Он покинул нас правшой и с нормальным расположением внутренних органов. Он вернулся к нам левшой, с перевернутыми органами — и я не сомневался, что таким он останется на всю жизнь. Да, налицо были все признаки того, что Роберт побывал в неведомом нам пространственном измерении, и физические изменения его организма свидетельствовали об этом более чем бесспорно. Если бы только из этого дьявольского зеркала был нормальный выход, мальчик успел бы подвергнуться соответствующим процедурам перехода в нормальное состояние и вернулся бы в этот мир в точности в том виде, в каком он его оставил. Слава Богу, повторял я про себя, что он успел обрести нормальную цветовую гамму его кожа и предметы одежды сохранили первоначальную окраску. Разумеется, насильственное вторжение в зазеркальный мир дало знать о себе и если «обратные» частоты спектральных волн успели смениться на изначальные, то с пространственным расположением предметов этого, к сожалению, не произошло.

Я не просто открыл ловушку Хольма: я разрушил ее, и на какой-то определенной стадии ее разрушения, совпавшей с моментом выхода Роберта наружу, некоторые свойства «перевернутого» мира оказались утраченными. Важно отметить, что во время выхода из ловушки Роберт почти не чувствовал боли — во всяком случае, те болевые ощущения, что ему пришлось испытать, когда он входил в Зазеркалье, были несравненно более сильными. Иногда я содрогаюсь при мысли о том, что, доведись мне разрушить эту дьявольскую западню быстрее, чем я это сделал, — и перевернутая цветовая гамма не успела бы обратиться в нормальную. Бедный Роберт — каково бы ему было жить с таким жутким цветом кожи… Кстати сказать, не только сердце и другие внутренние органы у Роберта сместились в противоположную сторону — то же самое касалось и деталей его одежды, таких, как карманы или пуговицы.

Сейчас Зеркало Локи хранится у меня дома. Я не стал вставлять его обратно в старинное зеркало, служившее ему оправой. Оно покоится на моем письменном столе, выполняя роль пресса для бумаг, в коих у меня недостатка нет. Заглядывающие ко мне коллекционеры искренне восхищаются им и считают его великолепным образчиком американского стеклянного антиквариата примерно столетней давности. Я-то знаю, что мое пресс-папье представляет собой образчик искусства несоизмеримо более древнего и высокого, но не вижу совершенно никаких причин разубеждать эту восторженную публику.