Добро определённо наказуемо. Но только делая его, мы остаёмся людьми.

Сентябрь прошел в хлопотах. Учили ребят правилам оказания первой помощи при ранении на поле боя. Контролировали процесс лечения наших ребят в больницах города. Получали лекарства по гуманитарке. Несмотря на подписанное перемирие выезжали на спецоперации. Противник не соблюдал подписанного договора, и обстрелы города продолжались. Многострадальный Донецкий аэропорт! Он стал символом сопротивления, точкой приложения силы. Мы часто выезжали в окрестности аэропорта. Улица Стратонавтов, за ней посадка и аэропорт. Это район частной застройки, и там почти нет многоэтажных домов. Там мы часто выполняли боевые задачи. Эта улица была пристреляна противником и любое движение вызывало шквал огня. Очень тяжело было находить место для укрытия. Стояла осень, и очень жутко было видеть рассыпанные на земле орехи, которые никто не собирал, и перезревший виноград во дворах местных жителей. Улица была безлюдна.

Одна из немногих девятиэтажек на этой улице стояла ближе всех к территории аэропорта. Там и сделали место сбора наших подразделений. Оттуда уходили группы на задание, там, прикрытая от обстрела, стояла наша машинка «Скорой помощи». В это наш приезд было много незнакомых бойцов из других подразделений. Знакомимся с командирами. Узнаем, кто из ребят этого подразделения санинструктор, согласовываем дальнейшие действия. Группы уходят в темноту. Слышны звуки боя. Ждем. И тут на нас почти прямой наводкой начинает работать танк. Взрывы, осколки, жуть! Кто такое пережил, тот поймет, а описать это довольно трудно. В этот момент мысли даже не о собственной безопасности, а о том, чтобы не пострадал твой близкий и любимый человек. Когда осколки начали свистеть прямо над нашими головами, я испугалась за Юру и упала на него сверху, чтобы прикрыть. На спине у меня был медицинский рюкзак. Я услышала тупой удар в спину, но туго набитый медикаментами рюкзак не так легко было пробить осколками. Он нас спас. Потом доставала из его разорванного нутра посеченные ППИ и бинты, битые ампулы. И осколки…

На войне нет атеистов. В такие минуты каждый просит Бога о спасении. И неважно, кто ты — мусульманин, христианин или старовер — искренние мольбы ко Всевышнему в голове и на устах у каждого. В разгар обстрела, под градом осколков оказали помощь раненому. Осколочный перелом. Везем в травму. Юра остался с ребятами, а мы с Красненьким полетели. Дорога с аэропорта и близлежащих улиц к центру города идет через Путиловский мост. С территории аэропорта его прекрасно видно, и поэтому он очень хорошо пристрелян. В некоторых местах разрушен, усыпан осколками, и чтобы там проехать быстро и без проблем, нужно быть асом. Особенно ночью, когда нельзя включать фары, чтобы не привлекать внимание вражеских снайперов. Отвезли раненого бойца в травматологию и обратно к своим. еще несколько раз в ту ночь мы вывозили раненых ребят. Наши группы уходили на задание, не все из них возвращались целыми и невредимыми. Но 200-х в тот раз не было.

За время боевых действий, участниками которых нам пришлось побывать, мы очень плотно взаимодействовали с гражданской медициной. Институт травматологии, 14-й корпус больницы Калинина — торакальное, абдоминальное и отделение реанимации, нейрохирургия. Там мы бывали почти ежедневно. Не говоря уже про госпиталь, где все были для нас родными людьми. Привозили наших мальчиков с поля боя, или проведывали раненых, привозили на процедуры амбулаторных больных. Пришлось в нашем госпитале полежать и мне.

В один такой приезд произошла очень любопытная встреча. В первой части своего повествования я рассказала о том, что заставило нас уйти из Первого медотряда в ОГА, и какую роль в этом сыграли наши «коллеги». Одного из них, Алексея Васильева я случайно встретила во время нашего приезда в травматологию. Юра был в приемном отделении, беседовал с доктором, а я сидела в коридоре и ждала, пока моему бойцу сделают рентгеновский снимок. Леша шел по коридору, увидел меня. Сел рядом и начал жаловаться на свою жизнь и на то, что у него все складывается как-то не так, как бы ему хотелось. Летом на машине медотряда он ехал куда-то, якобы за раненым, вместе с Лилей и водителем Виктором. Каким-то образом они попали на укровский блокпост, где и попали в плен. Вместе с ними было еще два человека. Через некоторое время, около месяца их всех отпустили, кроме водителя Виктора. Мы тогда с Юрой служили в МГБ и знали об этом случае гораздо больше, чем думал глупый Алексей. О том, как они попали в плен, и о том, каким образом они оттуда вышли. Вернулись они обратно на ОГА, там после ухода всех нормальных врачей непонятно кто остался. И непонятно для чего. Как жаловался мне Алексей, его Лиля обманула, он поверил ей, а с ним так нечестно обошлись. Зарплату, выделенную на всех, она забрала себе, а его просто выгнали. Я слушала его, и кроме брезгливости он у меня не вызывал никаких эмоций. Я его слушала и думала о тех ребятах, которых я в тот день привезла из-под аэропорта. Они служили не за деньги и не ради славы. А ты, гнида, ищешь виноватых. Есть высшая справедливость, она очень жестоко наказывает. Вышел Юрий, Алексей попросил у нас прощения за тот свой мерзкий поступок. Юра мягкий человек, он его простил. Я — нет: не прощаю предательство.

Я подхожу в своем повествовании к очень тяжелым событиям. Этот бой за аэропорт 25 сентября был самым тяжелым для меня на этой войне. Потом будут другие. Тоже страшные и тяжелые. Но этот — моя боль. Я помню его поминутно, вот только, боюсь, описать его мне не хватит таланта. Да еще и эмоции мешают. Очень тяжело вспоминать эти события. Очень больно.

Рано утром выдвинулись на территорию аэропорта. Под прикрытием технических построек развернулись. Подтянулись танки. Вместе с нашим подразделением Спецназа ДНР работали бойцы Шахтерской дивизии. Танки отработали, пошла пехота. Помню лица этих ребят, идущих на смерть. Они знали, что могут не вернуться, но они шли. Руководил нашим сводным отрядом Капа. Один из немногих русских офицеров-добровольцев, который служит честно и не боится ходить на передовую вместе с бойцами. Мы не раз еще будем с ним принимать участие в боях. Не менее харизматичный и храбрый воин Тихан. Снайпер и прирожденный разведчик. Он — командир взвода. Все сосредоточенные и серьёзные, напряженно вслушиваются в звуки боя, в переговоры по рации. У каждого — своя задача и свое время.

Медицинский расчет в этом бою был усиленный. Юрий позвал на помощь наших коллег из МВД. Из Первого Военного госпиталя приехал врач-реаниматолог Константин Сергеевич. Умница, прекрасный доктор, зав отделением реанимации и анестезиологии. И одновременно очень храбрый и отчаянный человек. В Шахтерской дивизии со своими бойцами была доктор Дина, для которой эта война уже восьмая (!). С целью максимально быстрого и эффективного обеспечения помощи нашим раненым ребятам, Юрий Юрич попросил у руководства госпиталя одну машину «Скорой помощи» на усиление. Её нужно было заправить, и я с водителем поехала к нам на базу заправляться по приказу ротного Капы. Приехали туда, к складу ГСМ. Там стоит зам по тылу Сан Саныч. О нем я уже упоминала. Гнида редкостная. Выхожу из машины и прошу налить горючки. Объясняю, для чего и что это приказ Капы. Мне в ответ: «Видал я твоего Капу… Кто он мне такой». И тут у меня в руках совершенно случайно оказался пистолет, и как-то даже сам собой передернулся. Зная мой крутой характер, наливщики побледнели. Сан Саныч шмыгнул за угол и уже оттуда крикнул ребятам: «Налейте этой… 40 литров». Назад машина неслась, не касаясь земли, казалось, она летит, подгоняемая моей яростью. Позже Юрий рассказывал друзьям: «Еще не видя приехавшей машины, я услышал возмущенный вопль Ангела. Она кричала так, что заглушала работавшие в этот момент «Грады». И если бы ей тогда попался в руки этот гад, она бы его точно прибила».

Тем временем пошли первые раненые. Вначале были легкие, осколочные. Обрабатывали, собирали по несколько человек в машину и в город. Проезжая через мост, пробили колесо. Скатились с моста, стали под прикрытием домов как раз напротив проходной шахты им. Засядько. Нужно менять колесо, иначе не доедем. А в это время минометы со стороны аэропорта отработали по городу. Ложились буквально рядом с нами. Мы с Красным давай менять колесо. Заглянула в салон к раненым — как вы там? Терпимо, сестричка. Никогда не думала, что сумею с такой скоростью раскручивать колесо. Пока Красный снимал запаску, я как на питстопе «Формулы 1» уже раскрутила все болты. Увидели, что по встречке едет легковушка, остановили, предупредили, чтобы не ехал, стреляют. Парень помог нам с колесом, и мы поехали дальше. Отвезли и обратно. Навстречу нам Виталька на машинке МВД. Прилетели на место нашей стоянки. Выхожу из машины и слышу, что кого-то принесли. Хватаю сумку и бегу, хотя там и без меня медиков хватает. На плащ-палатке бойцы принесли раненого, бросаюсь к нему, еще не видя, кто, и тут шок — «Арафат»! Братик, что с тобой?! Бросаюсь к нему, и тут меня кто-то хватает за талию и прямо отрывая от земли, тащит в сторону. «Ангел, нет! Ты ему уже не поможешь. Под ногами разорвался вог». Умер сразу, не мучаясь. Плакать и истерить некогда. НЕЛЬЗЯ! Закрыла ему глаза. Синие, как небо…

Тут несут еще одного раненого. Константин Сергеевич отдает четкие команды: «Входи в вену! Носилки и в машину!» В машине начали делать интубацию, но ничего не смогли сделать. Ранение в шею, и весь воздух вместе с кровью вылетал наружу. Мы не смогли его спасти. Позывной у этого бойца был «Урал». И сам он такой, как и его позывной — в возрасте, седоватый и надежный даже уже будучи по ту сторону. Отвезли прямо в морг. Пока я оформляла необходимые документы, мой умничка Красный уже успел поменять нашу пробитую запаску у какого-то водилы «Скорой» на территории больницы. Летим обратно.

Эта жуткая карусель продолжалась до самой темноты. Ранили Нинзю, добровольца из России. Сломана рука и ранение в ногу. Мы его обрабатываем, а он криком кричит, не от боли, нет. У него там брат погиб. «Что я маме скажу? Брат только три дня как приехал. Что я маме скажу?» И слезы, горькие слезы. Там много ребят погибло. От отсутствия нормальной связи, скоординированности действий, от вопиющего непрофессионализма отдающих приказы офицеров. Как потом оказалось, «Градами» накрыли наши же позиции. А на тот момент нужно было как-то попасть туда и забрать тех, кто выжил и только ранен. В разведку пошел Мороз. Об этом человеке я уже писала раньше. Прирожденный воин, храбрый и умный. Пока ходил на разведку, казалось, время остановилось. Вернулся. Очень спокойно и толково показал на карте командиру Капе, где лежат наши парни, где противник и как размещена их техника. Сказал, что слышал даже речь на английском и польском языках. Это значит, что подошел очень близко.

По результатам разведки решено ехать на открытом тягаче за ребятами — потому что никакой бронетехники у нас не было. Поехал Тихан с несколькими бойцами. Тягач не военный, что-то из гражданской, оставленной в аэропорту. Мы с Юрием рвались поехать вместе с ребятами, но жёсткий приказ Капы: «Ангел, я сказал НЕТ!» остановил мой порыв. Минут через 30–40 привезли ребят. Начали тут же оказывать необходимую помощь. Ранения были разной степени тяжести. Юрич распределил по разным машинам и маршрутам — кого в травму, кого в Калинина в 14-й корпус. Легких — в госпиталь. И опять сумасшедшая гонка по кругу. Когда ехали через Путиловский мост, по нам стрелял снайпер. Четко слышала попадание в фару на крыше машины. Я везла тяжело раненного парня и голову его держала у себя на коленях, обнимая руками, чтобы его не так сильно трясло. Обнимаю его и прошу Всевышнего, чтобы спас, если не меня, то хоть их. Рядом сидели мальчишки с переломами, им меньше досталось, но в глазах — непередаваемая смесь ужаса от увиденного, радости спасения и ярости.

Мальчиков определила в травматологию. Хорошо запомнила дежурившего в тот день врача Имени его не помню, высокий, с усиками, лет около 35. Очень чётко и профессионально работал. Некоторым небольшие ПХО делал прямо в приемном отделении. Никаких задержек и проволочек. Когда через полгода я приехала в отделение проведать раненного командира, встретила этого доктора в коридоре. Он скользнул по мне взглядом, потом сбился с шага и повернулся, подошел. Спросил неуверенно: «Я вас откуда-то помню?» Я сказала: «Да, доктор, я — Ангел, мы с вами осенью часто встречались. Только тогда я была в форме, в разгрузке, в пыли и крови, а сегодня в платье, с прической и на каблуках». Посмеялись, вспомнили те дни. Поблагодарили друг друга.

Вернулись в аэропорт, когда уже стемнело. Все наши сидели в каком-то разрушенном здании вокруг костра, не столько ради тепла, сколько по старой воинской привычке — костер объединяет и успокаивает душу. Командир наш Капа с лицом, черным от копоти и пережитых эмоций этого дня, сидит в центре. Ему позвонили по телефону и, видимо, спросили, сколько человек личного состава осталось в строю. Он посмотрел на нас и как в детском садике, начал считать по головам. Двадцать шесть человек. В бой пошло восемьдесят. Вот такая она, арифметика войны. Пустили по кругу бутылку водки и немудреную закуску. Помянули ушедших Воинов наших.

Мы на нашей «Скорой» повезли обратно Константина Сергеевича. Он в тот день не только оказывал помощь, но еще и пострелять успел. Пока в больнице Костя переодевался и собирался ехать домой, мы подъехали к моргу. Оттуда позвонили и попросили помочь с оформлением документов. Зашли. Там лежал на столе Арсений «Арафат». Знаете, бывает в тяжелые моменты такое чувство, что кажется, неправда. Это не со мной! Вот сейчас проснусь и все будут живы! Вот с таким же чувством я подходила к нему. Казалось, что это страшный сон и убили кого-то другого. А завтра он опять утром постучит в нашу комнату с вопросом: «Доки, кофейком не угостите?» Но нет. Его рыжая борода, лицо спокойное и с улыбкой. И между веками полосочка белка. Спи, Воин. Ты достойно сражался и твой путь — в Вальгаллу, к таким же воинам. Храбрым и умным.

Когда повезли домой Константина Сергеевича, оказалось, что в этот день был день его рождения. Вот такой вот подарок он сам себе сделал. Этот день стал переломным в его судьбе. Этот бой поделил его жизнь пополам на до и после. Он уволился из больницы, где работал заведующим отделением, и ушел воевать. И воевал очень храбро и бесстрашно, до нас доходили слухи о нем. А в феврале пришла страшная новость — под Никишино Костю настигла пуля снайпера.

На следующее утро после этого страшного боя у себя в расположении обнаружили, что забыли на месте вчерашнего боя наш медицинский рюкзак с полным набором для первой помощи. Не то чтобы там были очень ценные препараты, но терять его было жалко. Созвонились с Капой, объяснили ситуацию. Он сказал без его разрешения никаких действий не предпринимать. Через какое-то время позвонил, сказал, что по результатам разведки в этом месте спокойно и можно тихонько сбегать забрать. «Тихонько сбегать» на территорию вчерашнего боя это еще тот экстрим. Поехали втроем: Юрий, я и Красный. Подъехали на нашей машинке к девятиэтажке. Там стояли танкисты. Поговорили с ними. Говорят, тихо там на территории. С девятиэтажки осмотрели территорию в бинокль. Вроде тихо и спокойно. Было раннее утро. Напялили на меня броник 6-го класса. Юра еще шутил, что я в нем не то что бегать, ползать не смогу. Как бы не так! С нами решил пойти еще один боец, который был вместе с танкистами и тоже участвовал во вчерашнем бою. Пошли. Честно скажу, было неуютно. Особенно, когда пересекали открытое пространство. Добежали до места нашего вчерашнего базирования. Стоит наш рюкзак там, где его оставили. Проверили на предмет закладок. Нормально! Забираем и обратно. Когда отходили, спиной чувствовали опасность, но все обошлось. А ведь могло все закончиться не так удачно. После этого похода мы со своим Красненьким стали совсем родными людьми. А бойцу тому, который с нами ходил, благодарность большая.

Вернулись в подразделение В тот день произошел конфликт с одним из бойцов нашего батальона. Позывной его был «Японец». На боевых выездах мы его не видели ни разу. Позиционировал он себя как зам командира батальона. Командиром был «Крот». Его я тоже не очень часто видела на боевых. Но он хотя бы летом со своими людьми воевал. Этот Японец со своей то ли женой, то ли любовницей (имени не помню, не велика персона, чтобы запоминать), видимо, решили наложить лапу на лекарства, которые приходили к нам по линии гуманитарки из Питера. Эта особа тоже имела какое-то отношение к гуманитарным грузам и получала медикаменты на свой склад. Мы ими не пользовались, хватало своего. Эта мадам, пользуясь безнаказанностью и будучи протеже командования, наехала на нас с Юрой с вопросом: «Кто вас назначил начмедом и на каком основании вы тут распоряжаетесь лекарствами?» Ей объяснили, что это приказ Капы и мы свои обязанности знаем. Слово за слово, и дошло до скандала. Эти уроды на боевых не бывают, туда, где самое пекло, с нашими ребятами не лезут. А нам права качать начали. Одним словом, скандал дошел до того, что мы собрались вообще уходить из подразделения. Терпеть оскорбления от такой безмозглой курицы я не собиралась. Но ребята, которые служили с нами, успокоили, уговорили остаться. Тем более, на следующий день были похороны наших мальчиков.

У нас в подразделении жил священник — отец Серафим. Это не первая война, на которой он исполнял свой долг. Очень интересный и мудрый человек. В помещении общежития, где мы были расквартированы, оборудовал небольшую часовню. Там были иконы, всё, что необходимо для служб и отпеваний. Он благословлял нас на боевые и отпевал ребят, которые не вернулись из боя. В этот раз хоронили в нашем подразделении троих ребят. Один местный. Его провожали родственники — мать, сестра. Брат Нинзи и Арсений «Арафат». Мы позже узнали, что Нинзя хоронил пустой гроб. Тело брата смогли достать и захоронить гораздо позже. Нинзю привезли из госпиталя. Еще нескольких раненных ребят. Был также командир взвода Змей. Олег перенес операцию и не очень хорошо себя чувствовал, но приехал проститься с друзьями. В импровизированной церкви стояли три гроба. Все подходили и прощались. Я старалась удержать себя в руках, но рыдания разрывали мою душу. Арсений! Его ведь некому оплакать. Никто из родных не сможет проводить его в последний путь. Дорога до нового военного кладбища была очень долгой, процедура прощания страшная и незабываемая. Крик убитой горем матери, слезы Нинзи по своему брату. А я стояла на коленях возле гроба Арсения и рыдала, как если бы это был мой ребенок…Воинские почести, салют, комья земли и венки на могилу. Поехали в обратный путь. По пути развезли раненных ребят по больницам и вернулись на базу.

Приехали мы очень вовремя. К нам приехала гумманитарщица Марина, которая привозила грузы от Насти из Питера. Коробки как раз разгружали на крыльце здания. Коробок много, на каждой написано «Юрию Евичу лично от фонда «Спасем Донбасс». Все сняли на видео. Бойцы помогли нам все перенести к нам на 5-й этаж на склад. Вечером ребята пригласили нас помянуть наших друзей. Это святое, что тут скажешь. Состояние у всех было тяжелое. Посидели немного и пошли отдыхать.

На следующее утро мне что-то понадобилось в нашей машине. Пошла искать Красного. Он спал в комнате у ребят, с которыми вчера поминали. Разбудила, попросила ключи от машины. Ключей не оказалось. Перевернули все, что можно. Заподозрив неладное, вышли на улицу. Нашей «Скорой» на месте не оказалось. У дежуривших на КПП бойцов узнали, что на машине выехали какие-то бойцы около 6 утра. И до сих пор не вернулись. Вызвали начкара. Скандал разгорался нешуточный. Ведь это же не просто машина, это гарантия жизни и здоровья наших бойцов. Я так сильно перенервничала, что у меня резко подскочило давление. Юрий вызвал машину из госпиталя, и меня немедленно положили под капельницу. Пока я лежала, происходили разные события. Поисками машины занимались службы МВД и МГБ. Благо у нас и там и там были друзья. За время поисков всплыло очень много разной информации. Не особо приятной для руководства Спецназа и командира Крота в частности. Вечером приехал наш Красненький и рассказал удивительную вещь. Днем его вызвал командир и сказал ехать в Макеевку, якобы там комендатура задержала нашу «Скорую» по ориентировке. И он бы туда поехал, но в тот момент к нему подошел какой-то боец. Спросил: ты Красный? Тебя к телефону. В трубке он услышал голос нашей знакомой девушки-снайпера. Она ему сказала: «Не приезжай за машиной, у меня приказ убрать того, кто за ней приедет». Красный поступил умно — выпил водки и никуда не поехал. К вечеру машина стояла на базе, но была не совсем исправна — сломана педаль газа. До сих пор я не знаю, где она была все это время и кому понадобился весь этот спектакль. Вечером после лечения мы поехали обратно в подразделение — оставаться в госпитале на ночь я не захотела. По дороге заехали в МГБ и Юрий отдал рапорт по результатам случившегося. На обратном пути нашу машину обстреляли. Слава богу, не попали, но сам факт говорит о многом.

Этим приключения не закончились. Приехав в располагу, Юрий дал экземпляр рапорта одному из командиров взводов. Рассказали, что и как произошло. На следующий день я чувствовала себя немного лучше. Нас попросили бойцы провести занятия по медицине, и на 4-м этаже все собрались за длинным обеденным столом и ждали нас. В это время к нам в комнату пришел командир одного из взводов и боец Мороз. Они рассказали, что «Грады», под залпами которых погибли наши ребята были не вражеские, а наши. С их слов (а мы им целиком доверяем) «Грады» навели на своих специально — чтобы не платить зарплату, которую задолжали за несколько месяцев. Это было шоком. И еще Мороз дал номер телефона матери Арсения и попросил нас позвонить ей и поговорить. Он, видимо, думал, что нам, как медикам, это будет легче сделать. Представьте себе наше состояние, когда позвонив матери, мы оказались первыми, кто сказал ей о смерти сына! Хотя нас руководство заверило перед похоронами, что с родственниками связались и те дали добро на захоронение его в Донецке! Это очень страшно, сообщать матери о смерти её единственного сына. Я никому такого не пожелаю. Это очень страшно.

Под впечатлением этих новостей и разговора с мамой Арсения мы спустились на 4-й этаж к нашим бойцам. Не успели приступить к лекции, как послышался шум и в помещение вошел командир Крот. Со словами: «Кого ты тут вором обозвал?» он навел на Юру пистолет с глушителем. В ту же секунду в моей руке оказался мой «ПМ»: «Если ты выстрелишь в Юру, я тебя убью. У меня патрон в стволе». Все знали, как я стреляю и как люблю Юрия, и поэтому никто не усомнился в моих словах. Крот отошел в сторону. Говорил Капа. В его руках оказался тот самый экземпляр рапорта, который мы дали так неосмотрительно командиру взвода. Ситуация была очень напряженная. В этот момент приехал офицер из штаба корпуса, позывной «Гюрза». Мы его не знали лично, но наслышаны были с хорошей стороны. Я уже не могу сейчас вспомнить этот разговор дословно, нас упрекали во всех смертных грехах. А все потому, что всегда говорим правду, сами не воруем и другим не позволяем. Рассказали Гюрзе о ситуации с угнанной машиной, про скандал с Японцем и его феминой. По ходу разговора выяснилось, что у командования совсем иная информация о состоянии дел в медицине данного подразделения. Он считал, что свой медицинский расчет с машиной «Скорой помощи» есть в каждой роте, а оказалось, что мы одни на батальон. Видимо, какое-то финансирование поступало, но уходило в карман командованию. Мы же служили на голом энтузиазме и на свои деньги. А также на деньги друзей из России, которые помогали приобретать необходимые вещи: бинокли, рации, ночник, прицел к «СВД». Очень правдивая поговорка: «Кому война, а кому мать родна». Ведь не зря же рядовые бойцы говорили, что зарплату, которую обещали бойцам впервые за все время боевых действий, намеренно не выдавали. Ждали, когда пройдет активная фаза, и тогда выдать деньги. Только вот не все до этого момента доживут. По результатам этого разборок мы с Юрой решили, раз в наших услугах больше не нуждаются, мы уходим из подразделения. Не опуская пистолет, я на глазах у всех набрала номер наших друзей из МГБ и сообщила, что нас пришли арестовать прямо в помещении нашей базы. Нас не тронули, но разоружили. Когда сопровождающие Гюрзу офицеры поднялись с нами на наш этаж за оружием, забрали автомат Юры и мою «СВД», посмотрели с уважением. Извинились со словами, ничего личного. Это наша работа.

После этого нам не осталось ничего иного как покинуть подразделение. Мы собрали свои личные вещи, рюкзаки с медикаментами, и ушли. Нам помогал нести вещи Тихан. Спасибо ему большое, что не испугался. Бойцы в общей массе были на нашей стороне, но ни у кого не хватило духу встать на нашу защиту. За нами приехал наш друг Андрей, и мы уехали из этого места службы в неизвестность. На душе было очень горько и обидно. Даже не столько за себя, за то, что с нами обошлись несправедливо, сколько обидно за ребят. Ведь с нашим уходом им некому будет оказать ту помощь, которую оказывали мы, прямо на поле боя.

Такие случаи на войне не единичны. И случалось такое не только с нами, но и со многими нашими знакомыми. Очень грязная эта война. Столько вылезло мерзости, которая на крови своих же друзей и земляков делает бизнес. Не считаясь ни с чем, перешагивая через друзей. Жажда наживы — прежде всего. Видимо, эта война назрела еще и для того, чтобы почистить народ, избавиться от балласта ненужных, пустых и непорядочных людей. Но вот беда в том, что погибают самые храбрые, сильные и умные. А вся эта мерзость, которая всплыла на волне революции, она ведь сидит в тылу, где нет ни единого шанса получить пулю или осколок. А потом, после войны, увешанные наградами, будут всем рассказывать, как они доблестно воевали. Может быть я покажусь слишком жестокой, желая смерти этим мразям, но на моих руках и глазах погибали люди гораздо лучше и чище этих гнид. Я верю в Высшую Справедливость. «Каждому — по делам его». Еще не один раз мы столкнемся с подобными людьми за время нашей дальнейшей службы. Рядом с героизмом и самоотверженностью одних идет подлость и трусость других.

Андрей Викторович отвез нас к своему другу. Там мы переночевали. А наутро нас отвезли в Горловку в подразделение, которым командует А. Юра был очень рад этому обстоятельству, ведь он родом из Горловки. И как сильно болела его душа, когда он слышал по радио, что Горловку страшно обстреливали все лето и осень. Видео в Интернете не прибавляло оптимизма. Я, честно говоря, ожидала там увидеть Грозный времен первой чеченской. Но была приятно удивлена. Город был практически целый. Разрушения на окраинах были, но их ремонтировали. Вода, свет и газ в городе были. Транспорт какой-никакой ходил. Нас привезли на окраину Горловки в поселок Озеряновка. Это самая окраина Горловки. Расселены мы были в двухэтажном доме, который хозяева предоставили для ополченцев. Несколько таких домов стояли на этой улице, и бойцы этой роты там проживали. Сразу скажу — никакого мародерства не было и в помине. Хоть и проживали в одной комнате по нескольку человек, порядок соблюдали. Кормили нас женщины, чьи мужья служили здесь же. Эти женщины героически преодолевали все трудности военного быта, но шли за своими мужьями. Летом вместе воевали на «ноле», были и под обстрелами, и под минометными обстрелами, и пережили многое, чего не все мужики смогли перенести. А сейчас все вместе стояли на самой передовой позиции.

Нам выделили маленькую комнатушку на втором этаже. Проходную. Через нас постоянно, то есть шесть раз в сутки ходили на балкон и другую часть дома бойцы, увешанные оружием, гранатами и другой амуницией. С балкона второго этажа хорошо было видно линию обороны, которую оборудовали на этом участке — блиндажи, ходы сообщения и огневые точки. А в хороший бинокль при нормальной видимости иногда видели вражеские танки.

Санинструктором в этом подразделении служила девушка с позывным «Лютик». Даже не имея медицинского образования, все очень быстро схватывала и всему училась очень быстро. Поток лекарств Юрий перенаправил на наше новое место службы. В тот же период времени к нам пришла посылка от московских друзей Юры с разными полезными вещами — рации, прицелы к СВД, разные полезные в военном быту предметы. В этой роте, которая нас приютила, все это понадобилось, мы поделились всем, чем могли. Потянулись обычные будни. Стояла осень, но еще не было холодно, деревья стояли в золотом убранстве. К нам приехал наш сыночек — мехвод Красный. Большинство служащих в этом подразделении ребят он прекрасно знал, ведь все они родом из Константиновки, какое-то время воевали вместе. Потом разные отряды со своими командирами перемещались в другие места службы, но не переставали при этом интересоваться делами друг друга. Командир роты не особенно и удивился нашему рассказу. Зная некоторых командиров, в чьем подразделении мы служили, сказал, что это закономерно.

Такая идиллия длилась недолго. Однажды вечером командир приехал с совещания в штабе бригады, пригласил нас с Юрой к себе. И с сожалением поведал нам о том, что из штаба бригады поступил приказ назначить Юрия Юрьевича командиром медицинской роты формируемой бригады Народной милиции в городе Горловка. На следующее утро Юрий Юрьевич был представлен командиру бригады. Фамилии его не буду называть по позывному и его и других офицеров, приехавших к нам помогать. Все лето и осень ополчение воевало силами разрозненных отрядов, часто командиры которых не могли найти общий язык и поэтому страдало и наше дело и гибли люди. У кого-то было больше трофейной техники, у кого-то меньше. Для того, чтобы действовать скоординированно, нужно было объединяться. Нужно было единоначалие и соблюдение субординации. Одним словом, нужно было из воюющих шахтеров. рабочих, добровольцев делать Армию. Формировать бригады и батальоны штатного состава. Медицинская рота входила в штат бригады, и командовать ею предложили Юрию. Имея медицинское образование и боевой опыт, это было вполне естественное решение.

Начмедом бригады был назначен местный врач — нейрохирург Сереженко Александр Анатольевич. Начали формировать штат роты и искать место под расположение. Под него очень хорошо подошло здание бывшей поликлиники МВД. Расположена в центре города, недалеко от второй городской больницы, несущей основную лечебную нагрузку в городе. В этой же больнице работает хирургом отец Юрия — тоже Юрий Юрьевич Евич. Коллектив набирали и из местных по рекомендации Сереженко А. А., и подтягивали своих друзей, с которыми служили в прежних подразделениях. Мы этих людей хорошо знали, мы им верили и могли на них положиться. Коллектив поликлиники МВД, которую нам предоставили для расположения медроты, очень агрессивно отнесся к нашему визиту. Несмотря на решение штаба и согласование со службами МВД в Донецке, всячески саботировали процесс передачи дел и переоборудования здания под госпиталь. Они ведь еще умудрялись получать зарплату от Украины. А работа в такой поликлинике непыльная — в два часа дня там уже никого не было. Коллективу было предложено остаться и продолжать служить на своем рабочем месте, получая при этом жалованье. Но остались единицы.

Мы с Юрием были чужими людьми в Горловке и совсем не знали людей, которых набирали в штат из местных. Поэтому старались как можно больше привезти своих, создать свою команду, на которую можно было бы опереться. Вместе с нами приехал наш Красный. Это естественно — мы же семья. Я совсем не иронизирую. Я люблю этого мальчика ничуть не меньше, чем своих детей. Из подразделения Крота приехал доктор Евгений Иванович, наш бывший водитель Игорь со своей женой Таней. Она заняла должность радиотелефониста. Еще один водитель — Маркер, из российских добровольцев. Юрий очень хотел перетащить к нам Мороза, которого очень сильно уважал за его воинский талант и человеческие качества. Но тот все отшучивался: «Вот как закончим с аэропортом, сразу к вам, Юрий Юрич!» Из Донецка пригласили врачей, с которыми вместе служили в Первом медотряде на ОГА. Нас с Юрой хорошо знали, и поэтому откликнулись многие. Для них создали такие условия службы и график, что они могли совмещать службу у нас и работу в Донецком госпитале. Постепенно штат укомплектовывался. Нам были даны жесткие сроки на комплектацию, и поэтому приходилось брать того, кого предлагали. Многие из местных пришли только ради зарплаты. В чем-то их можно понять — работы нет, а семью кормить нужно. Но позже это вылилось в крупные неприятности. Нашу дорогую Надечку, которая служила с нами на ОГА и в МГБ, мы взяли на должность старшины. Эта должность именно для неё! Она умница, очень честная, старательная и просто отличный человечек. Все бытовые мелочи, поставки продуктов, контроль за кухней, оружейка — все было в ведении старшины, и она отлично со всем этим справлялась.

С каждым, кто приходил устраиваться к нам на службу, Юрий разговаривал лично. И говорил о том, что мы — военные медики. И отсидеться в случае эскалации военных действий не сможет никто. Думайте сразу, чтобы потом не было ни для кого неожиданностью, что придется ехать туда, где стреляют. На словах все согласились.

Хорошо помню первое общее собрание коллектива. Юрий Юрьевич сказал отличную речь о целях и задачах нашего подразделения, выразил надежду на то, что мы сработаемся и станем полноценным коллективом. Сразу дал понять, что саботировать приказы и заниматься воровством никому не позволит. «Если я узнаю, что кто-то украл хоть одну таблетку или ампулу, он гарантированно пропадёт без вести». Лица у некоторых членов коллектива в этот момент поменялись. Это касалось местных. Те, кто пришел вместе с нами, знали нас с Юрой очень хорошо и поэтому не удивились.

Жили мы с Юрой прямо в госпитале. В административном крыле, где был кабинет Юры, кабинет секретаря и нашей канцелярии, была маленькая комнатка с «удобствами»: видимо, когда-то это была ВИП-палата. Для нас как раз самое то. Оборудовала нам хорошую жилую комнату. Минимум мебели, самое необходимое, холодильник. Я умею создать уют и теплую семейную атмосферу даже в самом маленьком помещении. Так было и в МГБ и в Спецназе ДНР. Служба службой, но если есть минимальная возможность улучшить свой быт, то почему бы этим не воспользоваться.

Назначенный штабом начмед бригады в процессе подготовки и образования роты заболел и написал рапорт с просьбой об отставке. Так Юрий стал исполняющим обязанности начмеда бригады. Встал вопрос о том, кто же будет командиром роты. Из имеющихся кандидатур выбрали доктора Юдина Александра Анатольевича. Формирование любой воинской части сопряжено с большими трудностями. Люди, привыкшие воевать по-партизански, трудно привыкали к режиму, субординации и воинскому порядку. И кроме этого необходимо было оформлять просто огромное количество различной документации. Я понимаю, что это неотъемлемая часть любой большой и важной деятельности, но иногда это уже переходило все границы.

У нас наладилась работа в госпитале, появились первые больные и легко раненные. Некоторых переводили к нам из второй городской больницы. На первом этаже работала поликлиника, где принимали амбулаторных больных. Юра выпросил у властей города три машины «Скорой помощи», одну машину «Пежо» и две «буханки», а также главврач больницы предоставил старенький УАЗик, за что ему огромное спасибо. Все это добро нужно было ремонтировать. Умудрялись как-то решать и этот вопрос. ГСМ с горем пополам выделяли.

У нас служила Вера Викторовна, врач-гинеколог. Ведь в ополчении служит много девушек и женщин, и они нуждаются в такого рода специалисте. О женщинах и девушках на этой войне я уже писала и напишу еще не раз. Их не очень много, но все они — и молодые, не познавшие еще радость материнства девочки, и женщины постарше, имеющие семьи, все они пришли воевать и защищать свою землю. Вместе со своими мужьями, сыновьями и отцами они мужественно переносят все тяготы и лишения военного быта. В подразделении А., в котором мы служили первые недели пребывания в Горловке, и в Спецназе ДНР рядом с мужьями были их женщины. Во время боев за «ноль», то есть границу, они в полях и посадках перенесли весь этот ад. Нехватку воды, продуктов, обстрелы и смерти близких. Наши мужественные и храбрые женщины служат во многих подразделениях. В горловской бригаде есть командир артиллерийского дивизиона с позывным «Корса». Удивительная женщина! Командует «Градами», под её началом сотня мужчин и все её уважают за храбрость, ум и сильный характер. Женщина на войне — это еще и пример для мужчин. Трудно быть трусом, когда рядом с тобой воюют женщины.

Работа налаживалась. Настя из Питера продолжала присылать медикаменты адресно на Юрия Юрьевича. Друзья из Москвы присылали деньги на нужды госпиталя. С их помощью купили рации, поставили камеры наружного наблюдения, чем существенно облегчили работу караульных. Приближалась зима, и не хотелось морозить людей без необходимости. Да и намного удобнее — обзор отличный.

Одной из основных наших задач на данном этапе были выезды на места обстрелов города. «Скорая помощь» гражданская не справлялась, а в некоторые места и боялась ездить. У нас сформировались дежурные бригады, которые выезжали на такие адреса. Очень часто это делали мы с Юрой и наш Красный. Ведь мы жили на работе, и поэтому нам не нужно было много времени на сборы. Да и опыт боевой много значит. Горловку очень сильно обстреливали. Не проходило недели, чтобы где-то не гибли мирные жители. Укры ведь стреляют по мирному населению. Каждый выезд — это трагедия. Самые запомнившиеся, они же и самые страшные. В середине ноября снаряд прилетел в девятиэтажный дом. Нам передали по телефону адрес со станции СМП, и мы на двух машинах полетели туда. Попадание было в верхние этажи. На восьмом в квартире зажата возле балкона пожилая женщина. У неё сломана нога и сильный шок. Вся квартира — нагромождение сломанной мебели, штукатурки, бетона и битого стекла. Пробралась к ней, но оказать помощь невозможно — нужно вынести на ровное место. Тут появился мой Красный. Крикнули соседям, чтобы тащили простыни или покрывала. С трудом положили женщину на эти импровизированные носилки. Кое-как разгребли это нагромождение мусора и потащили женщину на площадку. Там ею занялся врач, а мы — наверх. Вылетаю на площадку, вижу лежащего ребенка лет 12. Первое движение — пощупать пульс на шее, и уже дотронувшись, замечаю, что головы просто нет. Стоящим на площадке соседям даю задание завернуть ребенка в покрывало, а сама лезу в разваленную квартиру. Вижу под завалом женщину — молодая блондинка, белая от штукатурки. Соседи говорят, она мертвая. Я им — нет. Пока я сама не убедилась, что она мертвая, она для меня живая. Лезу к ней, и в тот момент она застонала. Зову наших ребят. В тот день дежурили два Дмитрия — врач и фельдшер. Они с помощью соседских мужчин достают девушку из-под завала. Над ними — разбитое перекрытие, которое могло в любой момент рухнуть и умножить жертвы. Но обошлось. Дмитрий повез молодую женщину, а мы — старушку и её внука со сломанной рукой. С ними все обошлось, а вот женщина все-таки умерла в реанимации через несколько дней после операции. В той квартире погибли все — муж, жена и двое деток — мальчик 12 лет и девочка лет трех. Их хоронили всем городом.

Отвезли пострадавших и вернулись обратно. Вдруг еще кого-то нужно будет вывозить. И тут пришлось оказывать помощь родственникам пострадавшей семьи. Приехали мать, отец и сестра. Это ужасно. Как могли успокаивали убитых горем людей, но это мало помогало. Матери стало настолько плохо, что пришлось сделать укол, чтобы женщина уснула, иначе могло бы закончиться инсультом. Это еще одна сторона нашей работы — общение с родственниками убитых и раненых. Это очень тяжело. Иногда приходится жестко разговаривать с людьми, чтобы привести в чувство.

Хотя у самой в душе все кипит и слезы вот-вот польются сами. Но нам нельзя показывать свои эмоции. Единственный раз, когда в нашей машине плакали все, даже мой Юра, это когда везли маленьких деток, раненных в районе Короленко, и их бабушку.

Вызов поступил ночью. Но мы и сами не спали, город утюжили, и мы понимали, что сейчас нам позвонят. Так и вышло. Приехали. Нашли адрес, там стояла гражданская «Скорая». Они забирали тяжелую женщину, прямо в машине проводили реанимационные мероприятия. А рядом в доме были еще раненные дети и их бабушка. В их дом попала мина, дом горел. Соседи успели спасти людей и привели к себе. Заходим. На диване маленький мальчик двух приблизительно лет и девочка лет 8. У бабушки — ранение в лицо. У малыша — осколок в ножке выше колена. Быстро заворачиваем детей в одеяла. Женщину на носилках в машину. Мальчик у меня на руках, а девочка у нашего молодого доктора Романа Андреевича. Юра оказывает помощь женщине. Она все просит: только не разлучайте меня с внучатами. Оно и понятно, такой шок. Меня поразило, что малыш даже не плакал, смотрел на нас глазенками из-под одеяла. Роман, чтобы отвлечь девочку, спрашивал, как зовут её и братика, спрашивал, где она учится и чем занимается после школы. Мы слушали её лепет и плакали все. Приехали во вторую больницу. Женщину определили и повезли деток в детское отделение. И только там маленький Андрюша заплакал, когда его начали раздевать для осмотра. Цеплялся за меня ручками и плакал. Их бабушке глаз сохранить не смогли, а детки здоровы. У девочки оказалась просто контузия и ушибы. А малыша прооперировали и вытащили осколок.

Часто приходилось выезжать в районы многоэтажной застройки. Там люди прятались в подвалах, притаскивали туда матрасы, старые диваны, ненужную мебель. Наводили порядок, следили, чтобы было электричество и вода. Иногда приходилось так жить неделями. Днем в квартире или на работе — у кого как. А как только начинались обстрелы — все вниз. Людей очень сплотила и сдружила война. Те, кто не выехал и остался в городе, как могли помогали друг другу. Если раньше соседи не всегда знали друг друга по имени, то теперь переживали друг за друга. Навещали и делились буквально последним куском хлеба. У нас было огромное количество выездов, но некоторые самые запоминающиеся. Особенно, если это детки. А еще помню, в субботу ранним утром обстреляли поселок Строитель. Нам позвонили, дали адрес. И несмотря на продолжающийся обстрел, мы с Романом Андреевичем поехали. Нашли дом и подвал. Там пожилая женщина, ранена в руку. Ранение сложное. Оказали первую помощь и повезли в больницу. Я даже сейчас помню, что эту старушку звали бабушка Лиза. К сожалению, кисть сохранить не удалось. Но очень приятно было увидеть при одном из посещений больницы, что соседи её не оставили. Приходили с продуктами и пообещали, что не оставят одинокую старушку без помощи.

Однажды был уникальный случай. Поступил звонок со станции «Скорой помощи». Дали адрес. Сказали, звонил боец. Там ранение в руку. Нужна помощь. У Юрия в кабинете всегда висела карта города с нанесенной линией соприкосновения. Город большой, и существовал заметный риск нарваться на укропов. Тем более что они стояли практически в пригороде. Всегда перед выездом водитель поднимался в кабинет и внимательно вместе с бригадой изучал маршрут. На этот раз вызов был с места, где мы служили у А. В районе Трикотажки. Мы знали там командиров, расположение блокпостов. Поехали «Семейным экипажем». Подъехали к блокпосту. Спросили у ребят, где раненый. Они ни сном ни духом. Созвонились с командиром. Он тоже не знает. Тогда позвонили на «Скорую» уточнить адрес и по возможности взять номер телефона звонившего. Так было удобнее координировать наши действия. Дежурная адрес подтвердила, а вот телефона своего звонивший не оставил. Ничего не понятно. Пошли беседовать с командиром местного подразделения — и от него узнали, что оказывается, наши утром сделали вылазку, разнесли вражеский опорный пункт, там было немало убитых и раненые. Звонил раненный укроп с «той стороны». Это до какой степени наглости нужно было дойти, чтобы вызвать местную «скорую»! Бывали случаи, когда вражеские ДРГ внедрялись в город, вызывали «скорую», захватывали машину. Людей чаще всего отпускали, а на машине колесили по городу.

Однажды я выезжала на какой-то адрес на окраине города вместе с Романом. Было уже темно. Хоть водитель и хорошо знал район, но найти такой дом на этой улице никак не могли. Связывались по телефону с вызвавшим машину человеком. Он как-то невнятно объяснял, и по его словам и голосу мы заподозрили неладное. Покрутившись еще несколько минут, мы приняли решение ехать обратно в госпиталь. Позвонил на наш телефон мнимый раненный и довольно по-хамски начал нам угрожать, мол, вы отказались оказать помощь, мне так плохо. Но голос был не раненного человека, а скорее выпившего. И точный адрес он не называл. Мы повернули в сторону города и тут заметили метрах в 200–300 от нас фары догоняющей машины. В такое время в этом месте это было более чем странно. Про горловские дороги ходят легенды, но и на такой дороге наш водитель вывез нас на более освещенное место, а потом и к центру за считаные минуты. Уже когда мы были в районе шахты 8–8, хвост отстал. Это был единственный случай, когда я выехала на выезд без автомата, только с пистолетом. Больше таких промашек никто не делал.

Особо хочу отметить и похвалить наших водителей. Люди разные по характеру и возрасту, практически все отлично знали город, ориентировались в таких закоулках, где черт ногу сломит. Ездили с нами и во время обстрелов, и помогали грузить раненых. Одним словом, молодцы. А сколько было работы на базе с этими машинами, которые ломались чаще, чем ездили. Руководили всем этим хозяйством наш бывший водитель «Скорой» Игорь Электрик и завгар Дима. Вся наличная техника стараниями водителей и нашими молитвами ездила. Своими силами делали мелкий ремонт гаража, починили систему отопления. Теперь можно было не бояться, что на морозе машины остынут и не смогут вовремя завестись.

Госпиталь хоть и не очень большой, но все равно хлопот много. Юрий Юрьевич руководил этим организмом, успевал выезжать на вызовы вместе со мной, ежедневно по нескольку раз бывал в штабе. Решал массу разных нужных вопросов. Ведь будучи и.о. начмеда бригады, отвечал не только за роту, но и за медицинское обеспечение всей бригады. В каждом батальоне, роте, во всех подразделениях были свои медики. Некоторые — очень выдающиеся личности. Дима-медик в Зенитном дивизионе. Прирожденный воин. Он из староверов, или, как сейчас принято говорить, неоязычников. Бойцы они феноменальные. Мы не один раз таких встречали. Вообще подавляющее большинство людей в ударных подразделениях, на самой линии огня, являлось староверами. Дима — типичный представитель этих воинов-берсерков. Экипирован он, как хороший разведчик, владеет всеми видами оружия. Очень уравновешенный и храбрый. Владимир, фельдшер в третьем батальоне. Очень толковый парень. Работал на «Скорой помощи» и это отложило свой отпечаток. Не такой боевой, как Дима, но зато отличный специалист и организатор. В других подразделениях с медициной было похуже, и Юрий занимался поисками хороших медиков на вакантные должности. С этим нужно было торопиться, ведь люди должны были пройти обкатку, привыкнуть к сослуживцам и своим обязанностям.

В середине декабря месяца наша рота, как и другие подобные на территории Новороссии, прошла комплексную проверку из штаба корпуса. Особой суеты при подготовке не было, поскольку мы только открылись и все четко выполняли свои обязанности. Но в то же время даже за такой малый срок успели сделать очень много.

Однажды Юрий Юрьевич приехал из штаба после вечернего совещания и объявил, что завтра приедет с проверкой комбриг. Особых приготовлений специально никто не делал, в помещении всегда был порядок, но некая нервозность присутствовала. Я хоть и часто бывала в штабе, генерала не видела лично ни разу. Но Юра о нем отзывался очень положительно, да и наблюдая процесс формирования бригады «с нуля», я понимала, что это человек незаурядный. Но, на всякий случай, помимо кофе и чая, запаслась бутылочкой коньяку.

Подъехал генерал с машиной охранения. Юрий Юрьевич представлял нас генералу, и когда я посмотрела в глаза этому человеку, я поняла — здесь коньяк не нужен. Пройдя по всему зданию, генерал осмотрел палаты, все кабинеты, кухню, столовую. Задавал очень умные вопросы. Сразу видно, что человек понимает предмет разговора. И отлично понимает роль медицины в условиях такой войны, которая идет у нас в Новороссии. Генерал сказал нам, что по результатам комплексной проверки, прошедшей буквально накануне, наша медицинская рота признана лучшей в двух республиках — ДНР и ЛНР. Генерал поздравил коллектив и поблагодарил за службу. Юрий Юрьевич был очень тронут. Будучи человеком далеким от Армии, он за такой короткий срок сумел организовать боеспособное подразделение практически без всякой помощи от высшего руководства корпуса и бригады. В кабинете у Юрия наш гость посидел недолго, спросил, какие у нас к нему просьбы. Собственно говоря, просьба была только одна: помочь с финансированием. Пообещал помочь, от чая или кофе отказался и уехал.

Видела его после этого еще несколько раз, Свое обещание он выполнил, выделил крупную сумму денег на нужды госпиталя. Мы на них закупали препараты, которые не приходили по гуманитарке — рентгеновскую пленку и препараты для стоматологического кабинета, ремонтировали машины и «латали» другие «дыры», которых было достаточно. Это был единственный случай за всю войну, когда нам командование оказало финансовую помощь. Приблизительно в это же время в роте назрел кризис в руководстве. Назначенный ротным доктор Юдин Александр Анатольевич, человек прекрасный и очень хороший специалист, но не руководитель. Тем более в условиях боевых действий. Для этого действительно нужно иметь определенный склад характера. Он очень просил у Юрия Юрьевича перевести его на другую должность. Юра пошел навстречу, нельзя человека заставлять силой. Не будет пользы. Мы столкнулись с проблемой замены. Ведь штат укомплектован и нужно выбирать из того, что есть. Врачей достаточно, но вот беда, ни один из них не соглашался. Как ни уговаривали, не получалось. Беда в том, что честные и порядочные люди, хорошие врачи не соглашались на командные должности. И Евгений Иванович, и Александр Анатольевич — прекрасные люди и отличные врачи, но не руководители. Да и нельзя, стукнув по столу, человеку приказать. Толку не будет.

Служил у нас на хозяйственно-административной должности Мерко Геннадий Васильевич. Как хозяйственник он может быть, и неплохой. Местный, знает здешние реалии, людей, он в основном и набирал коллектив. Когда при выборе кандидатуры командира роты остановились на нем, он с радостью согласился. К сожалению, это была наша роковая ошибка. Вот только выяснилось все это гораздо позже. Этот человек стал причиной очень больших проблем в будущем. А тогда еще ничего не предвещало беды. Приняв должность, он первое время пытался руководить ротой, ходил вместе с Юрием Юрьевичем на совещания в штаб. Пытался оформлять какие-то документы. Но часто от его деятельности было больше вреда, чем пользы. То забудет отдать ежедневные рапорты в штабе, то не так или не то сделает. Мы думали сначала, человек просто волнуется, тем более уже возраст, все-таки старались его оправдать и помогать. Но потом оказалось, что все то, что он делал, был прямой саботаж с целью подставить Юрия Юрьевича. За весь период с момента его вступления в должность он ни разу не оставался в роте на дежурство, ни разу не приехал из дома в госпиталь во время страшных обстрелов города. Я уже не говорю о том, что он ни разу не выезжал с бригадой на выезд.

Кроме нас выезжали все дежурные врачи и медсестры. Иногда в самые тяжелые дни или ночи это была карусель. Машины выезжали одна за другой, привозили людей в больницу, по телефону получали новый адрес и ехали дальше. Выезжали все, оставляя в госпитале одну дежурную медсестру. Вызывали из дома врачей, когда бригад не хватало. А командир роты не соизволил даже позвонить, чтобы узнать, как ситуация. Что еще можно говорить?

Приблизительно в это время к нам в роту приехал доброволец офицер-медик с желанием помочь нам с налаживанием службы в роте. Позывной его был Кумарыч. Я вначале восприняла в штыки этого человека. Мы ведь к тому времени с Юрием и нашими друзьями и соратниками все-таки своими силами наладили службу и помощь раненым и пострадавшим оказывали. Но потом, познакомившись поближе и получше узнав этого человека, сменила свое мнение о нем. Он оказался очень порядочным, честным и храбрым офицером и очень хорошим специалистом. Он — один из очень немногих наших офицеров, которых я уважаю и которые достойны звания «офицер» в том понимании, в котором я его вижу и понимаю. С приездом нашего помощника нам стало немного легче. Он толково помогал и разъяснял те вопросы и проблемы, с которыми мы сталкивались в процессе формирования полноценной боевой единицы. С его помощью и при его непосредственном участии проходили курсы и занятия для санинструкторов подразделений. Вместе с ним мы объехали все подразделения нашей бригады с проверкой медицинских служб. Когда в бригаду прибыла бронетехника и спецмашины, положенное по штату количество получила и наша рота. То, что половина этой техники была в негодном состоянии, это отдельный вопрос. Из трех положенных на роту МТЛБ в рабочем состоянии был только один. Титаническими усилиями наших водителей и ребят из ремроты поставили в строй ещё один. Хорошо помню день, когда ездили на полигон «обкатывать» технику. МТЛБ не машина и не трактор. Имеет свою специфику. Вместе с инструктором ездили все, даже я. Все бы ничего, но ручка переключения передач — это нечто. Ну да, это не «Опель» с коробкой «автомат»! Но если сильно прижмет, думаю, что смогу.

Заканчивался 2014 год. Такой тяжелый для нашей страны и для наших людей. Поставили в холле новогоднюю ёлку, телевизор, украсили холл и кабинеты. В штабе получили подарки для деток наших сотрудников. Мы с Татьяной и Надеждой посмотрели на те подарки и решили, что этого мало. У наших сотрудников есть ведь не только детки, у кого-то есть внуки. В общем, решили мы еще купить сладостей и сделать подарки всем — и деткам и внучатам наших сотрудников. Деньги — это разве ценность на войне? Люди были очень довольны. Перед самым праздником приехала моя сестричка Вика. Привезла для госпиталя стиральную машину, подарки для сотрудников и детей. Шампанское и сладости для праздничного стола. Очень вовремя пришла гуманитарка от Насти. На этот раз кроме медикаментов было много сладостей, шоколад, конфеты и печенье, для девушек — шампуни, кремы, разные нужные безделушки.

Юра всех собрал на общее собрание, поздравил с наступающим праздником и выразил надежду на скорейшую победу. Ночная смена с 31 на 1 января не была усиленной. Дали возможность людям отметить праздник с семьями, хотя понимали, что этой ночью укропы не дадут нам покоя. Но несмотря, на это, приготовили праздничный стол, собрались все в кабинете Юрия. Я впервые за долгое время надела платье, а не форму. Хотелось праздника. Собрались все, дежурившие в тот день, от начмеда до водителей и караульных. Юрий Юрьевич всех поздравил с праздником и пожелал Победы. Это для нас сейчас — самое главное. Ближе к утру обстреляли город. Погибла семья — муж и жена. В следующую ночь, с 1 на 2 января тоже во время обстрела погибли люди.

Так начался год. Еще один год этой бессмысленной, никому не нужной войны. Но она была закономерна. Все 23 года так называемой «незалежности» в жителях Украины культивировали ненависть к русским, Причиной всех неудач всегда была Россия. Молодое поколение, выросшее после СССР и не знавшее, что такое единая сильная страна, воспитывалось на американской субкультуре. Тупые фильмы и передачи пробуждали низменные инстинкты и отбивали желание думать. А безмозглой массой легче манипулировать. Экономика в полной… Когда Союз развалили, Украине досталась самая мощная экономика после России. Что с ней сделали? Правильно, распродали. Вырезали целые заводы, разваливали колхозы. Ядерный потенциал страны был обменян президентом Кравчуком на какие-то эфемерные обещания хорошей жизни в будущем. Чтобы хорошо жить, нужно работать. А где работать? Вся Западная Украина работала в Европе подсобными рабочими или сиделками. За гроши. Какое уважение может вызывать народ, который допустил развал своей страны и обвинил при этом кого угодно, кроме себя? При Кучме — расцвет коррупции. Пришел Ющенко — главная национальная проблема стала голодомор и «Кто убил журналиста Гонгадзе?», хотя половина населения уже успела забыть, кто это такой. Все помнят, что первый Майдан был организован и управляем из-за океана ещё 10 лет назад, в 2004 году. Помните этот фарс с третьим туром выборов? Ющенко привели к власти. И что? Четыре года упадка. Я ни в коем случае не идеализирую Януковича. Как и все другие политики, в первую очередь он думал только о себе. Но, все-таки при нем провели чемпионат Европы по футболу. И все то, что было построено для этого, осталось людям. Стадионы, дороги и гостиницы, отремонтированный Донецкий красавец-аэропорт. Лучший в Европе на тот момент. В Киеве вошли в строй новые станции метро и железнодорожный мост через Днепр. Была некая стабильность. Люди работали, получали зарплату, и были уверены в завтрашнем дне. Сейчас его упрекают в трусости и мягкотелости. В том, что не отдал приказ на разгон Майдана. Это мы сейчас такие умные, после всего того, что случилось. Вы думаете, так легко отдать приказ на уничтожение людей? Да, он во многом виноват. Он трус. Но я уверена, что даже если бы этот приказ был бы отдан, ничего бы уже это не изменило. Процесс был запущен Госдепом, и останавливать его никто не собирался. И началось все задолго до Майдана.

В своей речи в конгрессе США в 1945 году Аллен Даллес сказал буквально следующее: «Мы бросим все, что имеем, все золото, всю материальную мощь на оболванивание и одурачивание русских…Посеяв в России хаос, мы незаметно подменим их ценности на фальшивые. Мы найдем своих единомышленников в России. Будет разыграна грандиозная трагедия гибели самого непокорного на Земле народа. Литература, театр, кино — все будет изображать и преследовать самые низменные человеческие чувства Мы будем всячески поддерживать так называемых творцов, которые станут насаждать культ секса, насилия, садизма, словом, всякой безнравственности. Мы будем бороться за людей с детских и юношеских лет. Будем делать главную ставку на молодежь, станем разлагать, растлевать, развращать её. Мы сделаем из молодых циников, пошляков и космополитов». Что еще можно здесь сказать?

За 23 года независимости выросло поколение, забывшее — что все мы — русские. Мы веками жили в одной стране. У нас общая культура и общая история. А нас этой истории пытаются лишить. Один бред про «великих укров» чего стоит! Война Запада против Русского мира ведется веками. Оболваненные жители Украины поверили в сказку о прекрасном будущем в Европе. На что вы повелись, идиоты, на гей-парады, однополые браки, полное вырождение и деградацию человека? Вот именно против этого выступил Донбасс. За сохранение вечных человеческих ценностей. За то, чтобы у нас создавались нормальные семьи, рождались детки. Чтобы они росли в атмосфере добра и любви и не видели вокруг себя пошлости, насилия и грубости. За это сражаются и умирают на Донбассе ополченцы. И местные жители, и приехавшие из других стран. Умные и адекватные люди есть везде, и они прекрасно видят и понимают, что эта чума, которая ползет из Украины, должна быть уничтожена.

Вот только очень печально, что даже в среде воюющих не всегда есть правильное понимание целей и задач в этой войне. Рядом с храбростью, самопожертвованием и благородством, к сожалению, всегда есть место подлости, трусости и предательству. Я уже писала об этом, и еще буду писать. Это тяжело вспоминать, но нужно. Люди должны знать всю правду об этой войне. Какая бы жестокая и страшная она ни была.

Но вернемся к нашим реалиям. Начало года ознаменовалось усилением обстрелов Горловки и Донецка. Каждый день мы выезжали на места обстрелов. Наш командир роты, чтобы не дай бог, не пришлось выполнять свои обязанности в полном объёме, ушел на больничный. В коллективе происходили кадровые перестановки. Кто-то увольнялся, кто-то приходил. Некоторые врачи не смогли совмещать дежурства в нашем госпитале с работой в Донецке. Кто-то ушел по другим причинам. У каждого человека свой запас прочности, и я не могу никого обвинять. Каждый отдал столько сил и умений, сколько мог. Лучше честно уйти вовремя, чем стать предателем и саботажником. К нам пришли люди, с которыми мы служили раньше и которых хорошо знали. Это Андрей Викторович с Юлей, медсестрой. Приехали из России двое медиков-добровольцев. Они влились в коллектив и хорошо служили. Выезжали на выезды и дежурили в госпитале.

18 января, в канун праздника Крещения украинская армия обстреляла не только окраины города, но и самый центр. Снаряд взорвался на центральной улице рядом с кинотеатром. Стоявшие на автобусной остановке люди — молодая женщина и мужчина лет 35 были убиты мгновенно. Наши машины ездили по всему городу. Мне позвонил Юрий и приказал приехать на эту остановку, чтобы снять видео об этом страшном убийстве. Я сняла, Юрий прокомментировал то, что было на видео, и мы отослали нашим друзьям в Питер. К вечеру обработанное видео уже было в «Ютубе». Несколько десятков тысяч просмотров. Самые разные комментарии. Некоторые нелюди даже посмели написать, что все это — постановочные съёмки. Женщина с оторванной головой — это постановочные съёмки?! Мать её, которая рыдает в кадре, это тоже постановочные съёмки?! Да, Юрий в своем комментарии не был дипломатичен, это правда. Но как можно сохранить спокойствие и здравый рассудок, видя такое?!

В конце января месяца в нашей бригаде сменилось руководство. Генерал, который организовал бригаду с нуля, уехал. Ведь офицеры-добровольцы приезжали к нам в свой отпуск, вместо того, чтобы проводить это время со своими семьями, они помогали нам постигать нелегкую науку войны.

Об этом офицере, о начальнике штаба и других офицерах, служивших в нашей бригаде в тот период, у меня сохранились самые теплые воспоминания. Но, к сожалению, не все бывают такими порядочными и профессиональными. На место уехавшего генерала приехал генерал Соколов. Позывной «Брест».

С первых же дней стало понятно, что уровень руководства его уступает уровню его предшественника. Он отменил ежевечерние совещания командиров подразделений, и для того, чтобы узнать текущую оперативную обстановку, нам приходилось в телефонном режиме связываться с командирами других подразделений и с их слов узнавать о происходящих изменениях. Зато поток документов, требуемых штабом, не уменьшился, а еще больше увеличился. Заняты этим у нас были три человека — Юрий, доктор Юдин и секретарь Марина. Иногда приходилось задействовать и четвёртого. Самое обидное, что львиная доля этих документов просто терялась в недрах штаба.

На конец января планировалась операция по освобождению пригородов Горловки Озеряновка и Михайловка. Там стояли блокпосты укров и оттуда обстреливали южные окраины города. Начмед бригады узнал о том, что планируется операция, буквально в последний момент. Видимо, новое руководство бригады не посчитало нужным сообщить. Это говорит о многом. Значит, командир не заинтересован в том, чтобы потери его бойцов были минимальными. Пришлось вызывать из дома врачей и медсестер, формировать бригады дежурных машин. Связывались с командирами, согласовывали диспозицию.

Рано утром выдвинулись на место сбора. Наши машины поставили на территорию гаражного кооператива, чтобы хоть немного прикрыть от осколков в случае массированного обстрела. Наш экипаж на МТЛБ. в полной готовности. С подразделениями пошло двое наших медиков — молодой врач Роман Андреевич и фельдшер зенитного дивизиона Дмитрий.

Перед боем увидели практически всех наших друзей из разных подразделений. Командир разведроты Шайтан выглядел очень уставшим. Незадолго до этого он у нас лечился в госпитале и, не долечившись, ушел на службу. Пожаловался Юрию на то, что очень устал и не смог отдохнуть. Накануне весь день оформлял взятые трофеи. Целый грузовик оружия. Все это нужно было документально оформить. А это — такая головная боль, что в следующий раз, говорит, я это оружие просто сожгу, чем еще раз проходить эту процедуру.

Отработали «Грады», пошли танки, броня и пехота. Нам оставалось только ждать, вслушиваясь в звуки боя. Вылезли на один из гаражей, чтобы посмотреть, но рельеф местности и плохая видимость не позволили ничего увидеть. Часов в 11 заметили, что начштаба, находившийся в непосредственной близости к нам, активно общается по рации и телефону. Было заметно, что он чем-то очень встревожен. Через несколько минут нам поступил приказ выехать в определенную точку и забрать пострадавших ребят. Выехали втроем на МТЛБ. Подъехали к месту, где стоял наш БТР. Четверо погибших ребят. И самое страшное то, что пострадали они от действий наших же танкистов. Вот так несогласованность, отсутствие правильного командования и нормальной связи стали причиной гибели своих ребят. БТР, на котором ехали эти бойцы, тоже был поврежден, и погибших ребят вывозили на броне нашего МТЛБ. Юра сидел на броне и держал тела ребят, чтобы довезти без проблем.

Приехали к месту дислокации нашего медицинского отделения. Сняли с брони погибших ребят. Я не смогу описать чувства, которые в этот момент мы испытывали. Это может понять только тот, кто бывал на войне, видел смерть и кровь. Кто знает, как это — час назад идти с друзьями в бой, а сейчас видеть бездыханные тела. Начали поступать первые раненые, оказывали им первую помощь, в машины и в город. В тот день дежурили с нами Олег Павлович и медсестра Елена. Они работали долгое время в реанимации, и поэтому понимали друг друга без слов. Еще был Евгений Иванович, Татьяна и другие наши сослуживцы. За погибшими ребятами приехала машинка, и мы помогали их грузить. Это очень страшно и тяжело.

На МТЛБ какого-то подразделения привезли еще раненых, и среди них оказался наш молодой доктор Роман Андреевич. В глазах смесь ужаса от того, через что пришлось пройти, и радость спасения. Он тоже получил контузию, но его сразу повезли к нам госпиталь. Позже нам рассказали, что Роман повел себя очень храбро и достойно. Когда место, где располагалось подразделение, с которым ушел Роман Андреевич, накрыли минометами, многие ребята получили осколочные ранения. Роман, несмотря на то, что сам пострадал, все-таки грамотно оказал помощь бойцам и помог эвакуировать их в безопасное место. Оттуда уже всех вывезли на броне. Только разобрались с этими ранеными — подъезжает «Урал». В кабине — раненый командир взвода. Ранение в живот. Отправили в больницу и ждем следующих. Очень много ребят в этот день получили ранения. Много погибло. В конце дня мы узнали, что, опять-таки из-за несогласованности действий, погиб командир разведроты Шайтан. Его машина выехала на вражеский блокпост, и её расстреляли. У командира на тот момент с собой была рация «Арахис» с кодами частот и ноутбук со всей развединформацией. Но командование не предприняло никаких мер к тому, чтобы, если не извлечь тело погибшего, то накрыть «Градами» этот блокпост, чтобы там ничего живого не осталось. Да, его потом, через неделю все-таки взяли. Но это было потом.

Приехали мы с очередной партией раненых во вторую больницу. Там работа кипела. Все медики были в тот день на дежурстве. Встретили там отца Юры. Он, как всегда, на своем посту — спасает людей. Принимал в приемном покое привезенных нами раненых, давал распоряжения, кого куда везти. Поговорили мы с ним пару минут, и он убежал дальше. Через какое-то время подошел ко мне с просьбой подойти к раненому командиру. Захожу в травмпункт и вижу того человека, которого вывезли на «Урале». Он попросил сохранить его документы и «Стечкина». Поскольку Юрий Юрьевич-старший меня знал, то и пригласил к этому раненому. Я забрала все, что он просил, и его увезли на операцию. Юрий Юрьевич его и оперировал. Через пару недель этот командир перевелся к нам в госпиталь и там я ему отдала его документы и «Стечкина». А до того, с его разрешения, носила его с собой в кобуре.

Тяжелый это был день, очень тяжелый. Не физически, в состоянии стресса усталости не чувствуешь. Очень тяжело было морально. Особенно, когда возле больницы увидели ребят, служивших вместе с погибшим по глупости экипажем БТР. Почти все они были местными жителями. Возле больницы были и их друзья, и родственники. Тяжелое зрелище.

Через пару дней, когда Михайловка с Озеряновкой были полностью взяты под наш контроль, мы поехали туда выбирать место под временный медпункт. Хоть вражеский опорный пункт был уничтожен, но стоявшие там наши ребята могли быть атакованы с другого места в любой момент и поэтому необходимо было обеспечить своевременную помощь. С помощью бойцов этого подразделения подобрали домик, находящийся в удобном месте и с меньшими шансами пострадать при обстреле, и организовали там временный медпункт. Дров и угля для печки было достаточно. Освещение с помощью фонарей и ламп, которые заряжались от аккумулятора. Дежурили там по очереди и врачи, и фельдшеры, и медсестры. Некоторые боялись, но сумели преодолеть свой страх. И это очень хорошо. Нельзя бояться постоянно, так притупляется чувство опасности и тогда, когда действительно наступит критический момент, человек не сможет адекватно среагировать. Тем более что медпункт охраняли наши бойцы и в телефонном режиме связаться можно было в любое время. А наш Красненький на мотолыжке туда долетал за 20 минут. Яркий пример того, как человек усилием воли может перебороть свой страх, стал случай с нашим фельдшером. И когда ему пришлось в один из дней дежурить на этом импровизированном медпункте, он страшно боялся, это заметили даже местные жители. На следующий день, когда мы с Юрием приехали менять там медработников, к нам подошли люди и сказали, как они успокаивали медика. Но после этого раза человек совершенно изменился. Ездил на все последующие дежурства здесь и потом в Углегорск. И честно служит до сих пор. Такие люди не могут не вызывать уважения.

В один из первых дней после того, как поселки перешли под наш контроль и опорный пункт был уничтожен, мы поехали туда, на бывшую позицию укров. С этого места они обстреливали южные районы Горловки. Сняли там видео и много фотографий. Когда ехали обратно, встретили семью местных жителей, которые возвращались в свой дом. Там были родители с тремя детками и даже с маленькой собачкой. Взяли у них импровизированное интервью. Дальше увидели возле одного из пострадавших домов огромную воронку. Её тоже зафиксировали на видео. Эти съёмки отослали нашему другу Дмитрию Бабичу, и на следующий день в Интернете уже был ролик об освобожденных поселках под Горловкой.

Несмотря на видимые успехи в отодвигании линии фронта от Горловки, обстрелы не прекращались, и мы ежедневно выезжали в разные районы города для оказания помощи. Часто к нам приезжали журналисты российских каналов с просьбой проводить на места самых сильных разрушений. Так я познакомилась с людьми, которых раньше видела только на экране и предположить не могла, что увижусь с ними лично. Среди них был Дмитрий Стешин, Евгений Поддубный и Грем Филипс. Наш умничка Гриша.

Тридцать первого января от обстрела пострадал собор в центре Горловки. Юре позвонили, и я с нашей машиной поехала туда. По дороге позвонила Дмитрию Стешину и сообщила о случившемся. Приехала я туда. Поскольку раненых и пострадавших не было, просто снимала репортаж на камеру телефона. Пока ехала обратно, сбросила в «Ютуб». Каково же было мое удивление, когда поднимаясь на второй этаж у нас в госпитале, я услышала свой голос из телевизора (видео 5)! Оказалось, местный новостной канал уже выложил мой ролик про обстрел и пожар в храме. Только вот самые «ядрёные» словечки вырезали. Слава богу, сам красавец-собор не пострадал. Попали в трапезную.

Еще не раз я буду снимать на видео самые значимые моменты и места, где нам пришлось побывать. Считаю, что информационная война не менее важна, чем с помощью оружия. Особенно для людей, проживающих на Украине. Пусть видят правду. Пусть смотрят, думают и делают выводы. Сыновья и мужья украинских женщин идут убивать на Донбасс и погибают здесь. За что? Ради чьих интересов? Если бы люди на той территории Украины почаще задавали себе эти вопросы, то, возможно и ситуация бы изменилась. Нельзя же всю жизнь быть молчаливым безмозглым стадом.

Нельзя молча идти на убой непонятно за что. Не воюет на Донбассе Российская армия! Нет её там, к сожалению. В противном случае все бы закончилось уже давно и с меньшими жертвами. Еще прошлым летом, когда война только разгоралась, но не достигла такого размаха и жестокости, бывали случаи, когда украинские офицеры выходили на контакт с нашими. Ведь все они родились и выросли в стране Советский Союз. Учились в тех же военных училищах и знали друг друга еще по той, мирной жизни. Подходили украинские военные к нашим блокпостам и говорили: «Когда же войдут русские войска? Мы сдадимся без боя. Только бы поскорее». Все ведь понимали, что гибнут ни в чем не повинные люди с обеих сторон. И если бы на тот момент действительно Верховный отдал приказ, то эта война закончилась бы гораздо раньше. Но это так, мысли вслух. Просто не очень приятно читать в прессе высказывания некоторых «аналитиков» и «знатоков воинского дела» о том, что был неправ Стрелков. Что неправильно руководил войсками еще кто-нибудь из полевых командиров. В такой ситуации хочется сказать: «Приезжай и покажи, как правильно!» Сидя дома на диване или комментируя в студии, все великие стратеги и тактики. Ты выйди в поле с отделением или ротой, и мы посмотрим, на что ты способен.

После Михайловки и Озеряновки все понимали, что на этом не остановимся. Что будет продолжение наступления. Да оно и понятно — сколько же можно терпеть эти обстрелы города? Вот только направление главного удара — это был еще вопрос. Дебальцевский котел уже назревал, и вполне логично было бы, если бы пришлось работать в том направлении. А с другой стороны — Дзержинск, с которого ведутся массированные обстрелы поселков Строитель, Комсомолец, Ртутный. Ждали приказа и готовились. Люди прошли боевое крещение и уже понимали, что их ждёт дальше. Некоторые не выдержали и ушли. Не смею осуждать никого. У каждого свой предел. Благодарность этим людям за то, что они сделали. У нас открывались вакансии, но сколько ни ходил Юрий в штаб с просьбой принять в штат людей, которые реально служат, выезжают на задания, никакой реакции не последовало. Командир роты Мерко Геннадий Васильевич по-прежнему болел, в роте не появлялся и фактически его обязанности выполнял Андрей Викторович, помимо этого выезжая на вызовы в места обстрелов города. Также приехавшие из России добровольцы — Алексей и Вячеслав. Лечился у нас в госпитале местный ополченец Игорь Корнеев. Он имел медицинское стоматологическое образование и после лечения выразил желание остаться служить в нашей роте. Всех этих людей мы не могли ввести в штат по непонятным нам причинам. Рапорты, которые писал Юрий Юрьевич на имя комбрига о том, что командир роты не хочет и не может выполнять свои обязанности, ложились под сукно и никакой реакции не последовало.

Подготовка к наступлению велась полным ходом. Но, почему-то начмед бригады Юрий Евич узнал о направлении главного удара не от генерала или офицеров штаба, а от одного из водителей нашей медроты. Это как? Вместе с ним я поехала искать место для будущего медпункта. Нашли, доложили Юрию Юрьевичу. Месторасположение было нанесено на карту. Накануне дня «Ч» мы с Юрой прибыли в штаб бригады на совещание командиров. На совещании присутствовали командиры всех подразделений, которые должны были брать Углегорск. Это небольшой поселок восточнее Горловки. В комнате штабного планирования сидел Александр Владимирович Захарченко. Мы с ним были знакомы еще с первых дней на ОГА, и поэтому он не удивился, увидев нас здесь. На первом этаже, проходя по коридору, услышала знакомый голос: «Ангел, это ты?» Оборачиваюсь и вижу своего бывшего командира М. Обрадовались друг другу как родные. Тут же был и «Док», хоть он к тому времени занимал высокий пост в МГБ, но в душе остался боевиком и шел со своими бойцами в штурмовом отряде. Встретили мы с Юрой и командира Крота, с которым у нас произошел инцидент. Но время прошло, как-то все забылось. Да и воевать надо не друг с другом, а с противником. А то, как воюют ребята из Спецназа ДНР, мы знали не понаслышке. Так что помирились и согласовали совместные действия на случай оказания помощи их подразделению. В приемной возле кабинета, где проходило совещание командиров, встретила ребят из охраны Захарченко. Некоторых знала еще со времен ОГА. Очень тепло пообщались. Любопытный разговор услышала, пока ждала Юрия. Один из сопровождающих Александра Владимировича бойцов натаскивал молодого: «Ты поперёд Бати в бою не забегай. Он этого не любит. Может и ногу прострелить». Это говорит о том, что сам глава нашей молодой республики человек храбрый и порядочный. В моих глазах он достоин уважения. И как бы ни пытались его противники очернить в глазах людей, им это не удастся.

По окончании совещания вернулись в расположение роты и начали готовиться к выезду на место дислокации. За несколько дней до этого была проведена рекогносцировка с целью найти наиболее удобное и безопасное место для оборудования медпункта. Это была территория ЦОФ (центральной обогатительной фабрики). В этом месте базировались наступающие подразделения и здесь же подобрали подходящее двухэтажное здание для медпункта. Место расположения Юрий Юрьевич донес генералу с просьбой оповестить всех командиров подразделений. Чтобы каждый из них знал сам и оповестил своих бойцов, где базируется медрота. Но, как говорится, хочешь, чтобы что-то было сделано хорошо, сделай это сам. Кого Юрич успел оповестить лично, те знали. Остальные — нет. Дошло до того, что раненых из какого-то подразделения бойцы положили в «Урал» и повезли даже не в Горловку, а в Донецк. Это в январе месяце и к тому же в кузове «Урала»! Доехали не все. А те, которые доехали, оказались в более тяжелом состоянии, чем при ранении. На чьей совести эти жизни? На совести командования, которое было некомпетентное и непрофессиональное. Или это не просто некомпетентность? Меня иногда посещали мысли, что, судя по их действиям, генерал и некоторые офицеры штаба работают на противника.

Тем временем работы по развертыванию медпункта шли полным ходом. Все, что было нам необходимо, собрали заранее. Все медикаменты, инструменты, носилки, одеяла, питание, воду. И много всего необходимого. Спасибо большое нашей старшине Надежде Дмитриевне. Она очень толково руководила процессом и предусмотрела все ситуации, когда нам могло что-либо понадобиться А потом еще и выбирала моменты и приезжала дежурить на медпункт вместе с медиками. Действительно, незаменимая женщина. Я это говорю без капли иронии. Действительно, есть такие люди, которые становятся незаменимыми на своем посту.

Медпункт был готов к приему первых раненых. Но что-то в тот день не заладилось, и наступление отменили. Позже, через своих друзей из разведки, мы узнали, что укры заметили передвижения нашей техники и на танкоопасном направлении была выставлена засада. Что подтвердил позже перехват разговоров противника. Эту информацию добыл и принес в штаб Тихан, очень смелый и умный воин. Мы служили с ним вместе в Спецназе ДНР. В этот день все собрали и уехали в госпиталь, чтобы на следующее утро произвести все действия сначала.

Опять выдвинулись в тот же район, в помещении ЦОФ развернули медпункт. Несмотря на информацию разведки, наступление пошло по ранее намеченному плану и сразу же последовали первые жертвы. Наша бронетехника пошла именно там, где её ждали. Как это назвать? О чем думала генерал Соколов «Брест», отдавая приказ наступать в том направлении, где нас заведомо ждали? Это непрофессионализм или прямое предательство? Результаты такого преступного командования не заставили себя ждать.

Нашу бронетехнику сожгли ПТУРами именно там, где была выставлена засада. Среди прочих, сожгли МТЛБ второго батальона, в котором ехал командир медвзвода доктор Агибалов. Мы узнали о случившемся от раненого мехвода этой машины. Его привезли к нам на медпункт. Он — единственный, кто выжил из этого экипажа.

Раненые в этот день шли потоком. Получил ранение и наш друг Тихан.

Информация от раненых поступала противоречивая, связи со штабом у нас не было, и мы не представляли, что происходит в самом Углегорске. Дело в том, что связь, мягко говоря, оставляла желать лучшего. Штатная радиостанция, выданная на медроту, оказалась в нерабочем состоянии. А рации «Кенвуд», которые мы приобрели с помощью друзей из России, имели маленький радиус действия. Да еще и наши станции РЭБ их глушили. Так что связи фактически не было совсем. Пользовались телефонами и своими рациями только в пределах прямой видимости. Мы на МТЛБ выдвинулись к городу Углегорску. На въезде в город посреди дороги стояла подбитая техника. Два танка «Т-72» прямо на дороге и один чуть в стороне. Заметно в стороне, правее и ближе к укровским позициям стоял ещё один. Когда у его экипажа закончилось БК, командир повел машину на вражеский опорный пункт и просто стал давить врагов гусеницами. Когда танк подбили — выскочил из него и дрался врукопашную, пока его не убили… Вечная память герою!

Подъехали к переезду. Там было большое скопление нашей техники. Разбитый домик на переезде, в котором жили все это время украинские солдаты. Я снимала на видео все, что происходило в этот момент на переезде. Снимали наших ребят, технику, готовящуюся идти в бой. Развалины домика, в котором укры сделали свое лежбище. Потом ребята нашли в сарае ящики, в которых оказались ПТУРы. Очень ценный трофей для наших. Все то, что происходило в тот день на подступах к Углегорску, мы сняли на видео и с комментариями отправили в Питер. Там наш друг Дмитрий Бабич обработал и выложил в Инет ролик. Позже, когда руководство начнет предъявлять к нам претензии, одной из них будет наша медийная деятельность. «Что-то вы слишком много в Интернете мелькаете!» И вообще, некоторых офицеров штаба очень раздражало то, что Юрий приезжал на штабные совещания часто прямо с боевых выездов — в разгрузке с оружием и в хорошей снаряге. В отличие от нас, эти офицеры территорию штаба не покидали никогда. Часто нас спрашивали: «Медицина, ну зачем вам пистолеты, гранаты и коллиматор на автомат? Ваше дело лечить». Но человеку, сидящему в кабинете, трудно, или невозможно понять, что выезжая на поле боя за ранеными, мы должны быть не просто медиками, мы обязаны обеспечить безопасность наших раненых ребят. И себя тоже. А для этого необходимо иметь и хорошее оружие и уметь с ним работать. А что касается гранат на поясе, то это была вынужденная мера. Когда ситуация повернулась так, что мы начали чувствовать угрозу со стороны руководства бригады, вернее органов местного МГБ, Юрий во всеуслышание сказал: «Если нас придут арестовывать, мы здесь все взорвем». Видимо, нас достаточно хорошо знали и понимали, что мы именно так и сделаем. Очень много на глазах примеров, когда от рук своих погибают (или попадают в бессрочное заключение без предъявления обвинений) люди гораздо более достойные, чем мы, и сделавшие гораздо больше пользы. Видимо, наши слова о том, что мы применим гранаты в случае чего, «доброхоты» донесли куда нужно и нас не осмелились трогать. Пока.

Но вернемся к событиям того дня, первого дня наступления на Углегорск. Ближе к ночи к нам на медпункт прибыл человек, черный от копоти, и я его просто не узнала. Только когда он позвал меня по имени, узнала голос. Это был Капа, офицер, командир роты Спецназа ДНР, у которого мы раньше служили. Рассказал, что попал в помещение, которое потом подожгли фашисты. Получил ранение, но, пользуясь приближающейся темнотой, сумел выбраться и попасть к своим. Оттуда отвезли к нам. Рассказал диспозицию наших сил на тот момент. Юрий Юрьевич принял решение нашим экипажем ехать в Углегорск и посмотреть все своими глазами. Приехали в Углегорск. В школе располагалось подразделение МГБ вместе с их командиром М. и другими бойцами, которых мы знали со времени нашей совместной службы. Сидели в здании школы с выбитыми стёклами и грелись у костра. В домах рядом разместились ребята из СОБРа. И его мы хорошо знали. Недалеко от них в девятиэтажке стояли ребята из Спецназа. Поехали мы туда. Узнали, что помощь наша пока не нужна, но попросили сопроводить их к сгоревшему дому, в котором нужно было забрать тело погибшего там бойца. Просил Нинзя, который уже поправился после ранения и стал командиром отделения. Мы поехали. Они на машине, какой-то большой джип. А следом наш МТЛБ, для прикрытия. По всему городу активно стреляли, и велика была вероятность нарваться на какое-то блуждающее вражеское подразделение. Съездили мы туда, ребята забрали обгоревшее тело своего друга, а мы вернулись обратно в наш медпункт.

По дороге у нас Юрием происходил спор. Он предлагал сейчас сворачивать медпункт на ЦОФ и перебазировать его прямо в Углегорск, поближе к передовой и бойцам. Мы с Красным пытались его переубедить. Во-первых, уже ночь и ехать довольно опасно. Во-вторых, город еще не полностью под контролем наших сил. Могло случиться все что угодно в любой момент. В-третьих, в городе нет ни воды, ни света, ни целых домов там, где мы ехали. Но переубедить не удалось. При всем моем безграничном уважении и любви к Юрию, не могу не отметить, что он отличается феноменальной упёртостью. Если уж что решил — никто не переубедит. Пришлось нам сворачивать наш медпункт и среди ночи ехать в Углегорск. Коллектив роптал, но все-таки мы выехали. Это говорит о том, что у Юрия Юрьевича был авторитет в коллективе и хоть его приказ многим показался неверным (мне в том числе), но его все выполнили. По дороге не обошлось без приключений. Наша кавалькада чуть не застряла на участке, где нужно было объезжать участок дороги, перегороженный подбитой техникой, еле прогребли по снегу. Приехали к школе и стали там на ночевку. В том же помещении разожгли еще один костер для тепла и стали ждать утра. Я же увела Юрия Юрьевича в другое помещение, подальше от наших коллег и в «очень мягкой форме» начала ему объяснять его ошибку. В конце концов он сдался и признал, что в этом случае был неправ. Ночь тянулась очень долго. Город обстреливали. Я вышла в холл, где сидели и дремали вокруг костра наши ребята. В нос сразу ударил очень едкий запах, глаза заслезились, и из бочки, в которой горел всякий хлам, повалил едкий сизый дым. Несмотря на отсутствие окон, дым не рассеивался, а стелился по земле и им дышали спящие люди. Позвала Юру, и мы стали будить спящих ребят и выводить на улицу. Слава богу, никто не пострадал. Надышались только этой гадости. Видимо, кто-то, подбрасывая дрова в костер, случайно бросил какой-то пластик.

Всех вывели на улицу и начали готовиться к отъезду, пока не начало светать. Юрий осознал свою ошибку и перед всеми сотрудниками извинился. Это тоже нужно иметь мужество, признать свою ошибку и попросить прощения. Но переубеждать его было сложно. Вернулись на ЦОФ. Несколько человек осталось там для того, чтобы снова развернуть полевой медпункт, а основной состав поехал в Горловку отдохнуть. Это было необходимо всем.

Следующий день я провела в госпитале, а Юрий с Красным опять поехали в Углегорск. В тот день там был Александр Захарченко, были журналисты, снимавшие репортаж из города буквально под минометным огнем.

Все телеканалы облетело видео сгоревшего дома на площади и сгоревшей вражеской техники перед ним. Раненых в этот день было уже меньше. Наш МТЛБ использовали для эвакуации подбитой техники — нашей и вражеской. Оказалось, что наша мотолыжка была едва ли не единственной на всю бригаду с приданными подразделениями, которая была на ходу, и наш мехвод имел достаточно мужества и мастерства, чтобы осуществлять эвакуацию техники под огнем и по заминированным участкам.

На следующий день по дороге на Углегорск встретили огромную автоколонну с привязанными на антеннах белыми ленточками — это беженцы. До этого люди не могли покинуть оккупированный город. На блокпостах их просто не выпускали укровояки. Въехав в город, увидели толпу идущих нам навстречу местных жителей. Эти люди пережили несколько месяцев оккупации карателями их города. Я сидела на броне, смотрела на колонну этих людей, и у меня текли слезы. Так страшно было видеть это — старики, инвалиды и люди с маленькими детками — все шли с какими-то сумками и свертками на окраину города, откуда их должны были эвакуировать в Горловку и Енакиево. Юрий направил голову колонны на тот переезд, на котором мы вчера были. Там стояли наши бойцы. А сами помчались в Горловку. Людей эвакуировать нужно было немедленно. Не дай бог обстрел, а там в одном месте собралось такое большое количество людей. На ЦОФ, около нашего медпункта уже стояли автобусы, выделенные городом для эвакуации пострадавших мирных жителей. Эту колонну направили на переезд и очень быстро всех людей вывезли на территорию ЦОФ. Вывозили и на военных грузовиках и на нашей мотолыжке. В нашем медпункте кому-то оказывали помощь, кормили бутербродами, печеньем и чаем. Продуктов было немного, для дежурившей смены, но позвонили в госпиталь, и старшина Надежда Дмитриевна приехала к нам с продуктами. Осталась помогать. Нужно было переписать всех людей, которые прошли через наш импровизированный эвакопункт, чтобы потом люди могли найти друг друга. Потом Надя мне сказала, что мы вывезли больше 500 человек.

Но это только те люди, которые смогли выбраться сами. А сколько таких, которые не в состоянии сделать это самостоятельно. На нашем медпункте, когда записывали данные людей, спрашивали их о тех, кто остался и не смог выехать самостоятельно. Записывали адреса. Попросили одного молодого человека из местных, чтобы он поехал с нами. Мы же не знали города, а адресов было довольно много. С нами увязался молоденький журналист из «Лайф Ньюс», кажется. Поехали в город. Жуткое зрелище — пустой город, битая сгоревшая техника. Оборванные электропровода.

И такая жуткая тишина. Слышно только свои шаги, которые эхом отдаются от пустых домов. И дома с выбитыми стеклами. Не слышно птиц, нет ни собак, ни кошек. Мёртвый город. Подъехали к местной больнице, там в подвале прятались люди. Пошли вниз. Наши водители через какое-то время поднимаются и говорят: «Ангел, спустись ты, люди боятся и никому не верят. Для них каждый человек в форме несет угрозу. А ты — женщина. Может, тебе поверят». Я спустилась, там было около трех десятков людей. И детки были. Поговорила с ними, успокоила. В моей медсумке всегда была с собой шоколадка. Я отдала её деткам и начала выводить людей наверх. До поздней ночи колесили по городу и собирали людей. Поиски и эвакуация мирного населения продолжались несколько дней. Помню, как спасли двух пожилых женщин — мать и дочь. Старшей женщине за 90, младшей где-то 60. Они просидели в подвале почти две недели. Только иногда женщина поднималась наверх в квартиру за какими-то продуктами и чтобы посмотреть, что творится вокруг. А старушка уже не могла ходить. Её выносили мужчины не одеяле. Положили в нашу машину «Скорой помощи». Всю дорогу она держала меня за руку и в глазах стоял какой-то животный ужас. Я представила себе, что пережила эта старушка, которая помнит еще ту войну, Великую Отечественную, и мне становилось не по себе. Женщин перегрузили в хорошую «скорую»-«Пежо» и отвезли в Горловку.

А мы продолжили наш поиск. В одном месте к нам подошла женщина с необычной просьбой — отвезти тело умершего гражданского на кладбище. Не помню, кем ей приходился этот человек. У неё уже не было ни слез, ни эмоций. Просто тупая безысходность. Покойник лежал прямо во дворе, накрытый листом шифера. На кладбище она уже договорилась, нужно было только отвезти. Что мы и сделали. Наверное, чувства на войне все-таки притупляются, иначе просто можно сойти с ума, если воспринимать всё по-человечески, через сердце и душу — с полной глубиной эмоций.

Когда городок Углегорск уже был под полным контролем наших сил, на переезде на окраине города решено было сделать как бы промежуточный медпункт. Там стояла машина «Скорой помощи», что-то из бронетехники и медики из нашей роты и первого батальона. Его разместили в добротном бункере, вырытом украинскими солдатами для своих нужд. Теперь он и нам пригодился, дежурили там по очереди мужчины — Александр Анатольевич Юдин, Евгений Иванович, Игорь Корнеев. Условия были спартанские, но никто не роптал. Туда подвозили бойцов с самой передовой, там оказывали самую необходимую помощь, затем везли на ЦОФ и там уже оказывалась помощь более квалифицированная. Оттуда уже в стабильном состоянии раненые бойцы попадали во вторую больницу. Такой способ себя оправдывал. Город Горловка очень большой, поселки между собой разбросаны и по таким тяжелым дорогам, как там, очень сложно быстро доставить человека в больницу в нормальном состоянии. А с таким промежуточным медпунктом шансы на благополучный исход возрастали в несколько раз. В дни, когда были особенно большие нагрузки на наш медпункт, гражданские «Скорые» дежурили на полпути к ЦОФ у магазина «Комсомолец» и наши подъезжали, быстро перегружали людей и спешили обратно. Все было налажено очень четко. Такую схему предложил Юрий Юрьевич, и она себя оправдала.

Тем временем, пока мы с Юрием и самыми активными из наших коллег не вылезали с передовой, в коллективе нарастало напряжение. В те дни, когда нас с Юрой, Андрея Викторовича и других порядочных медиков не было в расположении медроты, там появлялся Мерко Геннадий Васильевич и проводил работу, направленную на подрыв авторитетеа самых толковых и делающих всю самую тяжелую работу людей. Самый основной тезис был: «Врачей нельзя посылать на передовую, они слишком ценные, они должны находиться за 40 (!) километров от линии фронта!» Откуда такая цифра — непонятно. Но если человек не хочет ничего делать, труслив и подл, как гиена, он ищет оправдание своей подлости и трусости. К большому моему сожалению, часть коллектива была с ним солидарна. Та часть коллектива, которую палкой невозможно было выгнать из уютных стен госпиталя выполнять свой долг — помогать нашей героической пехоте. Один из показательных примеров — рядовой санитар Руслан, в обязанности которого входило выезжать на боевые и осуществлять эвакуацию раненых, наотрез отказался это делать. Здоровый, крепкий молодой парень, но оказался трусом. Приказал ему Юрий Юрьевич написать рапорт об увольнении, так он еще и обиделся. Разумеется, очень хорошо сидеть в расположении, ничего не делать, никуда не ездить и получать жалованье. И пример противоположный. Пришла к нам приблизительно в это же время служить молоденькая врач Алена. Маленькая и изящная, как Дюймовочка, специально для неё у наших питерских гуманитарщиков заказали берцы самого маленького размера. Она раньше работала на «Скорой помощи», а потом пришла служить к нам в роту. Очень храбрая и исполнительная девочка. В её маленьком теле оказалась такая сила духа и решимость, что не у каждого мужика столько есть. Выезжала она с нами и на выезды по городу, и на дежурства в медпункт. Хотя числилась у нас в роте на гражданской должности и формально вообще не должна была ездить на боевые.

В принципе, логику просто струсивших людей, вчерашних гражданских, не желавших выполнять свой долг, понять можно. Гораздо сложнее понять логику генерала, который тоже заявлял, что «медрота должна находиться в расположении во время операции!» Это противоречит не только здравому смыслу (когда на него в боевых условиях обращали внимание?) — но и требованиям устава. Какой смысл может быть генералу в приказах, напрямую подрывающих боеспособность подразделения?

Февраль месяц в наших краях уже почти весна. Под ногами каша из снега и грязи. На улице рядом со штабным домиком на окраине Углегорска скопление техники и бойцов-ополченцев. Сидя на броне нашего МТЛБ, вижу много знакомых лиц — со всеми этими ребятами нас сводила судьба на войне. Здесь же толпы журналистов, с которыми мы тоже знакомы. Подходят, общаемся, обмениваемся информацией. Фотографируемся. Смотрю на лица бойцов. Все они — и молодые и пожилые, знают, зачем они здесь. Они боятся, ведь впереди бои, но никто виду не покажет. Ведь они пришли сюда сами, они знают, за что они воюют. У каждого здесь семья, дом, Родина. Рядом с нами строится какое-то подразделение. Лица незнакомые. Командир молодой, но видно, что бывалый и толковый. Отдает грамотные команды, бойцы его слушаются и все выполняют беспрекословно. Рядом с ним молодая девушка в белом зимнем камуфляже. Сразу видно, что эти двое — не просто сослуживцы, с такой любовью и преданностью они смотрят друг на друга. И понятно без всяких слов, что девушка за своим любимым пойдет и в огонь, и в воду. И прикроет собою от смерти, если придется. Как я её понимаю! В этой группе есть еще одна женщина — гораздо старше и опытнее своей молодой сослуживицы. За спиной «СВД», взгляд внимательный и спокойный. Мы с ней обменялись понимающим взглядом и пожелали друг другу удачи. Юра ушел в штабной домик, Красненький уже с кем-то разговаривает, смеётся и размахивает руками, видимо вспоминает что-то интересное из своей боевой биографии. Мимо нас мотаются туда-сюда машины и бронетехника. Суета и подготовка к боевому выходу.

Проехать в Логвиново можно было только полями и грунтовыми дорогами. Все остальные дороги пристреляны и туда не сунешься. Приблизительно на полпути к селу была небольшая речка, переезжая через неё, утопили один танк по самую башню. Рядом нашли кое-какой брод, но и там с большим трудом могла проехать только бронетехника и машины типа «Урал». «Шишига» уже не могла и наши «Скорые» тоже. По прямой, по карте от Углегорска до Логвиново километров 20, но по тем дорогам, которые были, расстояние увеличивалось вдвое. Приходилось проезжать по посадкам, прикрываясь деревьями и используя подходящий рельеф местности, чтобы как можно дольше оставаться невидимыми для противника.

С момента взятия Логвиново для нашего экипажа время перестало делиться на сутки. В первый день утром нам была дана задача выехать и забрать раненых. Еле смогли найти человека, знающего туда дорогу. Он только что выехал оттуда на какой-то машине и наотрез отказывался возвращаться обратно в этот ад. Но уговорили. Приехали. Там было несколько раненых. Мы их привезли в Углегорск на наш медпункт и поехали обратно к штабу. В тот раз с нами был другой мехвод — Маркер. Нашему Красному иногда нужен был отдых. Да и обкатка нужна была всем мехводам. И еще с нами поехал фельдшер из зенитного дивизиона Дима. О нем я писала уже ранее. Исключительно толковый воин. В штабе нам поручили отвезти в Логвиново журналистов московских телеканалов. Юра не очень хотел брать на себя такую ответственность, разрешил сесть только одному. Мы погрузились в МТЛБ и поехали. Каково же было наше удивление, когда в Логвиново из десантного отсека их вылезло пятеро, огромные мужики со своей аппаратурой.

Они начали снимать поселок, горящие дома и бойцов, и в этот момент со стороны дороги послышалась автоматная стрельба, звук тормозящей машины и шум боя. Мы с Димой стали прятать журналистов за уцелевшие дома, чтобы, не дай бог, в кого не попали. Через пару минут бой стих, и мы все побежали к дороге. Возле автобусной остановки стоял разбитый автомобиль, ехавший со стороны Дебальцево. Рядом с ним на земле сидели двое раненых украинских солдат, ранения не слишком серьёзные. Их обыскали. Потом оказалось, что это были не просто рядовые военнослужащие, а высокопоставленные офицеры разведки. Но в тот момент нам было все равно. Я им оказала помощь, перевязала. Пока перевязывала, спросила, кто они и откуда. И зачем сюда пришли. Оказались оба из Западной Украины. Сказали, что идти воевать их заставили под угрозой безопасности семьи. Они всегда и все говорят одно и то же — нас заставили. И каждый из них говорит, что служил или поваром, или водителем, но только сам лично не стрелял и никого не убивал. Был случай, когда взяли в плен минометчика, обстреливающего город. Вместе с минометом. И на слова: «Что же ты, гад, делаешь?!» он ответил: «А я ничего не делал, я только мину бросал, оно само стреляло. Я при чем?!» Таких хотелось просто убить на месте, особенно после того, как насмотришься на результаты их «работы» по городу. Пленных отвезли на машине в штаб, а мы с журналистами погрузились в МТЛБ и уехали обратно. Через пару дней этот ролик обошел все новостные каналы России.

В тот день мы еще заехали на наш импровизированный медпункт, поговорили с ребятами, дежурившими там в этот день, и уехали ночевать в Горловку. Там иногда тоже нужно было появляться. Хотя бы для того, чтобы Юрий смог подписывать всю ту феерическую кучу документов, которые ежедневно требовал штаб бригады. Наш добровольный помощник Кумарыч взял на себя большую часть Юриных обязанностей, поскольку ротный Мерко Г.В. все ещё «болел» — упорно весь период времени, пока шли боевые действия, и на службу не являлся. Юрий неоднократно писал рапорты на имя генерала Соколова, просил, объяснял ситуацию. Просил уволить ротного и тех сотрудников, которые не желали служить. А на их место взять в штат людей, которые служат, ездят на боевые и на дежурства. Но видимо у генерала было свое мнение по этому поводу. Приехав в госпиталь, мы узнали о том, что нами заинтересовались сотрудники местного Горловского МГБ. Дело в том, что у нас служили две женщины, мужья которых являлись сотрудниками Горловского МГБ. Это старшая медсестра Элла Николаевна и секретарь Марина. Вели они себя по этому поводу очень вызывающе и ни с кем не считались. Эдакие клеопатры местного разлива. Их мужья вместе с Мерко Г.В. приходили в госпиталь и, запугивая персонал, заставляли писать жалобы и кляузы. Естественно, это делалось в то время, когда нас с Юрой в госпитале не было. А с началом активной фазы боевых действий мы с ним с передовой практически не вылезали. Приезжали поздно ночью, душ и спать. Утром пятиминутка и обратно на Углегорск. Меня поражает человеческая подлость и гнусность. Сковороднев Станислав, муж старшей медсестры, осенью перенес инсульт. На тот момент (как, впрочем, и всю войну) лекарства, которые были в нашем складе, были только из гуманитарки, присланной Анастасией лично Юрию для бойцов бригады. Но мы дали все препараты, которые были нужны в тот момент, в том числе дефицитные и дорогостоящие. Ни слова не было сказано, что, мол, ваш муж не служит в бригаде и ему не положено. (На чём, кстати, генерал не просто настаивал — даже сформулировал приказ: «Никаких медикаментов тем, кто не служит в бригаде — в том числе родственникам военнослужащих!») Нет предела людской неблагодарности, к сожалению.

Утром после пятиминутки опять выехали туда же и тем же составом. К нам присоединился наш Красный. Сутки отдыха, и обратно в бой. В тот раз в штабе нам было поручено сопроводить танковую колонну на Логвиново. Следом за танками пристроились еще грузовики с личным составом какого-то подразделения, и мы выдвинулись. Доехали до небольшой высотки в двух километрах от села, где уже стоял танковый взвод нашей бригады. Танки остались, пехота сбежала на «Уралах» обратно в Углегорск. Вернувшись, услышали звуки боя в селе и Юрий, как старший по званию и должности, напомнил танкистам о необходимости выполнять приказ командования: выступать в село и прикрыть огнем наших ребят. Танкисты испугались. Тогда Юра приказал нам грузиться в мотолыгу и самим ехать туда. Тут уже не выдержала я! Высказала в особо красочных выражениях все, что я думаю о нем, танкистах, офицерах штаба и генерале в частности. Выслушав мою тираду, Юрий сказал: «Вылезай, мы поедем вдвоём с Красным». Ага, щаззззз! Так я и отпущу вас одних!!! В общем, поехали вместе. Чтобы не получить гранату из РПГ от своих, Юра вылез из командирского люка и держал в руках развернутый флаг ДНР. Наше появление было встречено с восторгом. Там стоял один танк, но он уже израсходовал свой боекомплект и ничем не мог помочь. Когда мы сказали командиру танка, что наверху, на высотке стоят танки и боятся заходить, он нам не поверил. Пришлось брать его с собой и везти на горку. Это все под огнем. Там, на высотке, этот командир в таких выражениях «побеседовал» с танкистами, что моя предыдущая речь по сравнению с этой была образцом политеса. Наконец-таки с помощью пинков и уговоров танки пошли в поселок. Они рассредоточились по полю, и противник, увидев, что перевес в силе на нашей стороне, спешно ретировался. Забрали мы раненых, двухсотых, на броню забрали ребят. Ещё в этот раз эвакуировали местных жителей, которые каким-то чудом еще оставались в этом аду. Это была женщина с мальчиком лет семи и пожилая супружеская пара. Помню, как дедушка бережно укутывал свою старенькую жену в красное ватное одеяло.

^{Наша медицина носит боевой, наступательный характер}

Приехали к штабу. И только вылезая из мотолыжки, я увидела, кого же мы спасли. Это были бойцы Спецназа ДНР, с которыми мы служили летом. Боец с позывным Твист, увидев меня обрадовался, как пушинку, снял с брони и обнял. Мимо нас к штабу прошел командир танкового батальона, и наш Красный не очень лестно отозвался о его людях. Тот кинулся на парня, но вмешались спасенные нами бойцы и все вместе пошли в штабной домик. Там наш сыночек рассказал, как все было на самом деле. Комбриг орал так, что дрожали стекла. Красный как рак командир танкачей вылетел на улицу, зло посмотрев в нашу сторону.

Отвезли на медпункт раненых ребят, там им оказали необходимую помощь и отвезли в больницу. Гражданских — в эвакопункт в Горловке. Пользуясь затишьем, мы немного передохнули у ребят. Ближе к ночи поступил приказ начштаба прибыть в штаб для получения новой задачи. Нужно было скрытно провести еще одну колонну нашей техники. Дневные передвижения были замечены противником, и приходилось ехать ночью. Дорогу уже начали пристреливать. Танки провели. От брода приходилось каждый проводить отдельно, чтобы никто не потерялся в темноте. Эта карусель закончилась под утро. Прибыли мы в штаб доложиться. Пока Юра беседовал с офицерами, я присела в уголочке на табуретке и задремала. Проснулась от того, что кто-то меня тихонечко тронул за плечо. Это был один из офицеров штаба. «Ангел, тут рядом комната с диваном. Идите отдохните». Нам с Юрой предложили чай и бутерброды. После этого сняла разгрузку и берцы и отрубилась. До утра оставалось несколько часов. Красный спал в МТЛБ.

Утром, пользуясь случаем и благосклонным отношением к нам командования, Юрий в очередной раз попросил комбрига уволить ротного, чтобы дать возможность оформить официально Андрея Викторовича, который фактически вел всю работу и еще выезжал на дежурства в медпункт. Рассказал так же о претензиях со стороны местного МГБ. Комбриг и начштаба заверили нас, что разберутся. Начальником штаба тогда был офицер с позывным «Путник». Он пришел одновременно с предыдущим генералом, и мы его довольно неплохо знали и уважали за порядочность и честность, за профессионализм. Позже мы узнали. что в беседе с сотрудниками горловского МГБ комбриг сказал следующее: «Пока Евича не трогайте, а как закончится активная фаза боевых действий, можете арестовать». А нашим друзьям из Донецкого МГБ местные сказали, что такой приказ поступил им из штаба корпуса: нарыть компромат на расстрельную статью. Видимо, мы очень сильно кому-то мешали.

Не хочу, чтобы у читателей сложилось превратное мнение, что мы с Юрой такие «белые и пушистые», а все остальные — мерзавцы. Мы не идеальные, может быть с чьей-то точки зрения, мы тоже что-то делали не так. Но мы хотя бы делали. Не ошибается только тот, кто ничего не делает. И хорошими для всех быть мы не можем. Приоритеты у всех разные. Мы пришли защищать Родину и воевать так, как мы считаем правильным для себя. Очень многих командиров, гораздо более достойных и уважаемых, чем мы, тоже подвергали гонениям. Некоторых уничтожили физически, некоторые ушли сами, не желая участвовать в этом беспределе. И очень обидно, что часть командиров, вместо того чтобы заниматься обучением бойцов, подготовкой к следующим войсковым операциям, создают свою «преторианскую гвардию», подчиняющуюся им лично и занимающуюся отжимом бизнеса, воровством и другими делами, далекими от деятельности, направленной на защиту Родины. Радует только то, что все-таки остались офицеры и бойцы, для которых понятие «Честь и достоинство» — не пустой звук.

В тот день мы еще раз выехали в Логвиново, по приезде доложили комбригу, что три танка, стоящие на высотке над Логвиново, остались без БК и горючки. Штабные приняли к сведению, но, как оказалось позже, никакие действия в этом направлении предприняты не были. Вечером мы уехали в Горловку. На медпункте в Углегорске был порядок, служба налажена, большого потока раненых пока не было, и мы уехали. Обстановка в коллективе накалялась, народ разделился на две части — «за Евича» и «против». Против были те, кто страшно не хотел ехать туда, поближе к передовой. Ротный вел свою подрывную деятельность, и она приносила свои плоды. Ещё бы — ведь «ломать — не строить»! А в своей деятельности по слому он пользовался активной поддержкой вышестоящего командования — прежде всего комбрига. Утром как всегда была пятиминутка, обсудили текущие вопросы, назначили дежурную смену на Углегорск. Поехали Юдин Александр Анатольевич и Игорь Корнеев. Юрий занимался документами, разными текущими делами, и в этот день мы не ездили никуда.

Утром следующего дня Юра поехал в горловский штаб с очередной порцией документов. Через какое-то время позвонил мне: «Срочно с Красным по-боевому. Выезжаем в Логвиново». Нам два раза повторять не надо. Пока его машина привезла от здания штаба, мы уже были в МТЛБ со всем необходимым. Оказалось, ему позвонил доктор Юдин и доложил, что по приказу генерала выехал на «Урале» за ранеными в Логвиново. По пути обратно они были атакованы противником. Часть раненых он отправил обратно в деревню, а с остальными ведет бой.

Расстояние от центра Горловки до передовой позиции километров 60. Сами понимаете, броня — это не «Мерседес» и дороги не хайвей. Подъехав к высотке над Логвиново, увидели столб дыма. Что-то горело. Юрий вылез на пригорок, чтобы посмотреть в бинокль. Я подняла люк десантного отсека и тоже осматривала окрестности. И тут услышала автоматную очередь и точные попадания в плоскость «мотолыги». Причем били кучно и с равными промежутками времени между очередями Это говорит о том, что работали грамотно, парами, прикрывая друг друга. Юрий скатился с горки, крикнули стоящим здесь же танкистами: а вы чего не стреляете? А у нас нет ни БК, ни горючки. Оказалось, что наш неоднократный доклад в штабе был просто проигнорирован. Либо это было сделано намеренно. Красный и Юра начали отвечать из автоматов, бросили гранаты. Я метнулась к пулемету. Кто служил, тот знает, проход с десантного отсека к месту пулеметчика рассчитан на очень миниатюрных людей. А если на тебе зимняя форма и разгрузка с рожками, то это проблема — быстро туда нырнуть. Села, включила электроспуск и уже взяла в руки рацию, чтобы спросить у Юры направление для стрельбы. Он сам откликнулся по рации. Попросил открыть задние люки. Они с Красным расстреляли по два рожка, бросили гранаты, и противник отошел. Им не видно было, сколько нас, и поэтому рисковать они не стали. Это нормальная натовская тактика — не вступать в бой, если есть реальный шанс погибнуть. Немного переведя дух, Юрий позвонил по телефону начштаба и доложил обстановку. «Путник» ответил, что в нашу сторону направляются танки, и попросил встретить их у брода и проводить. Что мы и сделали. Довели их до места, и они рассредоточились по полю. Приятно было наблюдать горящий БТР и ЗУшку. Еще один подбитый БТР уходил без боя.

Мы вернулись на пригорок, посмотрели обстановку и спустились в деревню. Там горело все, что еще не успело сгореть до этого. Повернулись тылом к нашим бойцам и начали грузить раненых. А Красный в это время отстреливался из пулемета по снайперу. Ребята сказали, что не давал, гад, головы поднять. То ли его скосила пулеметная очередь, то ли успел уйти, но больше не стрелял. Потом нас накрыли кассетными снарядами и некоторых ребят посекло и оглушило. Под огнем противника и под прикрытием наших танков мы буквально за полчаса сделали четыре рейса туда и обратно. Вывозили ребят с деревни на высотку, к минометной батарее, которая стояла немного дальше, чем «пустые» танки. У них взяли «Урал» и отправили раненых в Углегорск. Самых тяжелых везли в «мотолыге». Оказывала помощь обгоревшему танкисту, он на меня смотрит и говорит: «Девушка, я вас помню, вы на днях на нас так кричали!» Он даже не понял, что кричала я не на них, а на своего мужа. Но посыл они поняли правильно. Оставшимся бойцам отдали часть своего БК и поехали.

За один этот рейс в Логвиново мы вывезли 38 раненых. Были среди них и те, кто выехал с доктором Юдиным и потом по его приказу вернулся в деревню. У нас оставалась слабая надежда на то, что они с Игорем все-таки спаслись, смогли где-то укрыться и выйти невредимыми. На войне бывают чудеса. Кто воевал, то знает. Приехали в Углегорск в штаб и там уже я в довольно жесткой форме высказала штабным все, что я думала о сложившейся ситуации. Ведь если бы наш экипаж не оказался в тот момент на высотке, танкистов бы просто перестреляли и окружили наших ребят в Логвиново. А уничтожив их, открыли дорогу окруженной группировке в Дебальцево. И все труды и жертвы оказались бы напрасны. Мне не раз на этой войне приходится сталкиваться с подлостью, глупостью и трусостью. А еще с предательством. И я ничуть не удивлюсь, если окажется, что за то, чтобы наши танки остались в нужный момент без БК, а бойцы без прикрытия, кто-то получил очень «круглую» сумму. Я никого не называю, но думаю, «герои» себя узнают. Через несколько месяцев, уже будучи в России, мы рассказали про этот случай нашим друзьям, тоже офицерам, воевавшим в разное время и понимавшим, о чем идет речь. А также весьма информированным. Они удивились: «Так это вы были под Логвиново? И ещё живы? Вы хоть знаете, какие бабки вы людям обломали?»

Прибыли на медпункт, и я принялась помогать дежурной смене. Раненых было много и нужно было работать быстро. Машины наши одна за одной уезжали в Горловку. Ближе к вечеру вернулись в госпиталь. Там царила очень угнетенная обстановка, и практически все сотрудники, с подачи ротного, ополчились на нас с Юрой. Его обвиняли в гибели наших ребят. При этом общеизвестный факт, что приказ исходил от комбрига, старательно всеми замалчивался и обходился. Генерал через голову начмеда вызвал к себе дежурных врачей посыльным и дал им приказ ехать за ранеными без прикрытия и на «Урале». Доктор Юдин — человек далекий от Армии и ему даже в голову не пришло созвониться с Юрием и получить подтверждение приказа от своего непосредственного командира. Генерал Соколов, видимо, думал, что если мы туда мотаемся в любое время дня и ночи, то на это способны все бойцы нашей роты. Но это совсем не так, и Юрий никогда бы не послал неподготовленных людей туда, где бы им угрожала опасность. Не думайте, что мы такие бесстрашные берсерки. Мы тоже боимся, но мы знаем, как нужно отработать поставленную задачу. Боевой опыт, мастерство водителя и везение. Вот то, что помогало нам выполнять даже самые сложные задачи.

Чем думал генерал — не очень понятно, тем более в такой ситуации ему даже думать не надо было: согласно требованиям устава. Чем руководствовался генерал, идя на их явное нарушение? Как знать, возможно, тем же, чем и когда ставил в ключевую точку предстоящего боя небоеспособный танковый взвод — имея под рукой целый свежий танковый батальон…

Обстановка в коллективе была просто невыносимая, и рано утром на «уазике» мы поехали в Углегорск. Красный остался в госпитале. По дороге нам позвонила Татьяна и сказала, что наших ребят Юдина и Корнея опознали в морге. Мы с Юрой плакали оба. Успокоившись, приехали в медпункт. Рассказали всем о судьбе наших ребят. Это было воспринято всеми очень тяжело. Все-таки это первые потери в нашей роте. Да еще и такие тяжелые и необоснованные.

В тот день к нам на передовую, в Углегорский медпункт приехал Шурыгин Владислав Владиславович, московский журналист, офицер, участник многих конфликтов. Они с Юрием были знакомы еще до войны и сейчас рады были увидеться. Вот только ситуация была не совсем радостная.

Гибель наших ребят очень подействовала на личный состав. Тяжело осознавать, что человек, с которым ты вчера общался, сегодня лежит мертвый в морге.

Наш МТЛБ стоял возле медпункта, я залезла туда и выплакалась, чтобы меня никто не видел. Владислав Шурыгин беседовал с Юрой, другими бойцами. Делал фотографии. С Горловки приехала дежурная машина, и с ней приехал наш Красный. Он был, мягко говоря, не вполне адекватный. Шок от потери ребят, вся та эмоциональная и физическая нагрузка последних дней дала о себе знать, и он сорвался. Иногда выпить водки — это единственный способ не сойти с ума. Нужно иметь такой же опыт и железный характер, как у меня, чтобы уметь адекватно реагировать на любую ситуацию и уметь справляться со своими эмоциями. Парень еще слишком молод, и очень сильные эмоции и страдания ему пришлось пережить. Он зачем-то залез в нашу «мотолыгу», порывался куда-то ехать и чуть не выстрелил из пулемета по медпункту. Хорошо, что другие водители додумались откинуть клемму на аккумуляторе. Ни просьбы, ни угрозы, ни ласковое обращение на него не действовали. И тогда мы сделали по-другому. Перестали обращать на него внимание. Мы с Юрием подошли в Владиславу Владиславовичу и извинились. Как-то неудобно, что он стал свидетелем такого безобразного поведения нашего бойца. Он на это нам ответил, что это и есть самая настоящая война, настоящие эмоции. Он много повидал — Афганистан, Чечня, Приднестровье. И везде она одинакова — кровь, грязь, смерть и поломанные судьбы. Наш Красненький еще немного посидел в «мотолыжке», увидел, что никто на него не обращает внимания, и, как маленький мальчик, вылез сам. Пошел в дом, а там уже доктор приготовил шприц с препаратом, чтобы уколоть его и успокоить. Увидев шприц, он выхватил гранату и закричал: «Щас всех взорву!» На крики в дом забежал Юра и крепко обнял парня, зажав собой гранату. «Взрывай, сынок. Только вместе с папкой». И тут он разрыдался. Отобрали гранату, сделали укол, и мальчишка уснул.

А нам поступил новый приказ выдвигаться в Логвиново. Поехал другой мехвод, и я сразу заподозрила неладное — звук работающего двигателя мне не понравился. Но делать нечего, поехали. Получили приказ, забрали в мотолыгу продукты, БК и другие необходимые вещи для минометной батареи, стоящей по дороге на Логвиново, и встретили Капу. Он не долго пролежал в госпитале. Шрам на щеке еще не затянулся, но капитан уже был в строю. Мы должны были вместе с его бойцами выдвигаться в Логвиново. Колонна вышла. Не доезжая до брода, наш МТЛБ все-таки сломался. Полетел какой-то насос, и машина стала. Перегрузили все в другие машины, сами пересели и повели колонну дальше. На попутном транспорте вернулись в Углегорск. Связались по телефону с ротой, сказали, какой нужен насос. К ночи его привезли, и мы уже на другом транспорте выдвинулись за своей мотолыжкой. Ночью кое-как пригнали её в Углегорск. К утру все что нужно было отремонтировано. Мы передремали пару часов, Красненький наш отдохнул и успокоился.

А утром позвонили со штаба и сказали, что на Логвиново раненые и среди них Капа. Прилетели туда, но его уже успела забрать какая-то машина. Я позвонила нашим в медпункт и предупредила, что везут тяжелых. Почти всех ребят мы знали — это были бойцы спецназа, наши друзья и сослуживцы еще с лета. Помогли им съездить и забрать трофеи с подбитого вражеского БТР. Потом один из бойцов позвал нас на другой край деревни, где еще оставались целые дома. Каково же было наше изумление, когда из дома вышли трое стариков — мужчина и две женщины. Погрузили какие-то их немудреные вещи, помогли самим забраться и повезли их в Углегорск. Оттуда их забрали в Горловку. Ребята поделились с нами трофеями, и мы с Юрой привезли в штаб три ПТУРа. Вы себе даже не представляете глаза штабных офицеров, когда Юра вошел в комнату с ПТУРом на плече. В глазах у них читалась мысль: «Господи, когда же вы, наконец, успокоитесь?» Мне в тот момент вспомнились слова из песни Юрия Шевчука: «Чем ближе к смерти, тем чище люди, чем дальше в тыл, тем жирней генералы…» Зато комбат танкачей очень обрадовался такому подарку и немедленно забрал трубы себе.

В медпункте узнали, что Капа тяжело ранен и его уже повезли в больницу. Приехали в госпиталь и мы. На втором этаже стоял столик с фотографиями наших погибших ребят Александра Юдина и Игоря Корнеева. Рядом цветы и свечи. В наше отсутствие в госпитале под видом поминок опять появились эмгэбэшники и обработали коллектив. Устроили безобразную банальную пьянку на глазах у раненых бойцов. С нами почти никто не здоровался. Ротный Мерко появился в госпитале и с видом бурной озабоченности занимался похоронами. Юрий позвонил по телефону женам убитых наших товарищей. Бедный, как же ему было тяжело. Когда-то, когда мы только начали вместе служить, я сказала ему одну фразу: «У каждого настоящего офицера есть свое маленькое кладбище» — но смысл этих слов он понял только сейчас.

Обстановка в госпитале была просто невыносима. На понедельник были назначены похороны наших друзей, и мы с Юрой понимали, что именно там нас и попытаются задержать. Они же понимают, что при большом скоплении народа мы не посмеем применить гранаты или пистолеты. Поймите меня правильно, это не просто страх за свою жизнь, я не боюсь погибнуть в бою, выполняя свой долг. Но попасть «на яму» и умереть там с поломанными ребрами за чьи-то денежные интересы я не хочу. И своему любимому человеку такой участи не желаю. Мы еще повоюем!

В воскресенье Юра созвонился с начальником штаба и обрисовал обстановку. Тот нам предложил «взять отпуск» на недельку, пока не улягутся эмоции. Мы понимали, что на тот момент это было самое оптимальное решение. Заехали во вторую больницу к Капе. Он уже пришел в себя после операции. Когда медсестра подавала нам халаты и бахилы, посмотрела на меня и спросила: «Это вас зовут Ангел?» Я говорю: «Да. А что, он меня звал?» — «Да». Это непередаваемые эмоции! Зашли в палату. Алексей лежал весь перевязанный, с аппаратом Илизарова в ноге. Но уже в сознании. Очень нам обрадовался. Я очень сожалела, что мы не успели приехать и забрать его, что это сделал кто-то другой. Но какая разница, главное, что он жив! Рассказали ему о сложившейся в роте ситуации, и он поддержал наше решение: «Съездить в отпуск». С пожеланиями друг другу здоровья и успехов мы тепло попрощались и поехали в госпиталь. Там собрали самые необходимые вещи, сложили в машину и ночью выехали. Сначала съездили в Углегорск на наш медпункт, убедились, что все в порядке. Поговорили с дежурившими в тот день медиками. Это были волонтеры, которых мы так и не могли ввести в штат. Обсудили сложившуюся ситуацию и уехали в Донецк к своим друзьям.

Нам предоставили квартиру, где мы просто отдыхали. Спали, смотрели телевизор и пытались забыть те события, которые происходили с нами крайний период времени. Телефоны свои мы выключили. И я, Красный, и Юра. Поскольку после медпункта на Углегорске нас больше никто не видел, а мы всем сказали, что едем ближе к Логвиново искать место для нового медпункта, сразу никто не обеспокоился нашим отсутствием. У нас появилось свободное время, которого до этого не было практически совсем. Смотрели новости и по телевизору, и в Интернете. Юрий записал по свежим следам и впечатлениям все, что с нами произошло за крайнее время, в виде докладной записки и разослал всем нашим друзьям, которые за нас переживали в России. На всякий случай записали видеообращение. Если бы с нами что-то случилось, его бы передали куда нужно. Но постепенно злость и обида проходили. Мы все чаще думали о том, как там дела в Горловке. Ведь госпиталь — это наше детище, и душа болела за наших друзей и за раненых ребят. Связались с нашим помощником Кумарычем. Он сказал, что вроде бы ситуация с командованием утряслась и мы можем вернуться.

Приехали мы в воскресенье. Приятно было видеть, что очень многие люди в нашем госпитале были искренне рады нашему возвращению. Правда, не все. Хватало и кислых рож. В понедельник утром, как обычно, в кабинете Юры собрался весь коллектив на планерку. Юрий Юрьевич обратился к коллективу с предложением определиться каждому и ответить на вопрос — кто будет выезжать на боевые, а кто нет. Не с целью репрессий, просто чтобы самим знать, на кого можно рассчитывать в сложной ситуации, чтобы потом не возникали вопросы как с гибелью доктора Юдина и Игоря Корнеева. Хотя сама ситуация по своей сути абсурдна — люди пришли служить и обязаны выполнять приказ командира. Люди могли занять гражданские должности — тогда ездить на боевые они не обязаны. Но они сами рвались на военные — поскольку там выше зарплата. При этом водители и некоторые медики, врачи и медсестры честно выполняли свой долг. А когда не желающим ездить в опасные места сотрудникам предложили перейти на гражданские должности (были у нас в госпитале и такие), никто не захотел. Там ведь жалованье в два раза меньше. Вот здесь коллектив проявил себя полностью. Людям дали время подумать до 14 часов, и командиру роты было поручено проконтролировать выполнение. Я понимаю, что это не по уставу, но лучше у нас будет десять человек, в которых мы уверены, чем целая рота, на которую нельзя положиться. Когда мы возвращались с Юрой, все-таки думали, что сможем наладить службу как раньше, что в коллективе восстановится та атмосфера, которая была раньше, когда все были дружным коллективом. Но к сожалению, страх за свою жизнь и страх потерять службу и заработок оказался сильнее совести и чувства собственного достоинства у многих.

Ротный после совещания бегом побежал в штаб, видимо жаловаться на «самоуправство» Юрия Юрьевича. Наши «клеопатры», сплошь посерев, стали звонить своим мужьям.

А вечером Юрич в штабе получил от сочувствующих нам офицеров информацию, что, если в ближайшее время он не покинет Горловку, нас ждёт судьба начальника службы тыла бригады, которого с его супругой посадили в подвал по нелепым обвинениям и уже давно держат там, выбивая из них самооговорные показания. Мы поняли, что ничего у нас не получится. Поехали мы с Юрием в штаб и подали рапорты об отставке. Может быть кто-то скажет, что мы зря сдались, надо было бороться и отстаивать свою правоту. Но, видимо, пришел некий предел, за которым уже было просто равнодушие. Надоело, что каждый в этой войне преследует свои какие-то цели. Чаще всего они очень далеки от защиты Родины. Кто-то пришел получать жалованье и ничего не делать, а тут злой начмед заставляет идти под пули. Кто-то пришел украсть гуманитарку, а тут злая Ангел и старшина Надежда Дмитриевна, у которых не забалуешь. Кто-то решил сдать наших ребят, получить за это бабки, а тут приперся этот чертов медицинский экипаж и испортил всю малину. В общем выбесили мы всех окончательно. Крайней точкой, подтолкнувшей нас к окончательному решению, был звонок нашего высокопоставленного друга из Донецка с просьбой немедленно уезжать из Горловки: «На вас поступил приказ на обнуление!» В этот раз мы уже собрали все свои вещи. Как оказалось, за время службы немного обросли вещами. Несколько комплектов формы, снаряга, рюкзаки, медицинская сумка. Личные вещи. Все это было упаковано и уложено.

Пришел момент прощания с коллективом. Пригласили всех в кабинет Юрия Юрьевича. Он очень искренне и тепло поговорил с людьми. Не все из них были тварями и подонками. Многие просто плакали. Не сдержала слез и я. В конце пожелала всем остаться живыми. Тепло попрощались с друзьями и уехали.

Так закончился еще один период нашей жизни. Незабываемый, полный опасности и риска, но в то же время мы понимали, что сделали очень много. И смогли бы сделать еще больше, если бы нам просто не мешали. Приехали в Донецк и в частном разговоре с друзьями из МГБ узнали, по какой же причине он нам «настоятельно рекомендовал» покинуть наше место службы. На нас писали жалобы сотрудники госпиталя. Обвиняли в том, что мы их заставляли торговать оружием. Где бы мы его брали? Торговле медикаментами. Но это — абсурд. Гуманитарную помощь из Питера мы получали адресно, на каждой коробке было написано: «Лично доктору Евичу». Все принималось на склад и фиксировалось. Если бы мы хотели продать, то зачем было привозить в Горловку, продали бы по дороге. Писали про похищения людей и торговлю органами Полный бред! Вопрос — когда бы мы все это успевали? И самое феерическое обвинение в создании «незаконной медицинско-разведывательной роты». Видимо, всем так внушало ужас то, что мы делали, что вылезали из таких передряг, откуда вылезти было просто невозможно, что нас просто решили убрать подальше. Рядовые бойцы, ребята, воюющие рядом с нами, всё видели и понимали, но ничего не могли изменить.

Наши друзья на своей машине отвезли нас с Юрой к границе, мы тепло попрощались со своим сыночком Красненьким и поехали в Ростов. Там остановились на несколько дней у родственников Юры и потихоньку вживались в мирную жизнь. Скажу сразу, это тяжелый процесс. После того, как нервы ежедневно напряжены, когда постоянно чувствуешь угрозу со всех сторон, адаптация к мирной жизни происходит сложно. Юрий удивлялся, что я в это время истерила и плакала. Такого он за мной не замечал во время боевых. А у меня в душе была целая буря эмоций и чувств. От радости спасения, все-таки жить хочется всем, до чувства обиды за то, что с нами так поступили. Иногда меня грызла совесть, и я считала себя предателем и дезертиром. Мы гуляли по мирному городу, смотрели на Дон, ели мороженое. Вокруг мирная жизнь и спокойствие, а я не находила себе места и постоянно срывалась на Юру. И сама понимала, что не права. Но прошло пара дней, и я успокоилась.

Полетели мы в Москву. Несколько дней провели там, потом к нам приехала Анастасия из Питера, которая весь этот год исправно посылала нам гуманитарные грузы. Именно ей обязаны жизнью и здоровьем многие сотни ребят, которых лечили препаратами, полученными от Насти. Мы встретились так, как будто мы родные люди и просто давно не виделись. Собственно говоря, так оно и было. На войне происходит переоценка ценностей, и те, кто до войны был другом, становится просто никем. Зато фронтовая дружба она дорогого стоит. Это — уже навсегда. Поехали мы в Питер — ночью на машине из Москвы в Петербург. По дороге разговаривали, делились впечатлениями. Приехали в город рано утром и у Насти уснули до вечера.

Вечером она нас повела в тот подвальчик, где собственно говоря, и протекала жизнь и деятельность фонда «Спасем Донбасс». Познакомились с ребятами, которые там работали. Которые собирали помощь для нас, отправляли посылки, помогали нашим раненым ребятам. Их много находилось на лечении в Питере. Встретились с ребятами, которые помнят нас с Юрой еще по нашей деятельности на ОГА. Уже ночью друзья нам организовали экскурсию по ночному Питеру. Восторг! Какой красивый город, сколько эмоций! Накануне у меня был день рождения, и лучшего подарка трудно было придумать!

Питерские друзья предложили Юрию Юрьевичу прочитать цикл лекций по военно-тактической медицине для всех желающих. В Питере есть такой военно-патриотический клуб «Партизан». Ребята занимаются рукопашным боем, изучают тактику городского боя, немного стрелковой подготовки. Вот они и попросили у Юры провести лекции. Договорились с руководством Смольного института, и на его базе этот курс лекций Юрий прочитал. В свободное время гуляли по Питеру. Удивительный город! Каждая улица — это история! Посетили военно-исторический музей, Эрмитаж, побывали в Исаакиевском и Казанском соборах. Если бы не наши друзья, мы бы не смогли попасть в этот город.

Из Питера Юра поехал в Москву, а я вернулась в Донецк. У Юрия все ещё теплилась надежда вернуться в строй и служить дальше. Но активных действий не планировалось, и нам настоятельно рекомендовали отдохнуть и сменить сферу деятельности. И мы решили написать все, что произошло с нами за этот год. Может быть, кому-то это будет интересно и полезно. Пишем каждый свое видение этих событий. Ведь каждый переживал их по-своему, хоть мы и находились все это время постоянно вместе.

9 Мая в Донецке был военный парад в честь 70-летия Победы. Я надела форму и вышла на парад. Перед этим зашла к Капе в травматологию. Он все ещё лечился после зимнего ранения, очень тепло поговорили. За неделю до этого я уже приходила к нему, предложила помощь. Но он сказал, что лекарств хватает. «Просто приходи, посидим, вспомним!» И в этот день я не могла не прийти к нему. Дальше мой путь лежал на площадь Ленина. Но еще на дальних подходах тротуары вдоль улицы Артема были забиты людьми. Казалось, весь город вышел на площадь. Несмотря на то, что начался сильный дождь, никто не ушел. Люди приветствовали своих защитников. В стройных колоннах прошли, чеканя шаг, представители всех подразделений, воюющих за свободу Донбасса. Прошла бронетехника. В этот день я встретила очень много знакомых, наших друзей с разных подразделений, с которыми нас свела война. Очень приятно мне было, когда подходили ребята и говорили: «Ангел, спасибо тебе! Мы тебя помним. Спасибо вам с Юрой, что спасли нас». Много таких было: из-под аэропорта, Углегорска, Еленовки, Логвиново. Их спасенные жизни и людская благодарность для меня дороже любой награды.

Через месяц Юрий устроился на работу в Москве, и я поехала к нему. Никакой перспективы в Донецке, чтобы продолжить служить, на тот момент не было. Да и обстановка менялась в худшую сторону. Имея возможность общаться со своими друзьями, оставшимися в Донецке, мы видели, что там происходит. Боевые подразделения вне боевых действий разлагались. Бойцы, прошедшие через ад, не могли получить адекватную психологическую помощь. У многих семьи были на оккупированной территории, и остановка боевых действий не самым лучшим образом сказывалась на их душевном состоянии. Обстрелы городов не прекращаются. Минские договоренности Киев не соблюдал и не собирался. Многих воюющих и порядочных командиров вынудили уйти или «убрали». Оставшиеся создавали свои «преторианские гвардии» для совершения совсем не героических поступков. Многое все-таки просачивалось в Интернет, и было очень неприятно читать это. Многие из тех, с кем воевали бок о бок неожиданно проявили себя в таком свете, что не хотелось верить в то, что это правда. Очень тяжело разочаровываться в людях, особенно когда вместе с ними бывали в таких передрягах! И когда спасали друг другу жизни.

Не очень хорошие новости были и из горловского госпиталя. Многие нормальные люди оттуда ушли. Остальные терпели самоуправство и дурь ротного. На выезды при обстрелах города наши «Скорые» больше не выезжали. Еще когда я была в Донецке на мой телефон несколько раз ночью звонили дежурные с горловской станции «Скорой помощи» и просили помочь. Я им объяснила, что уже не служу там и что звонить нужно ротному Мерко Г.В. Услышав его фамилию, дежурная выразилась не особо лестно в его адрес. (Это я пишу в корректной форме.) Раненых не много, гуманитарные грузы с нашим уходом перестали туда поступать. Ни я, ни Юра не сможем поручиться за то, что в наше отсутствие эти лекарства попадут по назначению, а не распродадутся по аптекам.

Честно говоря, у нас и самих состояние было не особо радостное. Но, как говорится, если не можешь изменить ситуацию, измени свое к ней отношение. Мы понимали, что служить нам пока не получится и поэтому нужно делать то, что у нас получается в данный момент и приносит пользу. В Москве есть такой же, как и в Питере, военно-патриотический клуб «Право на оружие». На его базе создали курсы по военно-тактической медицине. За шесть занятий давали ребятам теорию, элементарные базовые знания, которые любому из них пригодятся и в мирной жизни. Провели два выезда на природу — дневной и ночной, чтобы ребята поняли, как это, вытащить раненого с поля боя, оказать ему помощь и самому при этом не пострадать. Разумеется, это очень далеко от реальных боевых условий, но, если эти знания когда-нибудь кому-то спасут жизнь, значит, мы старались не зря.

А еще мы за это время познакомились с большим количеством очень достойных и знаменитых людей. Несколько раз виделись с Игорем Ивановичем Стрелковым. Будучи в Питере, Юрий созвонился и познакомился со знаменитым Дмитрием Юрьевичем Пучковым «Гоблином». Мы большие поклонники его сайта, и когда Дмитрий Юрьевич предложил нам дать интервью в его программе, мы согласились. Нужно рассказывать людям правду о том, что происходит в Новороссии сейчас на самом деле. Ведь происходящие там события это репетиция того, что произойдет в России. Война на Украине это ведь на самом деле война Америки против России на территории Украины. И тот, кто этого еще не понял, видимо наивен и не понимает, насколько все серьёзно. Заклинания «Путин не допустит» и «наша Армия самая сильная в мире» не помогут. Путин не самостоятелен в своих действиях. Страной правит олигархическая верхушка, и их интересы абсолютно не совпадают с интересами народа. И когда в России произойдет то же самое, что и на Украине, по сценарию Госдепа, все власть имущие и денежные мешки очень быстро разъедутся по миру, а воевать друг с другом будет простой народ, такой же, как и у нас. Вы думаете, мне не жаль тех солдат, которые гибнут за «незалежну Украину»? Жаль, я же не монстр. Они ведь тоже чьи-то дети и мужья. Только вот гибнут за чужие денежные интересы. Маленькая территория, называемая Новороссией — это форпост на пути фашизма в Россию. И на этом маленьком клочке земли гибнут и мирные и ополченцы за то, чтобы война все-таки не пришла в Россию. Чтобы дать возможность народу понять, что их ждет, если молчать и не хотеть воспринимать ситуацию такой, какая она есть. Позиция страуса не спасет. Сейчас, вот в эти дни происходит обстрел Горловки. Страшный обстрел, гибнут люди. Гибнут дети! А войскам ДНР и ЛНР запрещено отвечать огнем на огонь противника. Мы соблюдаем Минские договоренности. Какие к черту договоренности?! Все ведь прекрасно понимают, что без разрешения Кремля Захарченко не может сделать ни шагу! Если бы нашим ребятам дали волю, они бы порвали укров. Но приказа нет. Почему? Чьи интересы защищает Кремль?

Мы звоним своим друзьям, тревожимся за их судьбы. И узнаем возмутительные факты. Из нашего горловского госпиталя машины «Скорой помощи» не выезжают не только для помощи мирному населению, но и туда, где происходят боестолкновения. Вопиющий случай — бойцы привезли раненого товарища своим транспортом, и он умер прямо на ступеньках больницы. Ему просто никто не смог оказать качественную помощь на месте ранения. Потому что некому готовить санинструкторов, никому это не нужно! На этих должностях в подразделениях числятся жены и любимые девушки командиров. А кто же пошлет своего близкого человека туда, где есть угроза жизни? Вот и остаются бойцы без помощи на поле боя. Да еще и медики, долг которых выезжать на места и вывозить ребят, этого не делают. Ротного Мерко Г. В. так и не уволили. Когда на его место Андрей Викторович предложил женщину-доктора из Донецка, боевую и толковую (мы её знаем с нашего медотряда), ему в штабе заявили: «Что вы сюда всех донецких тащите?» Это же верх идиотизма — город обстреливают со страшной силой, гибнут ополченцы и мирное население, а они все никак не нажрутся! Господа, у гроба карманов нет! А на том свете каждого спросят! Больно и тяжело сознавать, что наше детище, наш госпиталь превратили непонятно во что. Раненых там не лечат. Что они все там делают? Просто сидят и получают жалованье? Так хочется приехать и навести там порядок. Но для этого придется теперь уже половину того коллектива просто выгнать. Жаль, что нам такой возможности никто не даст. Раньше было достаточно выгнать пару человек. Тоже не дали. Понятно, какие цели преследует командир бригады такой кадровой политикой.

С легкой руки Юрия Юрьевича, на сайт к «Гоблину» приходили другие, не менее интересные и харизматичные люди. Давали интервью, рассказывали о том, как они видят ситуацию и пути развития. Эти беседы имели большой резонанс и много комментариев. Хотя там мы не сказали и десятой доли того, что хотели и могли. Таким образом возникла идея написания этой книги. Когда еще свежи воспоминания, когда события, которые там происходят, актуальны. Живы люди, ставшие героями этой книги. Когда я её писала, перед мысленным взором у меня проходили все те, с кем меня свела судьба на этой войне.

Таких друзей по мирной жизни не бывает. Там совсем другие ценности. Война очень четко расставила все по своим местам. И те, кто долгие годы до войны казался другом, оказался никем. А дружба, родившаяся на войне, очень дорогого стоит. Даже находясь в России, мы иногда встречаемся с добровольцами, воевавшими вместе с нами в Донецке. Сколько радости приносят такие встречи! Только те, кто прошел через ад войны, умеет ценить ту дружбу, которая там родилась…

Вот такая она, война. Грязная, страшная, жестокая, опасная. Но мы все равно туда вернемся. Нет покоя душе, находясь здесь в мире и тишине, и зная, что там творится. Там остались мои дети, мои друзья, там могила моего первого мужа. Мы можем принести пользу нашим ребятам, мы знаем, как нужно делать и что нужно делать. Мы умеем это делать. И мы любим свою работу. Не за деньги или награды, а ради Победы. Чтобы как можно больше наших ребят осталось в живых. Чтобы остановить эту фашистскую мразь на пути в Россию. Не допустить там повторения. Дать время людям в России подумать, осознать и сделать выводы. Русские люди должны в этот момент объединиться, ведь угроза из Украины идет совершенно реальная. Нельзя в этот момент быть безразличными и бездушными. Наши города ровняют с землей, накрывают «Градами» и минометами, гибнут мирные люди. Происходящее на Донбассе — это репетиция того, что предстоит в России. Но верю, что сила духа русского народа, способность объединяться в тяжелые времена восторжествует. И главным станет идея спасения Родины, а не количество денег на счету и марка машины. Потому что если нет, то за что тогда гибнут люди на Донбассе?