Я вернулась домой из очередной поездки, открыла дверь ключом и услышала телефонный звонок. Звонил Б.М. Филиппов.
– Риночка, вы вернулись? Немедленно приходите в ЦДРИ. Я вас жду.
– Умыться можно? А то я с дороги.
– Ну ладно, умывайтесь. Подожду.
У себя в кабинете Борис Михайлович сел рядом со мной, взял за обе руки и спросил не так решительно, как всегда:
– Риночка, летим на Северный полюс?
Я ответила как на шутку:
– Сегодня?
– Нет, что вы! Через пять дней. Но ответить мне вы должны немедленно: да или нет.
Я несколько растерялась. Б.М. Филиппов объяснил мне более подробно, что передачи по радио для зимовщиков на СП-4 из клуба кончились тем, что полярники потребовали, или, вернее, очень просят, группу артистов прибыть на дрейфующую льдину. В принципе согласие дано. Но состав несколько раз уже менялся (кто-то болел, кто-то уезжал), теперь Главсевморпуть должен оформить все немедленно и точно. Я говорю:
– Я еще дома не была. Мужа не видела.
– Позвоните ему на работу. Посоветуйтесь.
(Б.М. Филиппов был знаком с К.Т.Т.)
Я звоню. Секретарь вызывает его с совещания. Я в двух словах сообщаю о полученном предложении, спрашиваю, как быть. В телефоне короткое молчание. Потом короткий ответ:
– Тебе нужно решить самой.
Я повесила трубку и сказала Филиппову, что лечу. Поинтересовалась:
– А кто еще летит?
Он сказал, что пока точно известна только кандидатура руководителя поездки М.М. Шапиро.
Мало-помалу все уточнилось. Начались сборы, переговоры, встречи в Севморпути у огромной карты в кабинете начальства. Как будто, стоя у карты, можно что-нибудь понять! На карте Арктика – два сантиметра, а лететь надо пять часов. Вон бухта Провидения на карте совсем близко, а мы до нее добирались потом тридцать четыре дня, правда, приземляясь почти в каждом населенном пункте Арктики.
Полетело нас тринадцать человек. Долго старались избежать этой цифры, в результате так и получилось – тринадцать. На меня это не произвело никакого впечатления (однажды я спросила К.Т.Т.: «Ты в приметы вообще-то веришь?» – перед нами пробежала черная кошка. Он сказал убежденно: «Конечно. Только в хорошие»).
За два дня до вылета ходили на склад Севморпути примерять полярное обмундирование. Намучились – все велико (в группе нас шесть женщин).
В день вылета стоим на Пушечной возле ЦДРИ у автобуса. Надели на себя всё, даже унты. Был первый солнечный мартовский день. Прохожие останавливались, смотрели на нас как на ненормальных и острили:
– Вы что, на Северный полюс собрались?
– Угадали! – отвечал певец Большого театра П. Чекин.
В. Дулова, которая стояла тут же в своей красивой шубке, удивлялась:
– Как это они догадываются? Мы же действительно на Северный полюс?
И вот летим, а я делаю записи…
Времени прошло так мало, а впечатлений так много, что приходится укладывать их в памяти очень тщательно, аккуратно, так, чтобы все поместилось, не смялось, не выдохлось, не смешалось с другим.
Кажется, только что была Москва, Тушинский аэродром, щелканье фотоаппаратов, невыносимо встревоженные лица близких, которые всё смотрели и смотрели на самолет, даже не видя нас за крохотными окошками. А сейчас уже позади Череповец, проплыл под крылом Архангельск, нас уже не приняла из-за непогоды Амдерма, а, сжалившись над нами, принял Нарьян-Мар, и вот снова мы пробиваемся на Амдерму.
…На Амдерму! Погода с утра плохая. Метеосводка не сулила ничего хорошего. Плотная облачность прижимает к земле. С земли радируют: «Не видим вас!» Стеной движутся облака. Ни просвета, ни окна. Условия посадки тяжелые. Все же садимся благополучно.
Пурга. Ледяной ветер валит с ног. Кажется, если бы не тяжелые меховые унты, которые дал нам Севморпуть, унесло бы совсем. Несмотря на это, встречать нас пришел весь поселок: старые и малые. Мы видим аплодисменты – услышать их нельзя из-за воя ветра и рукавиц. Нам аплодируют в рукавицах. Снег как иголками колет лицо. Ресницы склеены льдинками выжатых ветром слез. Ветер находит каждую крохотную щелку, чтобы, как длинным лезвием холодного ножа, проткнуть тело.
Выносят из самолета укутанную в меховые чехлы арфу. Выгружают наши вещи. Нас долго везут в наше жилище. Кормят, отогревают.
Концерт назначен на завтра. Но зрители решают иначе: хотя уже ночь, но они собрались в клубе и ждут нас. Пройти до клуба нужно всего двести-триста метров. Но сделать это невозможно: ветер еще усилился. Кажется, Арктика решила показать нам образчик настоящей пурги. На ногах устоять нельзя – ползем на концерт на четвереньках.
А утром, после этой страшной ночи – ослепительное солнце, сияющий снег, хрустальные толстые сосульки, как в постановке «Снежной королевы» в Детском театре. И, как будто в Подмосковье, летит на меня мальчишка на одном коньке. Ребята катаются с горки, валятся в снег, тащат наверх пустые санки, падают, борются, смеются.
Даже молоденькая наставница с косичками, как у девочки, выбежала откуда-то без шубки и кричала мальчишке, белому, как Дед Мороз, от налипшего на тулупчик плотного снега:
– Почему это Нелька ревет все время, я слышу? Разве можно обижать маленьких?!
Все было как у нас, под Москвой. Только на градуснике минус 41°.
На концерт идем через весь поселок. Дома засыпаны, завалены снегом до самых крыш. Входы – туннели из снега. Ступеньки, чтобы попасть в дом, ведут глубоко вниз.
Концерт в помещении столовой. Импровизированная сцена. Стены покрыты льдом, на потолке собираются капли и падают редким крупным дождем. Над сценой, в трогательной заботе, чтобы не капало на нас, к потолку прибиты одеяла.
Арфу долго распаковывают. Она еще не привыкла к теплу. Она вся мокрая. Дыхание людей, которое мглою висит в воздухе, осело каплями на холодном металле. Но вот ее выносят на сцену – золотую, такую невероятную в этой обстановке. Люди долго аплодируют сначала арфе, а потом В. Дуловой.
19 марта
Нарьян-Мар. Ненецкий национальный округ. Окружной центр. Аэропорт и морской порт в устье Печоры. Город деревянный, красиво расположен.
Мы прилетели на юбилей 25-летия национального округа. Вечером концерт для ненцев-оленеводов. Зрители – колхозники, охотники, их жены, дети, даже грудные. Они спят в фойе на диванах, раскинув голые ножки, пока их матери смотрят концерт. На улице детей заворачивают в шкуры вроде спальных мешков.
20 марта
Нарьян-Мар. Переставили часы. Разница с Москвой на 4 часа. День необычайно хорош. Весь город собрался на огромном поле смотреть гонки оленьих упряжек. Это состязание в ловкости и смелости. Со всего округа – за 200–500 километров – съехались колхозники-оленеводы. Тип монгольский. Многие одеты в нарядные малицы с аппликациями из меха, бисера. Дети, как куклы, зашиты в меха, видны только их рожицы, с глазками-щелками. Не шалят, не носятся, как наши, держатся с большим достоинством, подражая взрослым.
Север будто решил удивить, ослепить нас этим праздником – столько рассыпано блеска, света, красок!
Мы смотрим на это зрелище с высокой трибуны, выстроенной сегодня для гостей. Вон девушки и молодые женщины сидят стайками на нартах, нарядные, оживленные: их женихи и мужья участвуют сегодня в состязаниях. Хорошенькая щеголиха, видя, что все любуются ею, то и дело поднимает к трибуне круглое личико и улыбается нам неправдоподобно белыми зубами.
Спускаюсь вниз, хочется поговорить, расспросить. А как хорошо многие говорят по-русски, даже старухи!
Колхозные стада оленей достигают здесь 8–10 тысяч голов. У отдельных колхозников бывает 100–200 оленей. (Колхоз «Харп» – «Северное сияние».) Старшие пастухи нередко имеют среднее образование, младшие – грамотны почти все.
Олени живут лет 10–12. Их не кормят почти совсем. Они разрывают копытами снег в тундре, находят и едят ягель. Страшное зло причиняет муха-паразит, личинки которой развиваются прямо в коже оленя, нанося потом огромный вред производству замши.
Олени ходят в упряжке по 4–5 штук. Нарты длинные, узкие. Погонщик управляет длинным острым шестом (хорей). Олени берут скорость с места по любой дороге, по снежной целине, и так же внезапно, с полного хода, могут остановиться, если погонщик их остановит. Олени производят впечатление такого трудолюбия, безропотности, такого смирения, что больно смотреть в их кроткие глаза. Даже рог – красивый, ветвистый – зачастую у них один: другой отпилен, чтобы рога не путались в упряжке.
Оленьи гонки – зрелище своеобразное, совершенно необычайное. После состязания победители на своих упряжках везут нас на аэродром.
21 марта
Летим в Игарку. Остановка – Усть-Нара. В крохотной летной столовой едим чудесную навагу. Мешки с мороженой навагой навалены повсюду на аэродроме целыми горами. Видно, куда-то будут отправлять.
Садимся на мысе Каменном – Обская губа. Берем бензин. Через два часа Игарка. Летим над Енисеем. Штурман рассказывает, что в устье Енисея пришел из океана заблудившийся кит и выбросился сам на берег против консервного завода.
22 марта
Игарка. Какой милый этот город! Останавливаемся в домике-гостинице для пилотов, на аэродроме. Дом еще пахнет сосной, чистенький, желтый. Все вокруг усыпано стройматериалами: бруски, щепа, доски – все это брошено тут навсегда после стройки, причем так и видно: чтобы сделать ступеньку или порожек, берут трехдюймовую доску и кромсают ее до тех пор, пока не приткнут куда надо. Опилки такие золотистые, как мед, пролитый на снегу.
На концерт ехать далеко, с аэродрома в город, через протоку Енисея. Сюда, в Игарку, по Енисею сплавляют лес. Во время навигации здесь можно увидеть флаги многих стран. Отсюда увозят экспортную продукцию, строевой лес.
Здешний лесозавод – словно маленький город. Проезжаем на газике мимо штабелей досок, сложенных, как высокие дома, целыми улицами. Таких улиц на лесозаводе тридцать одна.
Едем смотреть мерзлотную станцию. Это научно-исследовательский институт Академии наук. Мы спустились глубоко вниз под землю по лестницам и туннелям, будто по замерзшим оранжереям. Потолки и стены покрыты кристаллами снежинок. Они образовывались здесь медленно от конденсации теплого воздуха, поэтому каждая снежинка достигает огромных размеров, величиной с блюдце, и выглядит как огромный замерзший цветок.
Вечная мерзлота, которая мне представлялась раньше просто как промерзшая земля, оказывается, лежит толстыми пластами льда в земле, слоями, как в «раковых шейках»: слой льда – слой земли. Лед такой прочный и вечный, что в срезах туннеля лежит как стекло в земле, и, когда трогаешь его, ощущаешь на пальцах плотность и сухость – не тает.
Когда вышли из института, то увидели табличку на углу: «Улица Большого театра». Итак, станция Вечной мерзлоты помещается на улице Большого театра. В. Дулова сделала снимок.
После этого нам предложили взглянуть на Пединститут народов Севера. Здесь учатся ненцы, долгане, саха, нганасаны, чукчи и другие. Едва мы подъехали, как увидели, что окружены студентами, которые раздетыми выбегали нам навстречу, и сверху – всюду, во всех окнах – видны молодые лица, смеющиеся глаза.
Мы вошли в дом, и гром, настоящий гром аплодисментов встретил нас на лестнице. Оказывается, они долго ждали нашего прихода, а мы ничего об этом не знали. Они стеснялись просить нас прийти к ним – нам же никто не сказал об этом. И вот, приехав на минуту, мы остались здесь надолго – возникает беседа, мы рассказываем и читаем для них в наших неконцертных костюмах. Трогательно благодарит нас директор института. Он говорит, что, может быть, теперь опять настанет нормальная обстановка для учебы: оказывается, студенты никогда не видели профессиональных актеров и, узнав о приезде москвичей, потеряли покой, а девчонки все время ревели.
23 марта
Остров Диксон. Зимний аэродром на льду бухты. Вылезаем. Серое, низкое небо и снег, снег без конца. Лютый мороз. Неприветливо, дико и холодно. Едем с аэродрома в поселок по бухте. Диксон – один из наиболее населенных островов Арктики. Нам необходимо дать как можно больше концертов. Работаем целые дни.
В Крестах Колымских пробыли один день.
В день нашего прилета радировали, что имеется 12 тысяч заявок на встречи с нами. Мы бьемся изо всех сил, делаем все, что можем, но людей во много раз больше, чем могут вместить маленькие клубы, столовые. И даже если вместо одного мы даем три концерта – все равно крики, жалобы, просьбы, требования.
Пришла телеграмма со станции СП-4. Благодарят за концерт зимовщики. Подписи всех. Взволнованы не только мы, но и радистка, принявшая телеграмму.
– А мы и не знали, что они ловят Диксон, – говорит она радостно и гордо.
Завтра концерт в 12 часов. Можно будет хоть немного выспаться.
24 марта
Утром разбудили нас опять на рассвете. Командир корабля получил метеосводку. На Диксон движется циклон. Необходимо вылететь немедленно. Поэтому начинаем концерт в 6 часов утра. А после я бегу в школу, чтобы не обмануть детей, которым обещана сегодня встреча со мной.
Как это удивительно: здесь дети видят часто самолеты, вертолеты, ледоколы, корабли, а обыкновенную железную дорогу и паровоз не видели еще ни разу!
В самолете. Летим на Хатангу. Опять переставила часы. Все так измучены, что нам велят сегодня, если долетим, отдохнуть первый раз со дня вылета из Москвы. Мы уже теперь не говорим: «Завтра будем там-то». На корабле говорят: «Полагаем завтра быть там-то».
25 марта
Вылезли на аэродроме в Хатанге. Мороз обжигает лицо. Температура минус 42°. Велят надеть унты. (Я все время хожу в сапогах Раневской, которые она на меня надела перед отлетом.)
Хатанга. Малюсенький городок. Тундра. От бесконечного снега все похоже одно на другое.
Здесь впервые встречаемся с белыми медведями. В гостинице. Они прилетели с острова Среднего (Северная Земля). Их привез летчик Р. – двух маленьких белых медвежат. Один злой, все время рычит, другой – меланхоличный, позволяет себя погладить.
26 марта
Сегодня было три концерта. Пролетели уже шесть тысяч километров. О температуре говорить не приходится. Тем более странно выглядят апельсины в буфете. Завтра вылетаем в Тикси.
27–30 марта
Бухта Тикси – центр Арктики. Городок расположен на высоком берегу бухты. В бухте, на отстое, вмерзшие, стоят мелкие суда, барки, лихтера. После однообразия тундры взгляд ласкают мягкие очертания невысоких гор. Весь городок построен на холмах. Это тоже делает пейзаж живописным. Снег под ногами 4–7 метров. Там, внизу – пустоты, каждый шаг звучит иначе. Как ксилофон.
Не устаешь восхищаться душевной силой и упорством советского человека, который здесь повсюду сражается с суровой природой крайних широт и выходит из этой борьбы победителем.
Мы живем в квартире товарища Л. – пионера и патриота Севера. Две его дочери сейчас на Кавказе, у бабушки. Между девочками и родителями расстояние в семь тысяч километров и 49 градусов разницы в температуре, которая складывается из плюс 21° в Гантиади и минус 28° – в Тикси.
Я читала письмо этих «полярных» девочек. Они пишут, что никак не могут дождаться своего возвращения домой, в Арктику, «хотя на Кавказе тоже хорошо», – добавляют они, чтобы не обидеть бабушку.
Сегодня пошли к бухте, хотели сделать несколько снимков.
По заливу часто проносятся упряжки собак. Вот наконец из-за сугробов показалась упряжка! А вот и каюр, очень высокого роста, в малице, в капюшоне, почти закрывающем его загорелое лицо. Он увидел нас и позволил сфотографировать себя, картинно развернув упряжку веером.
После того как он убедился, что снимок сделан, он встал на колени на нарты и погнал собак. Обернувшись в последнюю минуту и кивнув на аппарат, крикнул:
– «Киев»? Хороший аппарат.
– Вот это да! – воскликнули мы.
– Этого я не ожидал! – сказал фотограф Миша.
Вечером, на концерте, мы увидели нашего каюра. Он сидел в пятом ряду, в синем костюме, элегантный, выбритый, рядом со своей женой. Это был начальник экспедиции, профессор С. из Ленинграда.
Вечером в гости к нашим хозяевам приехал работник рыбного комбината, расположенного на побережье океана, довольно далеко от Тикси.
– У нас Арктика как коммунальная квартира – все знают, что сегодня в Тикси ваши концерты. Вот я и выехал в Тикси.
Обычно сюда на собаках доходят за сутки, за двое. Он шел шесть суток, «пурговал», как говорят здесь.
Выезжая в далекий путь, здесь нужно быть готовым ко всему. Только что было ясно и тихо, как вдруг завыл ветер, завилась метель, все смешалось – и земля, и небо. Не видишь собственной вытянутой руки. Дальше ехать нельзя, а то унесет в бухту. Нужно остановиться, лечь среди собак, положить сверху нарты, закрыться и ждать столько, сколько захочет природа – день, два, неделю. Потом все так же внезапно станет снова спокойно и ясно. Можно продолжать путь.
Гость с рыбного комбината рассказал, что от рыбозавода до города, чтобы обозначить дорогу, расставлены вешки. Так как леса здесь не найдешь, то на дорогах ставят вешки из крупной рыбы, вмороженной в лед. Нельма годится для этого, осетр, чир – огромные рыбины метра по три; их издалека видно: «Чего-чего, а рыбы тут хватает».
31 марта
Перелет Тикси – Кресты Колымские. Вылетаем ночью. Перелет предстоит очень продолжительный. Может быть, за один день и не долетим.
Опять переставляю часы. После концерта сегодня не ложились. Вылетаем ночью. Как хочется спать!
Но вот фары в окошко. Пришли машины. Едем на аэродром, идем к самолету. Снег под ногами звенит.
Северное сияние кружится над головой. На востоке уже неширокая, розово-зеленая полоса зари – предвестница вечного дня. Опять грузят наши проклятые вещи в самолет. Самое ужасное в перелетах – это наши вещи. Каждый день в новом месте их вытаскивают из самолета, грузят на машины (ведь это все вещи, нужные для концертов). Каждый раз их нужно упаковать, собрать, ничего в самолете не забыть, повезти на концерт, там разложить, выгладить, увезти с концерта, уложить в общежитии, где ночуем, не забыть, отвезти опять на аэродром, погрузить на самолет. И так все дни и все ночи!
Летим. Все сидят на своих местах. Быт настолько устоялся, что все у каждого, вплоть до рукавиц, лежит на своем месте, иначе – беда, если что-нибудь потеряется, ну, например, шапка!
Каждый раз, когда мы возвращаемся в самолет, он настолько промерзает на этом лютом морозе, пока ждет нас, что проходит некоторое время, пока он прогревается. Вот гасят свет. 3 часа ночи. Все, приудобившись, засыпают. Я одна сижу, читаю при свете «персональной» лампочки. (Спать в самолете никак не могу научиться за столько лет полетов.) Все, все спят! Посапывают сладко, в самых смешных, трогательных, беспомощных позах. Можно спать спокойно: самолет ведет Герой Советского Союза К. Михаленко.
Проходит четыре томительных часа. Самолет снижается, хотя остановки не предполагалось. Оказывается, берем бензин в Чокурдаке. Летим дальше. Еще четыре часа лететь.
– По левому борту Скалы-Пальцы, – сообщает бортмеханик.
Надо посмотреть скалы. Расчищаю свое стекло. Внизу, правда, на круглых холмах, по гребню, как циклопический частокол, стоят огромные, будто поставленные людьми, одинаковые камни. Если бы не моя необразованность, я бы утверждала, что это дольмены или кромлехи, или, как их там называют, – первые произведения искусства доисторических людей. Это плато между рекой Аланзеей и Индигиркой (записываю на всякий случай, вдруг кто-нибудь из друзей захочет слетать сюда – посмотреть).
Под крылом – необъятная Колыма! Это устье. Здесь река впадает в море Лаптевых. Здесь якутский казак Семен Дежнев, выйдя из устья реки Колымы, летом 1648 года прошел через Берингов пролив на дощанике, с парусом из звериных шкур, обошел Чукотский полуостров, доказав, что Азия на востоке не соединяется с Америкой.
Здесь родина редчайшей птицы – розовой чайки. Те, кто видел их, рассказывают, как необыкновенно это зрелище – чайки, летящие точно нежные, легкие, кружащиеся лепестки роз. Все это я вычитала в книжке, которую мне дал бортмеханик. Я этих чаек не видала.
Температура минус 36°. Отморозила щеку.
2 апреля
Кресты Колымские. Здесь все, как везде: белая пустыня, только еще печальнее.
Концерты шли до ночи.
Кресты Колымские. Опять утро. Встали в 4 часа и снова идем на аэродром.
Летим. Никак не можем успокоиться: мы здесь, мы видим, как нужно людям живое искусство.
Нет, Арктика не ледяная пустыня! Это край вдохновенного труда, новой техники, высокого патриотизма! Не могу найти слов, которые мне нужны сейчас, – все попадаются какие-то стертые, зажеванные, а я хочу говорить самыми лучшими словами о людях, живущих здесь: летчиках, врачах, педагогах, шахтерах, в глубине вечной мерзлоты добывающих тепло. Этим людям как хлеб необходимо искусство. Сюда должны в первую очередь посылаться лучшие кинокартины, как можно больше концертных бригад, лекторов, музыкантов, поэтов.
Летим над горами, над перевалами. Хорошо хоть нет этой чертовой белой тундры внизу. Не отрываясь смотрю в окно. Снег внизу желтый на гребнях, лиловый на склонах, серый, розовый – целая симфония красок! Летим высоко, 2000 метров. И вдруг за перевалом – вот он, под нами, насколько хватает глаз – Ледовитый океан. Все спят. Из кабины выходит командир корабля.
– Кто хотел видеть айсберги?
Кто-то просыпается. Я начинаю судорожно расчищать замерзшее стекло своего окошка. Его очищают кусочком плексигласа. Толстый снег тает от нашего дыхания. У меня стекло сегодня не замерзает. Я смотрела все время в окно, искала айсберги. Оказывается, эти неинтересные пузыри на поверхности океана и есть вмерзшие айсберги в проекции (вид сверху).
Опять горы внизу. Хочу увидеть всю панораму, иду в кабину пилотов. Быстро возвращаюсь на свое место: нет, человеку вредно глядеть на такие космические безбрежности. Смотрю в окно. Пусть хоть что-нибудь! Пусть будет видно хоть что-нибудь живое, ведь не над луной же мы летим? И, словно в ответ на мою мольбу, я вижу на берегу океана черную точку. Здесь живет человек, колхозник, промышляет зверя. Здесь его яранга.
Здесь ему не тесно. До Крестов Колымских от него – 1000 километров, до мыса Шмидта – столько же в другую сторону. Сообщение – собаки.
Задремала немного. И вот внизу уже необычайно, феерично плывут под крылом гребни Чукотского хребта. Горы все выше и выше. Мы идем берегом. Вот опять летим над синей, как синька, водой в разводьях ледяных полей. Берег все ближе. И вдруг самолет делает крутой поворот и, как в ворота, входит в ущелье между двумя рядами огромных снежных гор, в бухту Провидения.
Садимся. Зрелище столь величественное, столь прекрасное, что нельзя вымолвить ни слова. Кажется, человек должен склониться перед этим в немом восхищении, упасть ниц, замолчать хотя бы. Куда там! Вот уже бежит приехавшая за нами колченогая машинка, пыхтя и воняя бензином.
Переезжаем с аэродрома на другую сторону бухты. Там мы будем жить. Дорога через залив тяжелая – снежные сугробы, ямы. Не знаем – как довезут арфу?
3 апреля
А мы ни на шаг не приблизились к цели! Получены неутешительные сведения: Северный полюс нас принять не сможет – метеорологические условия не позволяют. Все упали духом. Нам кажется, что сейчас мы от полюса дальше, чем были в Москве. Пролететь столько тысяч километров и не попасть на полюс только потому, что там разворотило ледовый аэродром! Старый треснул и сломался, а новый – еще не нашли.
Вчера были в бане при заводе. Вход в баню через механический цех. Здесь лежат в ожидании починки ковш экскаватора, руль корабля и четыре белые детские кроватки.
В кране крутой кипяток, а вместо холодной воды сторож выдал нам глыбу льда и топор.
5 апреля
Чтобы не забыть, пишу скорее. Сегодня ездили на МЗС (машино-зверобойная станция) «Пловер» и в звероводческий совхоз чукчей. Ехали на собаках. Восемь собачьих упряжек мчались по белоснежной бухте, лежащей, как в чаще, в этих снежных горах. Пейзаж полон дикой прелести, разворачивается перед нами величественной панорамой и будто замыкается позади, за нами.
Собаки бегут со скоростью 10–15 километров в час. Каюры – чукчи с лицами, потемневшими от полярного солнца и снега, как бронзовые скульптуры. Нарты сделаны так, как их делали, видно, первобытные люди, то есть удобно и красиво. Длинные, узкие, легкие, они сконструированы прочно, без единого гвоздя.
Собаки бегут цугом, по две. Одна постромка длинная – к головной собаке, остальные короткие – отходят от нее. Собак тут не кормят, от этого им как будто лучше: они делаются выносливее. У них широкие лапы, чтобы не проваливаться на снежной целине. Нарты управляются толстым коротким шестом вроде лома, которым каюр тормозит и направляет, как рулем, втыкая его в снег между полозьями нарт.
Прибыли в колхоз. Так как времени, как всегда, в обрез, потому что нужно вернуться на концерт в бухту Провидения, мы были только в новой части поселка, где клуб и избы. Яранги находятся в океане, дальше, на косе.
Здесь одна из немногих точек Севера, где куста ри-эскимосы что-то делают из меха и режут по кости. Они живут на этих берегах с незапамятных времен. Раньше выходили на охоту в океан на кожаных лодках, били моржей, иногда даже сражались с китами.
Береговые чукчи и эскимосы некрасивы, особенно женщины, потому что лица их изуродованы цветной татуировкой на носу и на щеках. <…>
Со старыми вековыми обычаями бороться не так-то легко. Мытье раньше у чукчей считалось вообще преступлением. В старину им можно было мыться два раза в жизни: когда родился и когда умирал. Мыли снегом. И человек, попавший в воду и все-таки спасшийся, считался проклятым. Попав в воду, он обязан был тонуть, ибо он уже принадлежал богам.
Наш штурман рассказывал, что один знаменитый полярный летчик вдали от лагеря провалился в полынью. С ним был молоденький чукча, который, увидев его, не обращая внимания на крики о помощи, отошел и спокойно ждал, когда летчик утонет. И только угрозой, что он сейчас же вылезет и застрелит его, летчик добился того, что юноша подошел и, отвернувшись, протянул ему ногу.
Сейчас молодежь, конечно, выбивается в широкий мир. Берут в интернаты детей кочующих племен, они учатся, становятся токарями, механиками. В воскресенье кочующие папы приезжают на собаках навестить детей, а летом дети едут, отыскивают родных и кочуют вместе с ними. Им всегда нужен простор, сырая рыба и еще простор. Условия города для них невыносимы: они болеют и чахнут. Здесь очень много пьют спирта (выдают в сельпо). Женщины тоже. Они выливают спирт в чашку, крошат туда хлеб и хлебают ложками. Все вместе.
На концерт пришли все. Мы выступали в унтах, в брюках. Трудно себе представить, сколько было восторга и радости! Чукчи смеялись, хлопали в ладоши, веселились, как маленькие дети. Но самое удивительное было, когда они в ответ на наш концерт стали выступать для нас. На сцену поднялись несколько пожилых и старых людей. Одетые в шкуры, обутые в меха, в каких-то мохнатых капюшонах, эти люди вдруг преобразились. Они кричали что-то дикими голосами, ударяя в бубны. Один, самый старый из них, у которого половина лица была обезображена, видно, болезнью, раздувшей глаз, щеку и половину рта, стал танцевать. Он изображал охоту на моржа, танец полярного ворона-кайра, танец «собаки бегут вперед». Пот градом лился по его лицу, единственный глаз горел невообразимым огнем, движения были подчинены какому-то своеобразному, четкому ритму. Мы сидели как завороженные, не переводя дыхания, следя за тем, как неуклюжий, некрасивый человек вдруг чудом первобытного искусства преображался, становился пластичным, совершенным.
Нам подарили клык моржа, расписанный сценами из охотничьего быта, для передачи Дому работников искусства.
6 апреля
Бухта Провидения! Я никогда тебя не забуду, если мне когда-нибудь придется еще вернуться домой. Среди самых незабываемых событий моей жизни я буду помнить тебя. Я буду вспоминать с благодарностью, как на концерт явилась группа геологов.
Они шли 40 километров. Вышли в четыре часа утра, а после концерта пошли обратно.
Мы не забудем букет роз – его подали на сцену. Он состоял из нескольких слабеньких, бледных роз, выращенных, видно, с невероятным трудом. И человек срезал свой розовый сад для нас.
Мы улетаем, и вот сейчас снова проходим эти торжественные ворота, которые выпускают нас в океан.
Уже никто, кроме меня, не смотрит в окно. Действительно, сколько можно удивляться, даже если летишь над океаном!
В самолете. Я вообще ничего не пишу о нашем быте, о концертах. Ну что записывать? Каждый день, через день – перелет, более или менее огромный. Проклятые вещи выгружают из самолета. Временные пристанища на аэродроме или в поселке. Приготовления к концерту, который будет очень далеко от места, где мы остановились. Мы едем куда-то на грузовике, на «козле» (газик). Неудобно, холодно, а главное – при отчаянных толчках здорово ударяешься головой о верх. Зимние дороги здесь сделаны из одних ухабов.
Несмотря на это, концерты идут безукоризненно, без всякой скидки на усталость.
И наконец, как цыплята возле наседки, мы стоим под крылом самолета Н-559. Это наш дом. Единственный дом, где можно сесть на свое место, отдохнуть, почитать, подумать – кто ты есть и как сюда попал? Здесь шьют, раскладывают пасьянс, штопают доспехи, пишут.
7 апреля
Бухта Угольная. Вчера с аэродрома до шахтерского поселка нас волокли на тракторе. Долго-долго, по морозу. Конечно, такой транспорт, наверное, интересно будет вспоминать. Но это очень плохой способ езды: к трактору прицепляют огромное железное четырехугольное корыто, поставленное на толстые бревна – полозья. В этом сооружении возят самые тяжелые тяжести по ужасной дороге, когда уже ни одна, никакая машина пройти не может.
Нас туда погрузили навалом. Так еще не было ни разу. Конечно, из-за проклятых чемоданов некуда вытянуть ноги. Сидели на корточках, на коленях. Сюда же погрузили мешки с почтой. Так мы ехали бесконечно, более двух часов. Говорят, внизу было положено сено, но оно, по-моему, было под чемоданами. Я сидела на бумажном мешке с почтой. На ухабах толчки и рывки резкие, как удар, ибо ничто не амортизирует. Путешествие на грузовике возникало как сладкое воспоминание.
Приехали живыми. Скорее отогрелись, поели и опять поехали на концерт в самый дальний шахтерский поселок, еще за 20 километров. Ехали на совершенно открытом газике. Очень замерзли. В обратную дорогу дали одеяла.
Ночевали. Утром, после концерта в поселке, были такие рыданья: весь поселок восстал, все бегали, как во время землетрясения, и ругали нас, что мы уже улетаем. Несчастные, мы, рискуя, что самолет не выпустят на мыс Шмидта из-за портившейся сводки, дали все-таки еще концерт.
Не долетели, сели в Анадыре. На мыс Шмидта нас не пустили, потому что было уже поздно, не принимал аэродром.
До сих пор нет ответа относительно полюса. Другого аэродрома еще не нашли. Все грузы, направленные туда, ждут на мысе Шмидта.
8 апреля
Утром подняли нас пинками. Никак мы не могли проснуться, а нужно скорее вылетать из Анадыря, а то закроется какой-то Дионисий (это гора), закроется туманом и мы застрянем тут, уже навсегда.
В самолете. Летим над горами, над морем, на большой высоте (3600 м). Перелет через горы очень сложный в этих условиях. После вчерашнего трактора все чихают, кашляют. У меня сделался бас. Решила в самолете поставить горчичник.
Пишу и страдаю, что ничего не могу записать более значительного: мы еще не замерзли во льдах, никто из нас не сломал себе ногу, и, когда мы благополучно садимся на землю, нас тревожит все самое будничное, низменное: успеем ли поесть, можно ли будет пойти в баню, какова высота сцены (иначе акробаты Михаил Птицын и Раиса Калачева не смогут работать).
Еще тревожит нас вопрос: может ли доехать до места концерта арфа? Ее везут на тюфяках, на руках. Дороги от аэродрома всегда неожиданные, через моря, заливы, через горы, реки и протоки.
Люди в нашей бригаде подобрались какие-то очень удачные, выдержанные. Ни воплей, ни жалоб, ни дурацких ссор. Смех и юмор поддерживают нас. Обстановка труда всех роднит. И день и ночь мы вместе. Делимся друг с другом всем, особенно кипятком. Осталось всего три термоса. Другие уже разбиты или оставлены где-нибудь в пути.
Кажется, могу записать что-то значительное! Мы так привыкли к нашему самолету, знали уже звук его моторов, поднимались с ним высоко над облаками, пробивая их. Мы шли в лоб штормовому ветру, нас качало в пургу и швыряло из стороны в сторону. Однажды мы даже падали немного, всего на 100 метров, потому что отказал автопилот. Но сегодня было что-то новое. Все ощущения стали вдруг не такими, как всегда. Самолет шел толчками, будто по сугробам. Мы лезли через облака, а белое молоко все не рассеивалось. Вдруг моторы стали как-то завывать, ритм полета сделался неровным. Все сидели спокойно, изредка только взглядывая друг на друга.
Я слышала и раньше, что бывает обледенение, но не представляла себе, что это бывает именно так. Переохлажденные капли воды, которые могут спокойно долетать до земли, едва столкнувшись с чем-нибудь, немедленно превращаются в лед. В данном случае им попался по дороге в облаках наш самолет. И вот они стали превращаться в льдинки. Они заклинивали винты моторов. Самолет тяжелел. Пилоты, механик сделали все, что можно. Но мы из-за тяжести не могли никак пробиться и переменить высоту. Кончилось все хорошо. Мы все-таки дотянули до аэродрома. Ходила смотреть, как скалывают этот лед. Штурман сказал, что он крепче стали.
То же число
Мыс Шмидта. На мысе Шмидта въехали в один из первых каменных домов в Арктике. Въехали, когда еще краска не высохла совсем.
Не знаю только, на каком полушарии стоит наш дом: на Западном или на Восточном, ибо где-то здесь, на мысе Шмидта, проходит 180-й меридиан, который и делит землю на два полушария.
Все мысли, все разговоры наши в эти дни только о радиограммах, которые должны сообщить, есть ли уже на полюсе новый аэродром, полетим ли отсюда или будут другие указания.
11 апреля
В 3 часа утра сегодня вылетели в Тикси. Опять переставили часы. Каждый раз, когда кто-нибудь спрашивает «Который час?», раздаются самые разнообразные ответы. Одни говорят – 9 часов утра, кто-то отвечает – 4 часа, а некоторые утверждают, что сейчас без пяти 11. Это значит, что у кого-то часы поставлены по-местному (так как концерты идут по местному времени), кто-то принципиально живет только по московскому времени, ежедневно производя вычисления, а некоторые, как, например, я, еще не успели перевести часы со вчерашнего дня – на них разница от предыдущего пункта часа на три.
То же число
Вечер. Летели двенадцать часов подряд. Прибыли в Тикси. Ничего неизвестно. Здесь сейчас все начальство. Один из летчиков вчера на тяжелом самолете был на льдине, значит, аэродром есть. Сейчас в управлении решается вопрос, летим ли мы на полюс. Они думают, что мы боимся лететь, а мы боимся одного – что нас туда не пустят.
То же число
9 часов вечера. Звонок по телефону. Сообщают: «12 апреля, то есть сегодня, в 00 часов по московскому времени вылетаете специальным самолетом Ил-12 на Северный полюс. Вещей никаких не брать, одеться как можно теплее».
Спать не ложимся совсем. Время тянется бесконечно. Наконец гудки машин. Ведь час ехать до аэродрома. Посадка на самолет. Ровно в 00 часов самолет оторвался от земли бухты Тикси.
Борт самолета. Уже час летим над океаном. Мы сидим в «чужом самолете», притихшие от волнения, даже не чувствуя усталости после двухдневного перелета и бессонных ночей. Обстановка необычна – самолет оборудован специально. Впереди кабина, столик с приборами. Кресел нет, сидим на полу, на спальных мешках, на маленьких складных стульях. На другой стороне чуть ли не во всю длину лежит огромный баллон с бензином (на случай, если придется вернуться?).
На этой трассе летают сверхмастера, имена которых наперечет. Они ведут самолеты днем и ночью, бесконечной полярной ночью, по приборам, в пургу, в облаках, в туманах. Внизу никаких ориентиров – всегда океан. Вооруженные первоклассной техникой, мужественные, выносливые, обладающие каким-то необузданным хладнокровием, мастера ледовой разведки, они ежеминутно разрушают представление о том, что возможно и что невозможно для человека.
Летим уже три с половиной часа. Летим пять часов. Внизу льды, огромные трещины. Вода океана в разводьях. Идем на высоте более 3000 метров. Летим еще час. Сердце замирает. Впечатление нереальности всего происходящего. И вот наконец идем на снижение. 2000… 1000 метров. Все прильнули к окнам. Вот уже виден лагерь. Вот палатки, домики внизу. Мы делаем круг. Вот реющий, рдеющий флаг. Вот снова все исчезло – мы летим на другую льдину, на аэродром. Идем на посадку. Мы садимся на льдину Северного полюса.
И все как будто в кинохронике. Сел самолет. Бегут черные маленькие фигурки, другие вылезают из самолета, бегут им навстречу. Верно, все так, как в кино. Но только ведь это наши фигурки бегут по снегу. Ведь это нас, нас обнимают. Это мы плачем от невыносимого волнения, восторга, глядя на лица этих людей, для которых подвиг является ежедневным занятием. Нас радостно обнимают, жмут руки. Они спрашивают нас, не замерзли ли мы, не устали ли. Восклицания, вопросы!
И вот мы уже идем по дороге в лагерь, перелезаем через торосы, как вкопанные останавливаясь возле голубых льдин, голубых в прямом смысле слова. Лед голубой, почти синий. Все разбились группами, растянулись по всей дороге. Сколько времени нужно было и трудов, чтобы залить трещины, сколоть ропаки и сделать эту дорогу.
Некоторое время мы идем рядом с Толстиковым. Все спрашивают его о чем-то, а я завидую всем, но не могу ему задать ни одного сколько-нибудь умного вопроса.
Идем уже давно. Наши лица в белом ореоле инея на шапках, на воротниках. Ресницы толстые, белые. И только сейчас я замечаю, что одежда, в которой мы выглядели еще недавно смешными, уже обносилась, стала на нас пригнанной, обычной, своей.
Вот впереди артист Чекин шагает в меховой куртке, высокий, ладный, разговаривая с кем-то из зимовщиков на морозе минус 36°, даже не думая и не вспоминая о том, как он кутал свое теноровое горло, боясь вдохнуть холодный воздух Москвы.
В стороне от дороги груда больших запечатанных ящиков. Это продукты. Тут они могут лежать, пока не понадобятся: украсть некому. А когда-нибудь их отвезут на тракторе к повару.
С нами идет дежурный по лагерю с ружьем. Без ружья нельзя. На льдину всегда может прийти медведь. Они не любят долго плавать в холодной воде – бродят по льдинам. Могут прийти и сюда. Медведи ходят в одиночку и целыми семьями. Когда медведь охотится, он закрывает свой черный нос лапой, чтобы на снегу его не было видно совсем, а когда он ловит нерпу, то ложится, обнимает лунку кольцом своих лап и сразу душит животное в объятиях, едва оно высунет голову из воды.
– Вот за теми торосами сейчас наша льдина. Раньше к нам гораздо ближе было дойти, но нас тут ломало. Вот почему мы так долго не могли позвать вас в гости, – говорят нам.
И мы видим вдалеке остатки белой стены льдов, поднятых на дыбы торошением. И вдруг я снова вспоминаю, что иду по океану и под нами три километра воды.
Мне казалось, что самое страшное для людей здесь – бесконечная полярная ночь. Но бесконечный день еще того страшнее. Льдина стаивает сверху чуть ли не на треть. Тает лед, и всюду вода, все в воде. Вода заливает палатки. Надо спасать драгоценные приборы, лед ломается, каждую минуту трещины могут расколоть льдину, людей друг от друга.
Но вот и лагерь. Здесь нас встречают те, кто не был на аэродроме. Здесь тоже все кажется знакомым. Вот кают-компания, вот палатки, вот баня и даже надпись «Добро пожаловать!», сделанная для нас.
Нас ведут обедать – праздничный стол, убранство самое незатейливое, в то же время трогательно-нарядное; простота и душевная ласка. И здесь, на краю света, чувствуется, как никогда, что́ Родина, народ делают для своих отличных сыновей. Ученые, портные, химики – все трудились, чтобы одеть, снарядить, сделать для них возможно удобнее, теплее жизнь в океане.
Концерт наш начался под открытым небом, при температуре минус тридцать шесть градусов. Окруженные людьми, одетыми с ног до головы в меха, наши акробаты на ярком персидском ковре, который мы привезли с собой на самолете, исполняют первый номер концерта. Крошка Калачева, почти голенькая, взлетает в бирюзовый воздух над головой партнера. Собаки, которые здесь не видели ничего подобного, носятся вокруг них со страшным лаем. От мороза у всех захватывает дух. Потом все пришли в кают-компанию, и, будто для большой семьи, сидящей непринужденно, как попало, на столах, на табуретках, концерт продолжается.
Звенят колокольчики колоратуры. Гремят стихи Маяковского. Поплыли звуки арфы.
Во время нашего путешествия по Арктике В. Дулова сначала утверждала, что физики вообще не существует, потому что струны не лопались от холода и в Арктике вели себя лучше, чем в Большом театре в Москве. Но здесь, на полюсе, она убедилась, что физика существует. Как только вынесли арфу, лопнула первая струна. В это время ведущий программу Б. Брунов уже объявляет номер В. Дуловой. Она села. Лопнула вторая струна. Дулова, как и все, стала заметно волноваться. Борис обратился к ней:
– Натягивайте спокойно струны, Вера Георгиевна, а я буду пока объявлять ваши титулы.
– Заслуженный деятель искусств, – сказал он. – …Лауреат конкурса музыкантов-исполнителей…
Лопнула еще одна струна.
– Натягивайте спокойно, – говорит Борис. – Еще есть время!
Лопнула еще одна.
– Профессор Московской консерватории…
Вот уже, кажется, все в порядке, осталось натянуть только одну струну.
– Солистка оркестра Большого театра, – продолжал Б. Брунов. – …Я могу еще сообщить вам, что Вера Георгиевна – народный заседатель Свердловского района и жена председателя месткома Большого театра…
Арфа была в порядке, и великолепный мастер В. Дулова начала играть.
Я смотрела на все это из кухни, через большое окно, которое соединяет кухню с кают-компанией и в которое передают обед. Повар Н.Я. ушел в кают-компанию смотреть концерт и поручил мне выключить огонь в плите, как только закипит суп.
Какие-то минуты запомнились, что-то вдруг исчезало из памяти тут же. Я не могу вспомнить, как у нас в руках очутились книги, подарки с трогательными надписями, где были зафиксированы координаты льдины – 807'' северной широты и 185'8'' восточной долготы. Мы ведь дрейфовали вместе со всеми почти шесть часов.
Когда нам предложили отсюда, с полюса, отправить домой в Москву радиограммы, я вдруг забыла свой адрес и все написала неверно. (Но самое удивительное, что она все равно дошла!)
Потом у нас в руках очутился щенок. Его подарили Дуловой. Щенка, конечно, зовут Полюс. Он родился здесь, на льдине. Его отец был первой прибывшей сюда собакой, а мать привезли сюда, на льдину, с острова Врангеля.
Там было еще два щенка, но нам сказали, что у Полюса лучший характер на всей льдине. Этот щенок сразу покорил мое сердце. Ему полтора месяца. Он огромный. Он растрогал меня своим простодушием, толстыми лапами и глазами, детскими и ясными.
Когда мы шли обратно, нас всю дорогу провожали четыре собаки. На аэродроме нам потом сказали, что одна из них – мать Полюса, остальные тоже провожали его, а не нас.
И вот прощание с дорогими хозяевами! И снова мы в самолете. Снова под нами необъятные просторы Ледовитого океана. Впереди длинный, длинный путь обратно, на землю.
Маленький Полюс вошел в самолет как ни в чем не бывало. Через несколько минут он спал у моих ног, положив голову на мои сапоги.
У меня есть карта, географическая. Ее подарил мне экипаж самолета Н-559, на котором мы летали по Арктике. Здесь прочерчен весь путь нашей группы, Великий Северный путь: Москва, Амдерма, Диксон, Хатанга, мыс Шмидта, бухта Провидения. А дальше – из Тикси в Ледовитый океан на дрейфующую станцию «Северный полюс – 4».