…В предрассветной темноте приглушенно лязгали гусеницы, негромко переговаривались бойцы. Разведподразделения нашей бригады накапливались на околице Горловки перед утренним броском на лежащие совсем рядом населённые пункты — Озеряновку и Михайловку. Что значат для вас эти названия? Для меня — это зелёная окраина Горловки, по берегу канала от Северского Донца. Сады. Неспешная рыбалка и шашлыки, редкие и оттого особо ценимые визиты в детстве вместе с родителями к их друзьям — немногим счастливым обладателям тамошних дач. Для знойной и запыленной степной Горловки, в которой на одного жителя в среднем приходилось в год две тонны пыли, этот благословенный угол был райским оазисом.

Прошлым летом хохломутанты подошли вплотную к Горловке. Оккупировали этот благословенный уголок, затерроризировали и выжили его обитателей. Нарыли там окопов, поставили миномётные батареи и оборудовали населённые пункты. Кошмарили оттуда день и ночь мой родной город.

Перед тем, как в соответствии с приказом приступить к созданию медицинской службы бригады, мы служили в подразделении, которое стояло именно здесь. Помните моё описание классных прогулок на передке и просмотра вражеских позиций — когда мы только перевелись в Горловку? Так вот, это и было прямо здесь — на окраине Горловки, напротив Озеряновки и Михайловки.

И теперь, наконец-то, вчера вечером, мною получен приказ командования: готовить медицинскую службу бригады к обеспечению наступательных действий наших войск на этом направлении. Выделить пару медиков к пехоте, — по одному на отряд, и один медицинский расчёт на «Скорой» — для эвакуации раненых.

Немалый на данный момент мой опыт говорит просто: идёшь на день — запасайся на неделю. Соответственно, расчётов я подготовил три, а ещё — один МТЛБ. Чтобы не демаскировать раньше времени наших действий небывалой концентрацией медицинских сил, все они, кроме одной машины с нами, находились в готовности к немедленному выдвижению в расположении роты. А мы прибыли пораньше, посмотреть место и спланировать действия. По моему глубокому убеждению, не только рядовой командир, но и все командиры до командующего соединением включительно, обязаны лично осмотреть поле предстоящего боя. Никакие карты никогда не дадут того понимания предстоящих событий и возможностей действия своих войск, как личный глазомер. Подтверждением тому — то, что в Великую Отечественную и Жуков, и Гудериан, и все прочие рангом поменьше — никогда не чурались перед наступлением лично выйти на «передок» и внимательно осмотреть театр предстоящих действий вверенных им войск. Ну а менее высокопоставленным товарищам, как говорится, «сам Бог велел».

Направление, с которого будет работать миномётами и прочим противник, было очевидно. Соответственно «Скорую» сразу же загнали под прикрытие многочисленных гаражей, так что только чудом можно было поцарапать её осколками, а уж прямое попадание и вовсе исключено. Нашли лестницу, слазили на крышу гаража, посмотрели впереди местность — закономерно убедились, что не видно ничего. Местность пересечённая, пагорбки и буераки с растительностью чередуются непрерывно. Да ещё и темно.

Прокачали резервный канал связи по рации с моими в ППД роты (пункт постоянной дислокации) — убедились, что связь хоть и отвратная, но присутствует. Телефонная связь — штука ненадёжная: как только всё начнётся, она, скорее всего, рухнет. Мой медицинский расчёт дружно задремал в машине, окончив все подготовительные мероприятия, а я отправился пообщаться с командирами подразделений и управлением бригады. Перекинулись парой слов с командиром разведроты Шайтаном. Только вчера вечером видел его в штабе — он сначала жутко возмущался, что уже несколько дней не может сдать захваченные трофеи — «Урал» со снарядами, захваченный у укров. Видно было, что человек находится на грани психоэмоционального истощения, и отчаянно нуждается в отдыхе. Сказал, что ему надо готовить новую операцию, а времени категорически не хватает из-за этой дурацкой возни с бумажками. Вообще, с приходом нового генерала это стало фирменным стилем работы бригады, — множество никому не нужных бумажек, которых писали всё больше и которых никто не читал, — вместо реального обучения подразделений и подготовки их к боевым действиям. Замотанные до предела офицеры не вылезали из штаба, многократно переписывали одни и те же и писали всё новые документы — не имея времени на настоящую боевую подготовку своих подразделений. Очень скоро это проявится.

Потом, в штабе, стоя на лестнице, ведущей на второй этаж, Шайтан мне сказал: «Видел твоё выступление (это про мою гневную речь в адрес хохломутантов — про убитых возле «Шахтёра» земляков). Хорошо сказал — мне аж тут тепло стало!» И прижал к своей груди, напротив сердца широкую, могучую ладонь с короткими, крепкими пальцами. Помню, мне было очень приятно услышать положительный отклик от этого достойного воина. Как раз накануне кое-кто из «диванного воинства» делал мне замечания, что я «слишком агрессивно» выступил — и мне было приятно, что те, кто идут вперёд, кто дерётся за родную землю по-настоящему, думают и чувствуют так же, как я.

И вот теперь, за несколько минут до атаки, мы обнялись с ним у борта БМП, на которой, в белых халатах, сгрудились почти неразличимые в темноте его разведчики. Наши должны были идти двумя группами. К одной я прикрепил фельдшера зенитного дивизиона, которого «выдернул» из расположения его подразделения в своё распоряжение на время боя. Ко второй нужно было придать кого-то из медиков — после длительных раздумий выбор пал на командира эвакуационного взвода моей роты. В данном случае, как и во многих боях, очень ярко проявилось взаимное действие двух простых жизненных принципов: «война — это та же самая мирная жизнь, просто сконцентрированная до предела» и «на войне мелочей не бывает».

За фельдшера я был полностью спокоен. Молодой хлопец под тридцать — спокойный, уравновешенный в самых тяжёлых обстоятельствах, уверенный в себе и хладнокровный. Немногословный, с большим боевым опытом. А командиром группы, которой я его придал, пошёл очень опытный разведчик, с которым они много раз ходили в поиск ранее и понимали друг друга с полуслова. По совокупности немногих признаков — как они переглянулись с командиром, как он поправил ремень автомата на плече, как кивнул мне в ответ на краткий инструктаж — я сразу понял, что за него можно не беспокоиться. Проверили канал связи — я ему выдал свою запасную рацию — и он беззвучно растаял в темноте вместе с командиром своего отряда.

Со вторым прикомандированным медиком всё было намного хуже. Вроде тоже молодой парень, с первых дней в нашем движении, стоял с арматурой на блокпостах. Трудится в подразделении реально самозабвенно — по несколько дежурств кряду. Выезжает на вызовы с бригадами под обстрелами. Я его планировал на роль своего нештатного зама, брал с собой во все инспекционные поездки по подразделениям, натаскивал и обучал. Вроде по всем формальным признакам — самое время пройти обкатку боем. Тем более что Шайтан — опытнейший командир разведроты. Держись рядом с ним — и всё будет в порядке.

Однако ещё перед боем я обратил внимание на поразительный упадок морального духа у этого, в общем-то, толкового молодого офицера. Особенно меня поразило, что в ответ на мои инструкции, кивнув, он как-то равнодушно ответил: «В общем, всё равно умирать». С одной стороны, я сразу понял, что человека с таким настроением в бой посылать нельзя. С другой стороны, замены ему не было: нештатная «ударная группа» моей медицинской роты составляла на этот бой экипаж МТЛБ, и кого-либо из них выделить было нельзя, потому что тогда оставшиеся не смогут выполнять задачи на бронетехнике. Врачебный коллектив составляли либо мужчины солидной комплекции «под пятьдесят», без всякой выучки и боевого опыта — готовые мишени на поле боя, либо женщины — которых в стрелковую цепь тем более не пошлёшь. Это был тот весьма частый для командира на войне случай, когда необходимость заставляет посылать кого-либо из подчинённых в бой — при этом ты отчётливо видишь, что делать этого нельзя.

Оставалась надежда, что Шайтан всё сделает грамотно и, как бывало всегда, всё обойдётся. Я крайний раз напомнил своему офицеру, чтобы держался рядом с командиром роты и слушал его указания, и подошёл к небольшому кружку командиров подразделений. Они немного были удивлены, увидев здесь, «на передке» начальника медицинской службы бригады. Все офицеры «управлений служб бригады» дружно прятались в штабе, кроме начальника штаба бригады, — этот толковый, решительный и знающий офицер был здесь, он-то и осуществлял общее руководство процессом «на месте». Привычно посетовали на отсутствие связи, которую нам обещали-обещали, да так и не наладили. С завистью посмотрели на моего «Кэнвуда» — у меня в медицинской роте было два десятка радиостанций, присланных моими друзьями — гораздо больше, чем в любой роте, включая разведроту. Перекинулись несколькими словами и разошлись по подразделениям. Повисла та особая, томительная пауза, когда посланные приказом войска уже ушли вперёд, но ещё не встретились с противником. На весах Всевышнего уже решено, кому совсем скоро лечь в землю.

Пули уже в стволах, но минуты до того мига, когда они вылетят и начнут терзать горячую плоть, растянулись, повисли в воздухе густой пеленой…

С тяжёлым воем прошли над головой снаряды наших гаубиц. Небо впереди расцвело ярчайшими бутонами разрывов. И не успел стихнуть грохот артподготовки, как воздух разодрала бешеная дробь стрелковки. Наша пехота пошла в атаку.

С этого мгновения секретность предстоящей операции существовать перестала. Я вызвал свои медицинские средства усиления: было совершенно очевидно, что одним-двумя ранеными не ограничится, и нам предстоит много работы. Разбрасывая лужи, примчалась ещё одна «Скорая» — степенно лязгая траками, подкатил МТЛБ.

Начальник штаба руководил боем по рации и телефонам, я стоял рядом и молча ждал. В душе медленно скручивалась тяжёлая пружина ожидания. Работа тактической медицины — пойти туда, где самое пекло, где пехота лежит, не поднимая головы, и снег под многими ребятами тает в багряных лужицах крови, выдернуть тех, кто лёг — как минимум, раненых, если получится — и убитых, и вернуться. И так — столько, сколько надо. Вернуть бойцов в строй, спасти мужей, детей и братьев для их близких. Поэтому я очень люблю свою работу.

Наконец-то ситуация более-менее определилась.

— Наша пехота понесла тяжёлые потери. Они на позиции возле элеватора, за Михайловкой. Выдвигайтесь туда. Заберите раненых.

Я кивнул, и мимо нашего МТЛБ проплыл наш блокпост с флагом ДНР — мы пошли вперёд, за Михайловку.

В селении, как и положено в разгар боя, было абсолютно пусто. Многочисленные воронки, в том числе и свежие, и свист пуль отовсюду. Частично выбитый, частично подходящий на подмогу своим свежими силами, противник активно сопротивлялся. Где находился элеватор — это был неразрешимый вопрос. В таких ситуациях всегда очень важно в спешке не выскочить прямиком на вражеское подразделение.

— Поворачивай к дому, осмотримся! — перекричать движок МТЛБ задача непростая, несколько часов удаётся максимум, а потом голос пропадает на пару дней минимум.

Мехвод ловко приткнул плоский лоб брони к синим воротам углового дома, стрелой вылетел из люка, залёг у гусеницы с автоматом. Егор — феноменальный, прирождённый воин. Стрелок, разведчик, водитель и механик-водитель, который водит всё, что движется, и стреляет со всего, что плюётся огнём, до ПЗРК включительно. Башенка МТЛБ чутко повела жалом ПКТ. На пулемёте — Ангел, у неё опыт ещё с Чечни, за неё тоже можно не волноваться.

Так, это всё хорошо, но у кого же всё-таки нам узнать дорогу к этому … элеватору?

— Какого хрена прётесь прямо в дом?

По двору неспешно шествовал весьма гневный хозяин. Если честно — я чуть обалдел. При такой активной стрельбе, будучи безоружным гражданским, выйти ругаться невесть к чьему танку, который стоит у ворот, — это надо быть весьма смелым человеком.

— Сожалеем, что побеспокоили вас. Подскажите, пожалуйста, как проехать к элеватору?

— Туда, туда и там повернёте!

Снова бряцает под гусеницами асфальт. Я ещё успел подумать:

Идут годы, проходят десятилетия — но, как в Великую Отечественную, бьёмся против фашистов в тех же самых местах и так же как тогда, местные жители помогают нам.

У элеватора было весьма шумно. Если по всему населённому пункту пули свистели, то здесь они гудели как пчелиный рой. Противник был в нескольких сотнях метров от наших стрелковых цепей, и обе стороны ожесточённо стреляли друг в друга.

Здесь же был мой командир эвакуационного взвода. Оглушенный, еле стоящий на ногах, но живой, чертяка! Он руководил погрузкой раненых в один из МТЛБ пехоты. Мы быстренько засунули их всех в десантный отсек, я сбегал к командирам, объяснил, где у нас развёрнут перевязочный пункт на окраине Горловки. И мы побежали забирать тех, которые уже не раненые… Погибших было много, не менее семи человек. Большинство их раздавило танком.

Погибших закинули на броню, я сел тоже сверху и на ходу руками придерживал тела погибших ребят, чтобы они не попадали с брони. Ангел пересела на место командира и показывала дорогу мехводу. Следом за нами летел МТЛБ с ранеными.

Тягач с ранеными у нашей полевой медицинской точки я задерживать не стал — он понёсся сразу во вторую больницу. Ехать до неё было менее двадцати минут, умирающих среди раненых не было, — тяжелораненого вытаскивать из-под брони на мороз только затем, чтоб спустя те же двадцать минут повезти в ту же больницу, но уже на другом транспорте, совершенно бессмысленно. С ними уехал и контуженный, но, к счастью, живой командир эвакуационного взвода. С нашего МТЛБ начали сгружать тела погибших ребят, аккуратно выкладывать на чистый снег вдоль обочины. Пару тяжёлых раненых аккуратно выгрузили из нашего МТЛБ, и доктора стабилизировали их состояние в «Скорых», перед тем как везти больницу. Потом поодиночке стали прибывать разные единицы транспорта из освобождённых нами Озеряновки и Михайловки — «Уралы», «КамАЗы», реже — бронетехника. Поскольку у нас на медпункте были доктора высшей квалификации, то получалось, что спустя несколько минут после ранения пациенты получали не просто «первую доврачебную», но и «первую врачебную», и даже «квалифицированную врачебную» помощь.

^{Выезд на боевые: Логвиново}

Я кратко доложил обстановку начальнику штаба, и некоторое время «руководил работой полевого медицинского пункта», как обычно пишут в рапортах по результатам боя. На самом деле, — как сказал академик Капица, «руководить — это значит не мешать хорошим людям работать». Медпункт был развёрнут, врачи обеспечены всем необходимым и делали свою привычную работу, конвейер «Скорых» налажен — главное было не мешать.

Из того что ещё запомнилось в этот день — когда привезли очередного тяжёлого раненого, я сразу заметил, что он уже умер. Бывает такое — пока везли, душа оставила этот мир от ранений, несовместимых с жизнью. Однако, по канонам медицины, раненого надо хотя бы попытаться реанимировать. Стандарт для военного времени — две минуты качаем, если запустить сердце и дыхательную систему не удалось — занимаемся другими. Этого откачивали минут 10, скопились другие раненые, нуждавшиеся в помощи. Тогда я сказал доктору-реаниматологу: «Ещё пять минут качаем — если не поможет, прекращаем». Тут, расталкивая раненых, ко мне с воплем «какие пять минут?!» прорвался ещё один боец. Стоя передо мной и гневно глядя прямо в глаза, он отрывисто бросил: «Какие пять минут — это мой брат!» Естественно, я скомандовал, и мы продолжали реанимационные мероприятия — так и загрузили его в «Скорую», продолжая оказывать помощь, и увезли, не переставая пытаться реанимировать — хотя я и видел, что это бесполезно…

Убедившись, что медицинский пункт работает как часы, и моё присутствие здесь не является необходимым, я махнул рукой экипажу — и опять блокпост с флагом ДНР проплыл мимо нас. Мы опять поехали туда, где «теплее» всего.

Не помню, сколько ходок мы сделали в тот раз. Запомнилось только, что когда эвакуировали всех раненых, то крайний раз, вместе с ещё одним МТЛБ, вытащили из населённого пункта наш подбитый БТР. Шёл он плохо, а на проезде через блокпост, на мосту среди бетонных плит заграждения, на самом уязвимом и издалека простреливаемом месте, вообще застрял. Егору пришлось проявить всё свое мастерство механика-водителя, чтобы выдернуть застрявшую машину.

Когда эвакуация раненых закончилась, я по долгу службы поехал во вторую городскую больницу г. Горловки. Там было огромное количество пациентов, опытные хирурги скоро принимали их. Помимо раненых бойцов были их сослуживцы и родственники. Обстановка была тяжёлой — все скорбели о погибших товарищах. Помню, я тогда ещё подумал, что потери всё-таки слишком велики. На тот момент я ещё не знал подробностей…

Если подводить итог происшедшему очень кратко, то получится примерно следующее: наша артиллерия не только не смогла раздолбать вражеский опорный пункт за Озеряновкой и Михайловкой — она толком даже не подавила его. Разведрота попала под плотнейший огонь с него — в итоге сразу погибли командир роты Шайтан, его зам и несколько наиболее решительных и толковых бойцов. Остальные, естественно, взять неподавленный опорный пункт не смогли и отошли. По-нормальному, с пехотой должны были быть танки — и они должны были прямой наводкой разнести на хер этот опорный пункт по брёвнышку. Для этого при нашей бригаде существует целый танковый батальон. Однако в силу неизвестных мне причин мудрое командование бригады из своего батальона не прислало ни одного танка, а «нашло» танк где-то у соседей. Экипаж танка мало того что был не из местных, горловчан (в отличие от танков нашего батальона), он ещё был сильно пьян, — не смог организовать огневую поддержку нашей пехоте, а потом и вовсе — в панике рванул назад, раздавил восемь человек наших пехотинцев и протаранил БТР, который вышел из строя, после чего удрал с поля боя.

На этом несчастья дня не закончились. На теле погибшего командира разведроты была радиостанция «Арахис» с блоком шифровки-дешифровки, а также портативный компьютер со всей информацией разведки бригады. Уже этого должно было быть достаточно, чтобы срочно поднять по тревоге танковый батальон, и прямой наводкой снести опорный пункт, быстрее занять его пехотой. (Это не учитывая того, что по-хорошему, командир бригады должен был заранее подготовить резервы, в том числе танки, на случай неблагоприятного развития обстоятельств.) Однако ничего подобного сделано не было — тела наших ребят пролежали там почти неделю, и укры спокойно разжились всей этой совершенно секретной техникой. Через неделю наши всё-таки собрались и разнесли этот опорный пункт, но по большому счёту, взводный опорный пункт для бригады в наступлении — это задача часа боя, а не недели. Тем более, при таких форс-мажорных обстоятельствах, как упомянутые. Так «славно» началась боевая деятельность нового комбрига — Соколова, позывной «Брест», по командованию нашей бригадой. Я тогда ещё подумал, что всякое может случиться, тем более человек в новой должности совсем недавно — однако это было только начало…

…Результаты этого первого большого наступательного боя были разнообразны, некоторые — весьма существенными. Например, разведрота нашей бригады понесла тяжёлые потери убитыми и ранеными, — прежде всего, в командном составе и наиболее толковых и решительных бойцах. Это вывело её из строя, и в дальнейших действиях она практически не участвовала. Таким образом, наша бригада осталась почти без разведки, что не могло не сказаться самым непосредственным образом на ходе последующих наступательных боёв за Углегорск и Логвиново.

Как сказалось всё случившееся на судьбе всех наших «источников», — всех сочувствующих нам людей, имена и телефоны которых находились в этом планшете, и то, что он попал в лапы СБУ, — легко можете представить себе сами. Учитывая, что нам противостоят самые настоящие фашисты. Вспомните кадры из Одессы, представьте себе, как пытали и зверски убивали по застенкам всех этих русских людей, которые искренне сочувствовали нам и пытались помочь. Вся эта кровь — на грязной совести нашего комбрига, Бреста, который, будучи «целым генерал-майором», не мог организовать пустяковую операцию по уничтожению вражеского взводного опорного пункта.

В ходе боевых действий было захвачено немало вражеской бронетехники, противник тоже понёс потери. Но в ходе этих боёв выявилось почти полное отсутствие связи, отвратительное планирование боевых действий командованием, недостаточная координация боевых действий. Было ли что-либо сделано для максимально скорого исправления ситуации? Очень скоро бои за Углегорск и Логвиново дадут ответ на этот вопрос.