе общества (женского, конечно), и не забудь попросить хозяйку в Даларо, чтобы она хорошенько сохранила большой баркас к моему приходу (Ветер крепнет, сегодня ночью будет дуть с севера!)».

В Портсмуте капитан получил следующее письмо от своей жены:

«Милый старый Палль!

Ты не поверишь, до чего здесь отвратительно без тебя; маленькой Алисе было плохо, когда прорезывался первый зуб, но теперь наконец он прорезался. Доктор говорит, что это необыкновенно рано и что это означает… но нет, этого тебе не надо знать! Бобу ботинки пришлись очень хорошо, и он ими ужасно гордится. Ты пишешь в своем письме, что я должна искать женского общества; это я уже сделала, или, скорее, она меня нашла. Ее зовут Оттилия Сандегрен, она училась в семинарии; она очень серьезная, так что моему старому Паллю нечего бояться, что она собьет его цветочек с правильной дороги. И к тому же она очень религиозна. Да, мы уже решили обе как можно серьезнее относиться к религии. Она великолепная девушка. Ну, на сегодня достаточно, т. к. сейчас придет за мной Оттилия. Она как раз пришла и просит передать тебе поклон.

Твоя верная Гурли».

Капитан не очень был доволен этим письмом, оно было слишком коротко и не так живо, как обыкновенно. Семинария, религия, серьезность и Оттилия, дважды Оттилия! И эта подпись! Гурли — почему не «Лапочка», как всегда? Гм!

Через неделю, когда они были в Бордо, он получил опять письмо и с ним книгу перевязанную крест-накрест. «Милый Вильгельм!» — Что! Вильгельм? Больше уже не Палль? — «Жизнь есть борьба», — черт возьми, что это значит? Какое нам дело до жизни?.. — «с начала до конца. Сладкая, как источник Кедрона», — Кедрона? Это уж не из Библии ли? — «текла наша жизнь до сегодняшнего дня. Мы, как лунатики, подошли к краю, не видя его». — О, семинария, семинария! — «Но существует этическая сторона, которая ценна своей высшей силой». — Сила — это хорошо!

«Теперь, когда я пробуждаюсь от своего долгого сна и спрашиваю себя, было ли наше супружество истинным, я должна себе со стыдом и раскаянием сказать: нет, этого не было! Любовь есть небесное начало (Матф. XI, 122)».

Капитан вынужден был подняться и выпить воды с ромом, чтобы быть в состоянии продолжать чтение письма.

«Как земна и телесна в противоположность этому наша любовь. Жили ли наши души в той гармонии, о которой говорит Платон? (Федон, книга IV, глава II, § 9.) Нет! Чем была я для тебя? Твоя экономка и — о, стыд — твоя любовница! Понимали ли наши души друг друга? Нет — должны мы ответить!» — К черту и Оттилия, и семинарии! Она была моей экономкой! Она моя жена и мать моих детей! — «Прочти книгу, которую я тебе посылаю. Она дает ответ на все эти вопросы. Она высказывает то, что в продолжение столетий дремало в женских сердцах. Прочти это и потом скажи мне, был ли истинным наш супружеский союз?

Твоя верная Гурли».

Итак, его дурное предчувствие оправдалось!

Капитан был вне себя и не мог представить, что сделалось с его женой. Это было безумнее, чем какая-нибудь проповедь!

Он разорвал крестообразную повязку на присланной книге. Генрик Ибсен, «Кукольный дом», прочел он на переплете.

«Кукольный дом!» Еще что! Конечно, его дом был милым, славным кукольным домиком, его жена была его маленькая куколка, а он — ее большая кукла. Да, они играли в жизнь, сделали из нее гладкую, торную дорогу и были счастливы! Чего же им не хватало? Какое преступление они совершили? Он должен просмотреть книгу, там должно быть все это. Через три часа книга была прочтена, но его рассудок остался невозмутимым. Как это их обоих могло касаться? Разве они выдали фальшивый вексель? Разве они не любили друг друга? Он заперся в каюте и еще раз перечел книгу. Многое подчеркнул там красным и синим, и когда стало рассветать, он сел к столу, чтобы написать своей жене. И он написал:

«Небольшое благонамеренное рассуждение о произведении "Кукольный дом", посланное старым Паллем с корвета "Ванадис" из Атлантического океана и Борд (45° сев. — вост., 16° L.)».

§ 1. Она вышла за него замуж, потому что он ее любил, и поступила совершенно правильно, так как если бы она стала ждать, пока сама полюбит человека, то легко могло случиться так, что судьба захотела бы, чтобы он ее не любил, и тогда она осталась бы на мели, так как это очень редко случается, чтобы оба были влюблены друг в друга.

§ 2. Она выдает фальшивый вексель. Это было глупо с ее стороны, но она не должна говорить, что сделала это лишь ради него, так как она его не любила. Если бы она сказала, что сделала это ради их обоих и детей, то это была бы правда. Разве это не ясно?

§ 3. То, что он влюбляется в нее после бала, доказывает, что он вообще в нее был влюблен, и в этом нет ничего плохого, но то, что это представляется в театре, — это плохо. Il у a des choses qui se font mais qui ne se disent pas, — не правда ли?

§ 4. To, что она, узнавши, что ее муж такой свинья, так как он действительно таков, потому что прощает ее лишь тогда, когда убеждается, что вся история не выйдет на свет; итак, то, что она при этом открытии хочет уйти от своих детей, считая себя недостойной их воспитывать, это не что иное, как остроумное кокетство. Так как она глупая гусыня — потому что ведь не надо же учиться в семинарии, чтобы знать, что фальшивые векселя недопустимы, — а он осел, то они великолепно подходят друг к другу. И, по крайней мере, она не должна предоставлять воспитание своих детей такому молодцу, которого она презирает.

§ 5. Итак, Нора имеет еще больше оснований остаться с детьми с тех пор, как узнала, каков молодчик ее супруг.

§ 6. То, что муж не оценил ее по достоинству с самого начала, в этом он не виноват, так как лишь потом узнал всю историю.

§ 7. Нора прежде была очень глупенькой, что она и сама не отрицает.

§ 8. Для одних ясны гарантии лучшего, чем прежде, обоюдного соотношения: он раскаивается и хочет исправиться, она тоже! Прекрасно! В этом все дело; теперь посмотрим дальше. Равное и равное согласуется между собой очень хорошо. Ты была глупой гусыней, а я вел себя, как бык. Ты, маленькая Нора, была иною воспитана, я, старый осел, был в этом отношении не лучше. Вини их обоих. Закидывай гнилыми яйцами наше воспитание, но не копайся в моем мозгу. Я, несмотря на то что я мужчина, так же невиновен, как и ты, даже, пожалуй, больше, так как я на тебе женился по любви, а ты — из экономических соображений. Останемся же оба друзьями и общими силами научим наших детей тому, что нам самим так трудно далось! Ясно? Справедливо? И все это написал капитан Палль со своим неповоротливым умом и своими негибкими пальцами.

Ну, моя любимая куколка, вот я прочел твою книгу и высказал мое мнение о ней. Но скажи мне, чем, собственно, это нас касается? Разве мы не любили друг друга? Разве не любим теперь? Разве мы не воспитали друг друга, не помогли друг другу обойти острые углы, что вначале, как ты, вероятно, помнишь, было вовсе не так легко? Что же это за фантазии? Ну их, всех Оттилий и семинарии! Это очень противная книга, которую ты мне прислала, это как плохо намеченный фарватер, в котором легко утонуть. Но я вооружился готовальней и хорошо наметил свой путь на карте, так как плыву свободно. Но больше я этого не сделаю. Орехи, гнилые внутри, тоже приходится щелкать, раз уж их получил, — это уж черт придумал.

Ну, желаю тебе счастья, покоя и чтобы ты получила опять твой ясный рассудок. Что поделывают маленькие?

Ты совсем позабыла написать о них. Ты, вероятно, слишком много думала о прелестных детях Норы (если вообще что-либо подобное существует в театре)? Плачет ли мой сын, играет ли маленький, поет ли мой соловей и танцует ли маленькая куколка? Это она должна делать всегда, тогда ее старый Палль будет доволен. А теперь пусть Господь тебя благословит, не допускай между нами никаких дурных мыслей, мне все это так печально и досадно, что я даже и сказать не могу. Я должен здесь сидеть и писать эти рассуждения на эту пьесу. Благослови Бог тебя и детей, поцелуй их от твоего верного старого

Палля».

Когда капитан кончил это письмо, он позвал к себе доктора и приготовил грог.

— Гм, — сказал он, — знаешь ли ты запах старых черных штанов? Мне хочется мою душу вывесить высоко на мачту, чтобы она там проветрилась хорошим северо-восточным ветром!

Но доктор ничего из этого не понял.

— Оттилия, Оттилия! — это она сюда суется! Ее обделила судьба!

— Но что, собственно, с тобой происходит, мой старый Палль? — спросил доктор.

— Платон, Платон! Конечно! Когда пробудешь шесть месяцев в море, то о Платоне, конечно, можно думать, а? Сделаешься моралистом! Я готов ручаться головой, что если бы Оттилии хорошо жилось, то вряд ли она стала бы говорить о Платоне.

— Но в чем дело?

— Ах, ни в чем, но послушай; ты, доктор, скажи мне, как, собственно, у женщин, не опасно ли для них не выходить замуж? Гм! Не делаются ли они, так сказать, — ну, ты понимаешь, немножечко нездоровыми? Тут, вверху? Что?

Доктор сказал, что, к несчастью, не все самки могут получить оплодотворение, и это, конечно, достойно сожаления. В природе, где почти всегда самец живет в полигамии (и это ничему не вредит, так как не влияет на уменьшение корма для детенышей), не наблюдается такого ненормального явления, как неоплодотворенные самки. Но в культурной жизни такой выход можно считать почти исключительно счастливой случайностью, чаще же случается, что женские особи превышают своим количеством мужские. Но надо быть снисходительным к старым девам, так как у них очень печальная участь.

— Нужно быть с ними добрыми. Да, это легко сказать, но если они-то к нам недобры?

И тут он отвел свою душу и рассказал доктору все, даже и свои рассуждения о книге.

— Ах, теперь пишут так много вздора, — сказал доктор. — Во всяком случае, этими важными вопросами должна заняться наука, и только наука!

Когда капитан после шестимесячного отсутствия и скучной переписки со своей женой, которой показались обидными его рассуждения об ибсеновской пьесе, высадился в Даларо, то его там встретили жена, все дети, две служанки и Оттилия. Его жена была мила и добра, но недостаточно нежна, для приветственного поцелуя подставила она ему лишь лоб. Оттилия была высокая, как дерево, и носила стриженые волосы, которые на затылке торчали, как амбарная метла. Ужин был довольно скудный, с чаем. Баркас был наполнен детьми, и капитан вынужден был лечь в другой комнате. О, раньше все это было совсем по-другому! Капитан выглядел постаревшим и был совершенно обескуражен. Это настоящий ад, думал он, быть женатым и не иметь жены!

На следующее утро он хотел сделать небольшую прогулку по морю на парусах, но Оттилия не переносила моря. При приезде сюда ей уже было очень плохо. И кроме того, было воскресенье. Воскресенье!

Вместо этого капитан предложил пойти хоть немного погулять — ведь им так о многом надо поговорить, — но только чтобы Оттилии при этом не было!

И они пошли под руку, но говорили мало, и то, что сказали, было похоже скорее на попытку спрятать свои мысли. Она села на камень, и он опустился у ее ног. Теперь что-нибудь выйдет, подумал он. И действительно вышло.

— Думал ли ты о нашем супружестве? — начала она.

— Нет, — ответил, как будто уже приготовившись к этому вопросу, — я только чувствовал, так как я думаю, что любовь есть чувство. Когда при плавании знают местность из опыта, то всегда приходят в гавань, а когда полагаются лишь на компас и карту, то тонут!

— Да, но наш брак был не чем иным, как кукольным домом!

— Ложь, могу прямо сказать! Ты никогда не выдавала фальшивого векселя, ты никогда не показывала своих чулок первому встречному доктору, желая занять у него денег. Ты никогда не была так романтична, чтобы ожидать, что твой муж возьмет на себя преступление, которое его жена совершила по глупости, и что раз не будет доносчика, то не будет и преступления; ты меня никогда не обманывала, я тоже всегда был честным с тобою, как и Гельмер со своей женой, когда считал ее подругой своего сердца. Итак, мы — истинные супруги как по старомодным, так и по новомодным понятиям.

— Да, но я была твоею домоправительницею!

— Ложь, могу прямо сказать! Ты никогда и в кухне не бывала, ты никогда не получала от меня вознаграждения, ты никогда не отдавала отчета в хозяйственных деньгах и никогда не получала выговора, если что-нибудь было не так. И ты считаешь мою работу, управление кораблем, счет селедок, пробу супа, вешание гороха, исследование муки, — считаешь ты все это более почетным, чем смотреть за прислугой, ходить на рынок, производить детей на свет Божий и их воспитывать!

— Нет, но ты за это мне платил, ты самостоятельный, ты мужчина, и все зависит от тебя.

— Мое милое дитя! Хочешь ты получать от меня вознаграждение? Хочешь действительно быть моей экономкой? То, что я мужчина, это простая случайность, пол вообще определяется лишь на седьмом месяце. Это печально, потому что по теперешнему времени быть мужчиной — преступление. Но пусть черт возьмет того, кто подстрекает друг на друга две половины рода человеческого. Он должен нести большую ответственность. Ты говоришь, я властвую! Да властвую ли я? Разве мы не властвуем оба вместе? Разве я решаюсь на что-нибудь важное, не спросив твоего совета? Ты же, напротив, воспитываешь детей совершенно по своему усмотрению. Вспомни, как я хотел уничтожить колыбель, так как считал нездоровым таким образом усыплять детей; как ты против этого восстала! Ты же поступила по своей воле. Один раз моя воля брала верх, другой — раз твоя! Середины здесь нет, как нет середины между качанием и некачанием ребенка. И, таким образом, до сегодняшнего дня все шло превосходно. Но теперь ты ко мне изменилась благодаря твоей Оттилии.

— Оттилия! всегда Оттилия! Разве ты сам не советовал мне найти подругу?

— Вовсе не такую! Во всяком случае, теперь она всем здесь руководит.

— Ты хочешь разлучить меня со всем, что я люблю.

— Разве Оттилия все? Впрочем, похоже на это.

— Но не могу же я ее просто отослать сейчас, ведь я ее сама пригласила, чтобы приготовить девочек к гимназии и заниматься с ними латынью!

— Что, латынь? Господи Иисусе, неужели и они должны сделаться сумасшедшими?

— Да, они должны знать столько же, как и всякий мужчина, чтобы их брак, если они выйдут замуж, был истинным браком!

— Но, душа моя, разве все мужчины знают латынь? Я сам из нее почти ни слова не знаю, и все-таки ведь были же мы счастливы, да? И вообще все идет к тому, чтобы и мужчин освободить от латыни как от совершенно бесполезной вещи. А вы непременно хотите настаивать на этой ерунде? Вы не можете с нас взять пример? Разве недостаточно уже того, что этой глупостью испортили мужскую половину рода человеческого? Должны и женщины быть непременно испорченными? О, Оттилия, Оттилия, что ты натворила!

— Не будем больше об этом говорить! Но наша любовь, Вильгельм, не была такой, какой должна быть! Она была плотской!

— Сердце мое, но как же имели бы мы детей, если бы наша любовь не была плотской! Но она была не исключительно плотской!

— Разве может быть что-нибудь в одно и то же время и белым и черным? Ответь мне на это.

— Конечно, посмотри на свой зонтик: он сверху черный, а снизу белый!

— Софист!

— Послушай, милое дитя, говори твоими собственными устами и твоим рассудком, а не фразами из книг Оттилии! Пробуди свой ум и будь снова сама собой, моей собственной милой маленькой женушкой.

— Да, твоей собственной, это именно и есть твоя собственность, которую ты покупаешь за деньги, заработанные твоим трудом.

— Совершенно так же, заметь себе это, я твой муж, твой собственный муж, до которого никакая другая женщина не может коснуться, если у ней есть голова на плечах, и которого ты получила в подарок, — нет, в вознаграждение за то, что он имеет тебя. Разве тут нет равенства?

— Но разве мы не истратили зря нашу жизнь, Вильгельм? Разве были у нас высшие интересы?

— Да, Гурли, у нас были высшие интересы, мы не только тратили нашу жизнь, и для нас пришли серьезные часы. Мы имели высшие интересы, так как мы заботились о будущем поколении, мы много мучились за наших детей, много трудились для них — ты в особенности. Разве ты не подвергалась для них четыре раза смертельной опасности? Разве ты не жертвовала дневными удовольствиями и ночным покоем, чтобы ходить за ними и их оберегать? Разве мы не могли бы иметь квартиру в шесть комнат с кухней на лучшей улице вместо нашего небольшого жилища, если бы у нас не было детей? Разве не могла бы моя возлюбленная носить шелковые платья и жемчуг, не мог бы твой муж ходить в незаштопанных брюках, если бы не было малышей? Итак, разве уж мы такие куклы? Такие эгоисты? Высшие интересы! Да разве это высшие интересы, когда носятся с латынью, ходят полуголыми с благотворительною целью и оставляют дома детей лежать в их мокрых пеленках, и они заболевают! Я имею более высокие интересы, чем Оттилия, которые впоследствии выполнят то, на что мы неспособны! Но для этого латынь не нужна! Будь здорова, Гурли! Я должен идти на вахту; пойдешь со мной?

Она осталась сидеть и молчала. Он пошел один, тяжелыми шагами, и синий фиорд казался ему туманнее, и солнце было без блеска.

— Палль, Палль, что выйдет из этого? — сказал он про себя, проходя мимо кладбища. — Я желал бы лежать там, в тени под корнями деревьев, но покоя я бы там не нашел, если бы лежал там один! Гурли, Гурли!

* * *

— Теперь все идет шиворот-навыворот, мамаша, — говорил однажды осенью капитан, сидя в гостях у старой дамы.

— В чем же дело, милый Вильгельм?

Капитан рассказал свои затруднения.

— Да, да, это трудный случай, милый Вилли, но мы все же найдем выход. Это же невозможно, чтобы ты, взрослый мужчина, вертелся как какой-нибудь холостяк!

— Да, я думаю то же самое!

— Я ей недавно сказала совершенно прямо, что если она будет продолжать вести себя так, то доведет своего мужа до того, что он уйдет к дурным девушкам.

— Ну и что она на это возразила?

— Она ответила, что это он всегда может; каждый волен над своим телом.

— Она также, конечно! Прекрасная теория, должен сознаться! Я поседею, мамаша!

— Существует одно старинное испытанное средство: заставить ее ревновать. Это обыкновенно приводит к радикальному излечению, и если любовь еще есть, при этом средстве она наверняка обнаружится.

— О, конечно она есть!

— Конечно, любовь не умирает так внезапно, только с годами она может ослабеть, если это вообще возможно. Знаешь что — поухаживай за Оттилией!

— Ухаживать? За ней?

— Попробуй! Ты, наверно, знаешь, что ее интересует.

— Ну, надо подумать! Сейчас она занята статистикой! Падшие девушки, заразные болезни. Фу! Может быть, можно воспользоваться математикой, в ней я кое-что смыслю.

— Ну, видишь! Начни с математики, потом иди дальше, воспользуйся возможностью повязать ей шаль, застегнуть ботинки. Вечером провожай ее домой, выпей немножечко с ней, поцелуй так, чтобы это видела Гурли. Если понадобится, будь настойчивым, и она не будет на это сердиться, уж поверь мне. И главное, как можно больше математики, по возможности так, чтобы Гурли, ничего в ней не понимая, молча сидела около. А через неделю приходи ко мне и расскажи, как все это пойдет!

Капитан пошел домой, прочел поскорее последние брошюры о безнравственности и приступил к делу.

Через неделю он, довольный, сидел у своей тещи и пил хороший черри.

— Ну, рассказывай, рассказывай, — говорила старая дама и подняла очки на лоб.

— Ну, видишь ли, сначала дело шло нелегко — она была очень недоверчива, думала, что я хочу посмеяться над ней. Но я начал с того, что заговорил о колоссальном влиянии, которое оказала в Америке теория вероятности на статистику нравственности, это сделало почти эпоху! Да! Этого она не знала, и это ее привело в восторг. Я привел пример и доказал ей цифрами и буквами, что можно с большой вероятностью сказать вперед, сколько девушек падет в известный период времени. Это ее очень удивило. Я увидал, что заинтересовал ее, и хотел приготовить себе к следующей встрече триумф. Гурли была страшно рада, что мы подружились, и прямо побуждала нас сама быть вместе. Она выдворила нас в мою комнату, затворила за нами дверь, и мы сидели там целый день и считали.

Сама она, этот старый ящик, была совершено счастлива, видя меня наконец побежденным, и через три часа мы были уже друзьями. За ужином жена нашла, что такие друзья должны говорить друг другу «ты». Я ради такого большого события достал мой прекрасный старый черри и затем поцеловал Оттилию прямо в губы.

Да простит мне Бог мой грех! Гурли имела уже несколько испуганный вид, но не сердилась. Она была вся радость и счастье!

Но черри был крепкий, а Оттилия оказалась слабой.

Я помог ей надеть манто и проводил ее домой. На Степпхольмском мосту пожал ей руку, объяснил ей всю небесную карту. Она была в восхищении. Она так любила звезды, но никогда не знала их названий!

Она прямо ликовала, и мы расстались лучшими друзьями, словно уже давным-давно знали друг друга.

На следующий день — еще больше математики. Мы за ней просидели до ужина. Гурли приходила и уходила, кивала нам головой, а вечером я опять провожал Оттилию домой. На набережной я встретил капитана Берна и пошел с ним в Grand-Hotel, чтобы выпить стакан пунша. Домой вернулся только в час. Гурли еще не ложилась.

«Где ты пропадал так долго, Вильгельм?» — спросила она.

Точно черт меня толкнул — я ответил:

«Мы так долго болтали, Оттилия и я, что забыли о времени, — оно летело так скоро, скажу я тебе!»

«Я, собственно, не нахожу приличным проводить ночи с молодой девушкой», — сказала она.

Я смутился и сказал, что когда имеют многое сказать друг другу, то легко забывают, что прилично и что нет.

«О чем вы говорили?» — спросила Гурли и сделала свою гримаску.

Я не сумел сразу найтись.

— Это прекрасно, мой милый, — прервала его старая дама. — Ну, дальше, дальше!

— На третий день Гурли взяла свою работу и сидела у нас до конца математических занятий. Ужин не был таким веселым, как тогда, но зато еще более астрономическим. Напоследок я помогал этому старому ящику надевать калоши, и это произвело сильное впечатление на Гурли, которая только подставила щеку, когда Оттилия потянулась к ней с поцелуем.

Нежное рукопожатие дорогой и разговор о родстве душ и родине звезд и душ.

Затем я пил опять пунш в Grand-Hotel и вернулся домой в два часа. Гурли еще не спала, я это хорошо видел, но я прямо прошел в свою спальню — я живу теперь холостяком, как ты знаешь, и Гурли стыдилась войти ко мне, чтобы спросить. На следующий день — опять астрономия. Гурли заявила, что ей бы очень хотелось быть при этом, но Оттилия сказала, что мы уже много прошли, она хотела сначала дать Гурли основные понятия. Гурли обиделась и ушла. За ужином выпили много черри. После ужина я схватил Оттилию за талию и поцеловал. Гурли побледнела. При надевании калош я ее неожиданно тихонько ущипнул… гм… гм…

— Не стесняйся, мой милый Вильм, — сказала теща, — я ведь старая женщина.

— Гм!., за икру, впрочем, вовсе не такую уж противную; правда, вовсе не дурную, гм!..

Но когда я хотел надевать пальто, я увидел, что жена стоит здесь одетая, чтобы проводить барышню: Гурли находит для меня извинение, я в прошлый вечер простудился и не должен был выходить в свежий вечер. Оттилия выглядела разъяренной и не поцеловалась с Гурли.

На следующий день я должен был показать Оттилии в школе астрономические инструменты и объяснить их употребление. Она пришла, но казалась уязвленной, заговорила о Гурли, которая была недружелюбна с ней, и она не могла понять причины этому. Когда я пришел к обеду домой, я нашел Гурли совсем переменившейся, холодной и молчаливой как рыба. Она страдала, я это видел, нужно было разрубить только узел.

«Что у тебя вышло с Оттилией? Она была такая раздосадованная», — спросил я.

«Что у нас вышло? Я ей сказала, что она кокетка, — вот что у нас вышло!»

«Как ты это могла сказать! — воскликнул я. — Уж не ревнуешь ли ты?»

«Я? ревную ее? Я?»

«Да, меня это тоже удивляет, такой интеллигентной умной девушке никогда не придет в голову допустить до себя мужа другой!»

«Нет (наконец-то наступило!), но мужу другой может понравиться подойти к такой девушке!»

— Ха-ха-ха-ха! Теперь готово.

Я защищаю Оттилию до тех пор, пока Гурли не приходит в совершенное бешенство. В этот день Оттилия не пришла. Она написала ядовитое письмо и извинилась, что не может быть, — она заметила, что лишняя здесь. Я протестовал и сделал вид, что хочу идти за Оттилией, но тут Гурли вышла совершенно из себя! Она заметила, что я влюбился в Оттилию, и она, Гурли, для меня больше не существовала, она была недостаточно понятлива, ни на что не годилась, не могла постичь математику… Ха-ха-ха-ха!

Да, она не могла ее постичь, это я видел ясно! Я заказал сани, и мы поехали в Лидинаодро. Там пили глинтвейн и ели прекрасный завтрак — было так, как на свадьбе, — и затем мы поехали домой.

— А затем? — спросила старуха и взглянула через очки.

— Затем? Гм!.. Да простит мне Бог мои грехи — я ее соблазнил, просто соблазнил, перед Богом и моей совестью! Что ты на это скажешь, мамаша?

— Ты очень хорошо сделал! А теперь?

— А теперь все прекрасно — мы говорили о воспитании детей, об освобождении женщины, о всяких глупостях, о романтике, но мы говорили вдвоем, а так понимаешь друг друга лучше всего, не правда ли?

— Конечно, сердце мое. Ну, теперь и я к вам приду и посмотрю на вас.

— Сделай это, мамочка, ты должна опять увидеть, как танцуют куклы, поют и щебечут жаворонки и как весело и хорошо у нас, потому что никто не ждет чуда, которое существует лишь в книгах, не правда ли? Ты увидишь настоящий кукольный дом, я тебя уверяю.