Если небеса пожелают когда-либо снизойти до меня своей милостью, пусть сотрут они без остатка все последствия той злосчастной случайности, что явилась мне в образе пожелтевшего бумажного листа. Листок этот никак нельзя отнести к обычным вещам, на какие я мог бы наткнуться в круге своих повседневных дел — то был старый номер австралийской газеты «Сидней Буллитин» от 18 апреля 1925 года. Как это ни странно, но его обошло своим вниманием даже бдительное пресс-бюро, в свое время жадно выискивавшее повсюду материалы для научных изысканий моего деда.

С головой уйдя в изучение того, что профессор Энджел назвал «культом Ктулху», я часто навещал своего ученого друга — хранителя музея и минералога из города Патерсона, что в штате Нью-Джерси. Рассматривая однажды образчики камней, разбросанные как попало на застланной старыми газетами полке в подсобном помещении музея, я краем глаза выхватил странную фотографию. Так я нашел тот самый пожелтевший номер газеты «Сидней Буллитин», о котором упомянул ранее. Нужно заметить, что мой приятель поддерживал связи со всеми доступными ему частями света, и газеты слали ему отовсюду. К моему удивлению, на автотипичной фотографии был запечатлен высеченный на камне ужасающий рисунок, по очертаниям своим почти идентичный каменному идолу, обнаруженному Леграссом в луизианских болотах.

Нетерпеливо стряхнув с газетного листа драгоценные минералы, я от первой до последней строки проштудировал приложенную к фотографии статью и был весьма разочарован слишком малым ее объемом. Тем не менее, она придала новый мощный импульс моим научным амбициям, а потому я аккуратно вырезал ее и положил в карман. Вот что сообщала газета:

Тайна паровой яхты, оставленной командой и случайно обнаруженной в открытом море.

В сиднейский порт прибыл «Бдительный», ведя на буксире потерявшую собственный ход, но вооруженную пушками новозеландскую яхту. Один из членов экипажа жив, другой мертв. Рассказ о кровавой схватке в море и гибели многих людей. Спасшийся от смерти моряк отказывается сообщить подробности. При нем обнаружен странного вида идол. Ведется расследование.

Сегодня утром к месту своей стоянки в гавани Дарлинг причалил прибывший из Вальпараисо сухогруз «Бдительный» (компания «Моррисон и К^о»), имея на буксире приписанную к порту Данидин (Новая Зеландия) паровую яхту «Проворная». Яхта имеет на борту тяжелое вооружение, но, будучи основательно потрепанной в схватке, сейчас не на ходу. 12 апреля с.г. она была обнаружена в открытом море в районе 34 градусов 21 минуты южной широты и 152 градусов 17 минут западной долготы с двумя людьми на борту, один из которых жив, другой мертв.

«Бдительный» вышел из Вальпараисо 25 марта, а 2 апреля исключительно мощным штормом и гигантскими волнами был сильно отброшен к югу. 12 апреля было замечено беспомощно дрейфующее и на первый взгляд оставленное командой судно. На самом деле на борту оказались двое моряков, один из которых был жив, но находился в полубредовом состоянии, а другой умер, по всей видимости, еще неделю назад. Оставшийся в живых держал в руках ужасного каменного идола неизвестного происхождения, достигавшего в высоту около фута. Ученые из Сиднейского университета, Королевского научного общества и Музея на Колледж-стрит, которым статуэтка была представлена для идентификации, признались в своей полной несостоятельности. Оставшийся в живых моряк утверждает, что обнаружил ее в резном сундучке, что стоял в каюте захваченной яхты.

Придя в себя, моряк рассказал поразительную историю о внезапном нападении пиратов и последовавшей за этим кровавой резне. Его зовут Густаф Йохансен; это человек вполне здравого рассудка, норвежец по происхождению, служащий вторым помощником капитана на двухмачтовой шхуне «Эмма», приписанной к Оклендскому порту. 20 февраля с.г. шхуна вышла из Каллао, имея на борту экипаж из одиннадцати человек. По словам Йохансена, 1 марта «Эмма» была сбита с курса и отброшена далеко на юг сильным штормом, а 22 марта в районе 49 градусов 51 минуты южной широты и 128 градусов 31 минуты западной долготы встретилась с яхтой «Проворная», имевшей на борту весьма подозрительную, злобно настроенную команду, которая в основном состояла из канаков и прочих полукровок. Главарь этой шайки ни с того ни с сего потребовал от капитана Коллинза немедленно повернуть назад, а когда тот воспротивился этому наглому приказу, команда яхты открыла по шхуне яростный огонь из всех своих тяжелых орудий. Люди с «Эммы» приняли бой, и хотя шхуна, получив несколько пробоин ниже ватерлинии, начала тонуть, им удалось взять врага на абордаж, схватиться с ним на его же палубе врукопашную и, несмотря на численное превосходство противника, одержать верх. Ввиду отчаянного сопротивления наглых негодяев и зверских, подлых методов, которые они использовали при обороне, люди с «Эммы» были вынуждены уничтожить всех до одного. Трое из экипажа «Эммы», включая капитана Коллинза и его первого помощника Грина, были убиты в схватке, а оставшиеся семеро матросов под командованием второго помощника продолжили плавание на захваченной яхте, решив двигаться вперед ранее взятым курсом и заодно разузнать, что заставило капитана пиратов преградить им путь. На следующий день они обнаружили небольшой остров (что само по себе удивительно, ибо на карте этой части океана не отмечено никаких участков суши) и высадились на нем, после чего шестеро матросов неизъяснимым образом погибли на берегу, причем Йохансен, как ни странно, уклоняется от изложения подробностей случившегося и лишь весьма туманно упоминает о падении погибших в некую расщелину между прибрежными скалами. Оставшись вдвоем, моряки немедленно поднялись на яхту и попытались довести ее до ближайшей гавани, но были подхвачены новым штормом, разыгравшимся 2 апреля. С того момента и вплоть до встречи с «Бдительным», происшедшей 12 апреля, Йохансен почти ничего не помнит. Он даже не мог указать день смерти Уильяма Брайдена, своего товарища по несчастью. Видимых причин смерти матроса обнаружено не было, но можно предположить, что она наступила в результате сильного душевного потрясения или ввиду неблагоприятных условий плавания. Телеграфные сообщения, поступившие из Данидина, свидетельствуют о том, что яхта «Проворная» известна местным властям как каботажное судно, пользующееся дурной репутацией по всему побережью. Оно принадлежало подозрительной компании людей смешанной расы; частые и шумные сходки ее экипажа, сопровождавшиеся подозрительными ночными выездами в лес, неизменно привлекали всеобщее внимание. Яхта вышла в плаванье в чрезвычайной спешке сразу же после шторма и подземных толчков, случившихся 1 марта. Что же касается «Эммы» и ее экипажа, то наш оклендский корреспондент аттестует их самым положительным образом, а второго помощника капитана, норвежца Йохансена, называет трезвомыслящим и во всех отношениях достойным человеком. С завтрашнего дня морское министерство начнет расследование всего происшедшего, в ходе которого постарается побудить Йохансена высказаться более открыто и обстоятельно.

Вот и все, что содержал в себе обрывок старой газеты, не считая приложенной к статье фотографии адской статуэтки. Но какая цепь соображений не замедлила выстроиться у меня в мозгу! Тут крылись новые залежи фактов, связанных с культом Ктулху, не говоря уже о явном подтверждении странной заинтересованности в нем многих людей как на суше, так и на море. Что побудило ублюдочную команду «Проворной», на борту которой находился ужасный идол, в столь категорической форме приказать «Эмме» повернуть назад? Что это был за неведомый остров в океане, на котором нашли свою гибель сразу шестеро матросов из экипажа «Эммы», о котором столь уклончиво поминал помощник капитана Йохансен? Что показало расследование, проведенное морским чиновником в чине вице-адмирала, и что знали об этом пагубном культе в самом Данидине? И — самое поразительное — разве во всей этой истории не обозначилась глубокая и более чем наглядная связь целого ряда дат, придающая зловещее и теперь уж вовсе неоспоримое значение многообразным событиям, скрупулезно отмеченным моим покойным дедом в своей рукописи?

1 марта, что, согласно международной демаркации суточного времени, соответствует нашему 28 февраля, случилось землетрясение, а вслед за ним шторм. И почти сразу же «Проворная» со всем ее бандитским экипажем, словно повинуясь чьему-то властному зову, ринулась в открытый океан. Одновременно на другом полушарии планеты все как один поэты и художники начали видеть во сне вставший из воды странный циклопический город, а молодой скульптор, находясь в состоянии транса, вылепил из глины фантасмагорический образ Ктулху. 23 марта остатки экипажа «Эммы» высадились на неизвестном острове, потеряв при этом шестерых матросов — и в тот же день сны людей с чувствительным восприятием достигли наивысшей живости и были омрачены ужасным видением угрожающе надвигавшегося на них гигантского монстра; именно в этот день известный архитектор потерял рассудок, а молодой скульптор впал в бредовое состояние. 2 апреля последовал еще один шторм, и тотчас прекратились все сновидения о городе с влажными стенами, а Уилкокс вырвался из тенет своей странной лихорадки. А если еще вспомнить зловещий рассказ старого Кастро о рожденных на далеких звездах, а впоследствии затонувших вместе со своим городом Властителях Древности, о их влиянии на своих приверженцев и власти над сновидениями людей, то все эти факты говорили о многом. Уж не топтался ли я на краю черной пропасти космических ужасов, пережить которые не под силу человечеству? Пусть так, но отныне они являются чисто умозрительным явлением, ибо, что бы ни случилось на самом деле 2 апреля, чудовищная угроза потери собственного «я», замаячившая было перед человечеством, с той поры отодвинулась на неопределенное время.

В тот памятный вечер, потратив весь день на рассылку срочных телеграмм и приготовления к дороге, я распрощался со своим гостеприимным хозяином и сел в поезд, отправлявшийся в Сан-Франциско. Менее чем через месяц я уже был в Данидине. Мне потребовалось совсем немного времени на то, чтобы узнать, что здесь почти ничего не знают о приверженцах ужасного культа, целыми днями околачивавшихся в старых матросских тавернах. Прочий же шастающий вдоль побережья сброд вообще не заслуживал упоминания, хотя и среди этой публики ходили неясные толки о поездке неких ублюдков вглубь материка и сопровождавших ее отблесках красного пламени и слабом рокоте барабанов, доносившихся с отдаленных холмов. В Окленде я узнал, что Йохансен вернулся из Сиднея, после поверхностного и ничего не давшего допроса, в неузнаваемом виде, с враз поседевшими волосами. Он тотчас же продал свой коттедж на Вест-стрит, после чего вместе с женой спешно отбыл в Осло, где и поселился в своем родовом доме. Что же до его ужасных приключений, то даже своим самым близким друзьям он рассказал не более того, что услышали от него официальные лица из морского министерства, а потому единственное, чем они смогли мне помочь, так это дать его адрес в Осло.

Вслед за тем я прибыл в Сидней, где без всякого ощутимого результата беседовал с матросами в порту, а также с некоторыми лицами из вице-адмиральского окружения. Ходил я взглянуть и на яхту «Проворная», совсем недавно проданную дельцам с Круговой Набережной сиднейской бухты, но осмотр этой угрюмой, неприветливой громадины не дал мне ровным счетом ничего. Ужасный идол с головой каракатицы, скрючившимся телом дракона, чешуйчатыми крыльями и таинственными иероглифами на пьедестале хранился теперь в музее Гайд-парка. Я долго и тщательно изучал его. В безупречном совершенстве его исполнения таилось нечто дьявольское. Изготовлен он был из загадочного материала, по виду невероятно древнего и чужого, неземного происхождения. Одним словом, он являл собой полную аналогию статуэтке, обнаруженной Леграссом, хотя и сильно уступал ей в размерах. Как объяснил мне смотритель музея, материал, из которого была изваяна фигурка, остается неразрешимой загадкой для геологов — все видевшие ее специалисты единодушно поклялись, что подобной горной породы не существует во всем мире. И тут я снова с содроганием вспомнил слова старого Кастро, сказанные им Леграссу о первородных Властителях Древности: «Они явились со звезд и принесли с собой собственные изображения».

Взбудораженный чувствами, каких мне не приходилось испытывать за всю свою жизнь, я решился навестить норвежца Йохансена в его доме в Осло. Добравшись морем до Лондона, я сразу же пересел на пароход, следующий до норвежской столицы, и в один из осенних дней высадился на чистенькой, нарядной пристани под сенью Эгеберга. Адрес, по которому я разыскивал Йохансена, привел меня в Старый Город короля Харольда Хардрада, пронесший древнее имя Осло через века, не обращая внимания на то, что разраставшаяся вокруг новая столица жила под маскарадным именем «Христиания». Недолгая поездка в такси — и вот я уже с замиранием сердца стучусь в дверь опрятного, старинного домика с оштукатуренным фасадом. На мой стук откликнулась одетая в черное женщина с печальным лицом и буквально сразила меня, объявив на ломаном английском языке, что Густафа Йохансена нет в живых.

Скорбящая вдова поведала мне, что по возвращении на родину он прожил совсем недолго — все приключившееся с ним на море в 1925 году сломило его дух. Ей он рассказал не больше того, что и всем прочим, однако после него осталась толстая тетрадь, заполненная, как он ей объяснил, «чисто техническими записями». Тетрадь была исписана по-английски, чтобы, как можно было догадаться, оградить жену от возможных опасностей, если бы вдруг кому-нибудь из местных доброхотов вздумалось заинтересоваться ее содержанием. Однажды, когда Йохансен не спеша шел по узкому проулку близ Готтенбургского дока, из чердачного окна одного из домов вывалилась тяжелая кипа газет и угодила ему в голову. Двое матросов-индийцев сразу подбежали к нему и помогли подняться на ноги, но прежде чем прибыла карета скорой помощи, он был уже мертв. Не обнаружив видимых причин смерти, врачи объяснили ее внезапным сердечным приступом и общим ослаблением организма.

При этих словах меня пронзил темный, неизъяснимый ужас, от которого мне уже не избавиться до тех пор, пока я не умру, — неважно, естественным ли образом или в результате «несчастного случая». Убедив вдову, что я имею самое непосредственное отношение к «техническим записям» ее мужа и, таким образом, имею на них полное право, я взял тетрадь с собой и, устроившись в шезлонге на палубе следующего в Лондон парохода, углубился в чтение. То было бесхитростное и довольно бессвязное повествование — наивная попытка простого моряка написать задним числом нечто вроде дневника, при этом стараясь как можно точнее, день за днем, воспроизвести свое ужасное плавание. Я не берусь пересказывать его подробно, во всей его туманности и многословии, но суть дела постараюсь изложить достаточно убедительно — хотя бы для того, чтобы объяснить, почему вдруг привычный плеск воды за бортом показался мне настолько непереносимым, что я вынужден был заткнуть уши ватой.

Йохансен, благодарение Господу, не знал всего того, что знаю я — пусть ему и довелось увидеть своими собственными глазами и зловещий город, и обретающее в нем чудовищное существо. Мне же до конца жизни не суждено больше заснуть спокойным сном, ибо я ни на секунду не могу позабыть об угрозе, затаившейся вне нашей повседневной жизни, вне привычных нам времени и пространства — об ужасных богомерзких монстрах, что пришли с древних звезд и теперь дремлют под толщей океанских вод, свято чтимые приверженцами кошмарного культа, которые внимают идущему из-под Земли зову и ждут, когда новое землетрясение поднимет к солнцу грозящий гибелью всему человечеству каменный город и настанет пора выпустить в мир их жестоких богов.

Плавание Йохансена началось точно в тот день, который он назвал вице-адмиралу. Именно 20 февраля, загрузившись одним балластом, «Эмма» вышла из Окленда, чтобы вскоре испытать на себе всю мощь вызванного землетрясением шторма. После того, как судно снова стало слушаться руля, плавание было успешно продолжено по изначально выбранному курсу. Но 22 марта «Эмма» была задержана пиратской яхтой «Проворной», и, читая эту скорбную исповедь, я не мог не прочувствовать всю горечь, которую испытывал помощник капитана, описывая расстрел и потопление своей шхуны. О темнокожих бестиях с «Проворной» он говорит не иначе, как с суеверным страхом. От них веяло чем-то непереносимо отвратительным, а потому уничтожение этого сброда экипаж «Эммы» счел для себя едва ли не священным долгом. Йохансен с простодушным удивлением вспоминает неумолимую суровость, проявленную расследовавшими дело морскими чиновниками по отношению к действиям его людей во время абордажа. Так или иначе, захватив вражескую яхту, матросы под командой Йохансена продолжили плавание по намеченному маршруту, увлекаемые вперед отчасти нуждой, отчасти самым обыкновенным любопытством. В районе 47 градусов 9 минут южной широты и 126 градусов 43 минут восточной долготы они увидели прямо перед собой вздымающийся из океана каменный столп и некоторое время плыли вдоль окруженной накипью грязи, ила и водорослей циклопической стены, которая не могла быть ничем иным, как осязаемым воплощением наивысшего земного ужаса, кошмарным городом-трупом Р’лайхом, построенным в неизмеримо далекие доисторические времена отвратительными гигантскими существами, пришедшими на Землю из темных звездных глубин. Здесь покоится великий Ктулху со своими неисчислимыми ордами, затаившимися в позеленевших илистых гробницах и посылающими наверх, к своим преданным приспешникам, мысли-сновидения, повелевающие способствовать их освобождению, возврату к жизни и былому господству. Ни о чем подобном Йохансен, конечно, и не подозревал, но ему вполне хватило и того, что он увидел!

Я полагаю, что на самом деле из океана поднялась лишь самая верхушка горы — главной цитадели подводного города, увенчанной чудовищной каменной гробницей, где был погребен великий Ктулху. Когда я пытаюсь представить себе истинные масштабы того, что поистине милосердно скрывают от нас глубины моря и суши, мне хочется немедленно перерезать себе горло. Я нисколько не сомневаюсь в том, что и Йохансен, и его люди были потрясены космическим величием этого сочащегося влагой Вавилона древних дьяволов и без всякой подсказки догадались о его внеземном происхождении. Ужас перед необъятными размерами позеленевшей каменной громады, перед головокружительной высотой покрытого резным орнаментом монолита, перед поразительным родством всего увиденного с идолом, найденным в каюте яхты, сквозит в каждой строке, выведенной рукой помощника капитана в тетради.

Не имея, как мне думается, ни малейшего представления о футуризме, Йохансен удивительным образом приближается к постижению его сути, когда рассказывает о найденном им чудовищном городе, — не видя возможности конкретно описать его структуру, он пытается передать лишь самое общее впечатление от невероятно огромных углов и испещренных невообразимо богомерзкими изображениями и письменами каменных поверхностей, слишком грандиозных и неохватных, чтобы быть соотнесенными с чем-либо, существующим на Земле. Упоминание Йохансена об углах я привожу здесь намеренно, ибо в нем угадывается близкое сходство с тем, о чем мне ранее говорил Уилкокс, описывая свои ужасные сновидения. Он утверждал, что геометрия увиденного им во сне города была ненормальной, неевклидовой, а напротив, зловеще напоминающей о пространствах и измерениях, совершенно чуждых земным. И вот теперь малообразованный моряк, с ужасом озиравший непонятную ему реальность, испытывал те же чувства.

Йохансен и его люди все же осмелились высадиться на хлюпающие грязевые наносы, громоздящиеся вдоль чудовищного акрополя, и, оскальзываясь и срываясь, начали карабкаться на гигантские илистые камни, на которых не было высечено ни единой подходящей для ноги человека ступени. Даже солнце казалось искаженным, когда ему доводилось проглядывать сквозь переливающиеся, преломляющие свет миазмы, которые извергала из себя эта проклятая искривленная бездна, и всякий раз, как взгляд моряка падал на один из зловещих, ускользавших от взгляда углов выпукло-вогнутой, покрытой орнаментом глыбы, ему чудилась таящаяся в них скрытая угроза и тревожное ожидание чего-то.

Задолго до того, как глазам матросов предстало нечто куда более ужасное, нежели эта скала, ил и водоросли вместе взятые, ими всецело овладело чувство, близкое к паническому страху. Любой из них, не бойся он насмешек товарищей, охотно бы сбежал обратно на яхту, и, казалось, они сами не верили в необходимость своего дальнейшего пребывания в месте, явно не пригодном для сбора мелких сувениров.

Первым на подножье монолита взобрался португалец Родригеш. Очевидно, его взору предстало нечто совершенно необычное, ибо он не смог удержаться от удивленного восклицания. К нему тотчас же присоединились остальные, и некоторое время весь экипаж со страхом и любопытством взирал на огромную дверь, покрытую резным орнаментом и украшенную барельефом, на удивление схожим с уже знакомой всем статуэткой. Дверь эта, пишет Йохансен, чем-то напоминала амбарную, но, естественно, была несравнимо больше. И хотя каждый из присутствующих понимал, что перед ними именно дверь и ничто иное, ибо при ней, как при самой обычной двери, имелись косяки, порог и притолока, никто не мог определить, лежала ли она горизонтально, как крышка люка, или наклонно, как вход в погреб. Как опять-таки сказал Уилкокс, геометрия этого города была абсолютно невероятной. Оказавшись посреди него, никто не смог бы с уверенностью сказать, что сами море и суша расположены горизонтально, а потому положение одного предмета относительно другого было почти невозможно определить.

Брайден несколько раз толкнулся, пытаясь приоткрыть ее. У него ничего не вышло, и тогда Доновэн осторожно ощупал ее нижнюю часть по периметру, по ходу дела легонько нажимая на каждый ее участок. Потом он бесконечно карабкался вверх — если, конечно, допустить, что дверь и впрямь была расположена вертикально — вдоль гротескного литого орнамента, и следившие за ним матросы недоумевали по поводу того, как вообще может какая-либо дверь во Вселенной оказаться такой неохватной. Наконец огромная, едва ли не с акр величиной, верхняя часть дверной панели начала очень медленно и плавно подаваться куда-то внутрь, как если бы она была подвешена на шарнирах. Доновэн соскользнул вниз — вернее будет сказать, подвинулся вдоль дверного косяка вплотную к своим товарищам, и все вместе они стали следить за причудливым скольжением чудовищных резных ворот. В этой фантасмагории призматического искажения она двигалась по какой-то неестественной диагональной траектории, опрокидывая все существующие законы материи и перспективы.

Открывшийся проход был непроглядно черным, и эта чернота казалась почти физически осязаемой. Мрак поистине имел материальные свойства, ибо заслонял от взгляда стены внутреннего помещения наподобие занавеса. Он словно затаился внутри в ожидании момента, когда ему позволят появиться на свет. Спустя мгновение он и в самом деле вырвался из своего многовекового заточения, подобно дыму омрачая собой само солнце, и устремился на трепещущих, хлопающих перепончатых крыльях к отпрянувшему, прогнувшемуся в ужасе небу. Из вновь отверзнувшихся адских бездн хлынул нестерпимый смрад, и Хокинсу с его тонким изощренным слухом почудилось, будто он слышит там, внизу, противный хлюпающий звук. Вслед за ним его услышали все присутствующие. Они стояли и продолжали завороженно прислушиваться, пока на свет, хлюпая и чавкая, не явилась сама Тварь — неуклюже, словно бы ощупью, она протиснулась всей своей студенистой зеленой громадой сквозь черную рамку двери, и, тяжко перевалившись через край, застыла в зловонном преддверии этого смертоносного града безумия.

Боюсь, что в этом месте несчастному Йохансену, писавшему свой дневник, начала отказывать рука. Двое из шести не вернувшихся на яхту матросов в эту навеки проклятую минуту скончались на месте от одного лишь испуга. Судя по всему, эта Тварь не поддается никакому описанию — ни у кого просто не найдется слов, чтобы дать хотя бы мимолетное представление об этом средоточии злобного, пронизывающего душу, древнего безумия, этом клубке ужасающих противоречий всему сущему на свете, этом вызове всем силам природы и самому извечному миропорядку. Взору потрясенных моряков предстала гора, в одно и то же время движущаяся и застывающая на месте. Боже! Следовало ли удивляться, что к этот миг по другую сторону океана великий архитектор утратил рассудок, а бедняга Уилкокс впал в горячечный телепатический бред? В этот миг божество, воплощенное в в ужасных идолах, это зеленое и липкое исчадье черных звезд, очнулось от многовекового забытья, чтобы вновь заявить о себе. Звезды вновь приняли благоприятное расположение, и то, что не удалось сделать приверженцам древнего культа, случайно совершила кучка ни в чем не повинных матросов. После миллионнолетнего чуткого сна великий Ктулху вновь был свободен и вновь был готов отправиться на поиски своей жуткой добычи.

Трое матросов были сметены с лица Земли дряблой когтистой лапой, прежде чем успели понять, что происходит. Трое других, скользя по бесконечно широкой, покрытой зеленоватой коркой каменной поверхности, бешено рванулись назад, к яхте. Внезапно бедняга Паркер оступился, и Йохансен клянется, что его тут же втянул в себя угол каменной цитадели, которого мгновение назад здесь не было и не должно было быть — и угол это был острым, хотя и обнаружил вдруг свойства тупого. Едва Брайден и Йохансен успели прыгнуть в шлюпку и схватиться за весла, как гороподобное чудище зашлепало за ними по илистым камням, лишь короткое время задержавшись у кромки воды.

На их счастье, пар в машине был спущен не до конца, а потому им хватило всего лишь нескольких лихорадочных бросков от штурвала к машине, чтобы привести судно в движение. Медленно, очень медленно, среди извращенных, не укладывающихся в сознании картин этого неописуемого ужаса они принялись вспенивать злосчастные воды, в то время как по камням кладбищенски мрачного побережья неуклюже шлепала исполинская звездная Тварь, подобно Полифему, проклинающему ускользнувший от него корабль Одиссея, исходя слюной и бормоча что-то невнятное. И все же, великий Ктулху оказался дерзновеннее легендарного циклопа. Погрузив свои необъятные телеса в воду, он пустился вслед за яхтой, вздымая всей своей космической энергией огромные валы. Брайден оглянулся назад и, в один миг лишившись рассудка, залился пронзительным безумным смехом. Отныне ему было суждено проводить за этим занятием все свои дни — до тех пор, пока в одну из ночей, когда Йохансен в бреду и беспамятстве бродил по палубе, к нему не пришла милосердная смерть.

В отличие от своего товарища, Йохансен решил не сдаваться. Понимая, что звездная тварь неминуемо настигнет не успевшую набрать пар яхту, он предпринял отчаянный маневр: поставив регулятор хода на «полный вперед», он молнией взлетел на палубу и резко повернул штурвал. Совершив стремительный разворот во вспененной зловонной воде, отважный норвежец направил нос яхты навстречу преследовавшему его ужасному студенистому телу, что вздымалось над смрадной пеной подобно корме дьявольского галеона. Вскоре жуткая осьминожья голова с извивающимися щупальцами оказалась непосредственно под бушпритом мощно разогнавшейся яхты, но Йохансен неумолимо направлял ее вперед. Вдруг что-то оглушительно треснуло, как если бы лопнул чудовищной величины пузырь, и вода покрылась толстым слоем густой слизи, какую могла бы произвести разорвавшаяся на куски гигантская медуза, а воздух исполнился смрадом тысяч разверзшихся могил. В воздухе разнесся вопль, для описания которого несчастный летописец не сумел подыскать подходящего слова. На мгновение судно окуталось едким, ослепляющим зеленым облаком, а затем за кормой послышалось какое-то мерзкое бульканье. Великий Боже, это разбросанные ударом яхты осклизлые останки тела ужасающего исчадья чужой звезды неизъяснимым образом воссоединялись в своем богомерзком первородном естестве! Однако даже великому Ктулху потребовалось некоторое время для того, чтобы собрать себя воедино, и за это время «Проворная», получившая в результате все возрастающего давления пара изрядный заряд скорости, успела ускользнуть из этого проклятого места.

Это было все. О главном Йохансен больше не обмолвился ни словом. Дальше он говорит только об ужасной статуэтке, найденной в каюте яхты, и о поисках пищи, которую ему пришлось добывать для себя и для безумца, то и дело заливавшегося бессмысленным хохотом. После первого отчаянного прилива отваги Йохансен больше не пытался управлять яхтой, словно наступивший вслед за тем резкий упадок сил отнял у него и часть души. 2 апреля последовал новый шторм, во время которого сознание норвежца заволоклось мрачной пеленой. Он смутно припоминал свои призрачные блуждания в каких-то бесконечных водных безднах, сменявшиеся головокружительными полетами на хвосте кометы сквозь крутящиеся вихрем вселенные. Затем были безумные взлеты из неведомых темных глубин к самой луне, за которыми следовали стремительные погружения обратно во мрак — а надо всем этим гремел безудержный хохот целого сонмища Властителей Древности, которые явились ему с искаженными от смеха лицами и в сопровождении кривлявшихся зеленых бесенят с крыльями летучих мышей.

Спасение из этого кошмара явилось в образе «Бдительного». Затем был вице-адмиральский допрос, людные улицы Данидина, и наконец, долгий путь на родину, в старый дом возле Эгеберга. Он не стал никому ничего рассказывать, понимая, что его тут же примут за умалишенного. Он мог доверять лишь бумаге, но об этом не должна была знать даже жена. Он с нетерпением ждал смерти, ибо только она могла принести ему благо, раз и навсегда уничтожив страшные воспоминания.

Таков был документ, с дрожью в душе прочитанный мною на пути в Лондон; теперь он покоится в жестяном ящике рядом с барельефом Уилкокса и бумагами профессора Энджела. Вместе с ними суждено кануть в забвение и этой моей рукописи — свидетельству моего собственного здравомыслия, — в которой по воле случая сошлось воедино то, чему, я надеюсь, никогда впредь не соединиться. Мне было дано познать все ужасы и опасности, от каких должна оберегать себя Вселенная — и отныне даже весенние небеса и летние цветы для меня не радость, но горькая отрава. Не думаю, однако, что меня ждет долгая жизнь. Скорее всего, я уйду так же, как ушли мой дед и бедняга Йохансен. Я знаю слишком много, а ужасный культ все еще жив.

Жив еще и Ктулху — я думаю, он по-прежнему покоится в каменной пропасти, что укрывала его с тех времен, когда наше солнце было еще совсем молодым. Очевидно, проклятый город вновь погрузился в океанскую глубь, ибо после апрельского шторма «Бдительный» прошел над этим местом и не обнаружил ровным счетом ничего. Но его окаянные слуги и почитатели там, наверху, все так же скачут, мычат, вопят и убивают свои жертвы, собираясь в самых потаенных местах Земли вокруг каменных монолитов, на которые они водружают своих ужасных идолов. Навсегда ли океан увлек его, как в ловушку, в свои черные бездны, или миру снова будет суждено стенать и метаться под гнетом страха и безумия? Кто знает? Что поднялось, то может вновь погрузиться вглубь, а что погрузилось — может снова подняться. Воплощенный ужас дремлет и ждет своего часа в бездне, а гибельный дух его веет над обреченными городами людей. Настанет час, и… — но я не должен, я не могу думать об этом! Лучше я буду молиться о том, чтобы в случае, если мне не суждено пережить эту рукопись, мои душеприказчики отдали предпочтение не смелости, но благоразумию и осторожности и проследили за тем, чтобы ничей посторонний взор никогда не коснулся этих строк.