В июне Амброзий прибыл в Каэрлеон и послал за мной. Я поехал один и прибыл через несколько дней вечером. Уже давно прошел ужин, были зажжены лампы, и лагерь успокоился. Король же еще продолжал работать — я заметил свет в его ставке и мерцание на стоящем снаружи у входа штандарте с драконом. Не успел я приблизиться, лязгнули в военном салюте доспехи стражей и появилась высокая фигура, в которой я узнал Утера.

Он перешел дорогу, направляясь к двери напротив королевской, но, едва занеся ногу на ступеньку, заметил меня, остановился и повернул назад.

— Мерлин. Значит, все же приехал. Не очень-то ты сюда спешил, а?

— Меня вызвали, и срочно. Если мне предстоит ехать за границу, значит, там для меня есть дело.

Он замер.

— Кто сказал тебе, что ты едешь за границу?

— Люди только об этом и говорят. В Ирландию, не так ли? Говорят, у Пасцентия появились там опасные союзники и Амброзий хочет с ними побыстрее разделаться. Но зачем нужен я?

— Потому что он хочет разрушить их главную крепость. Тебе приходилось слышать о Килларе?

— Кто же не слышал? Говорят, эту крепость никому еще не удавалось взять.

— Правду говорят. Посреди Ирландии стоит гора, и с вершины ее, я слышал, можно видеть все берега. А наверху той горы крепость, и окружена она не земляными стенами и частоколом, а каменными. Вот потому-то, дорогой Мерлин, ты и едешь с нами.

— Ясно. Вам нужны осадные орудия.

— Нам нужны осадные орудия. Нам придется штурмовать Киллар. Если эту крепость удастся взять, то, скорее всего, несколько ближайших лет угрозы для нас оттуда не будет. Потому я беру Треморина, а Треморин настоял, чтобы взяли и тебя.

— Я понимаю так, что король не едет?

— Нет. А теперь пожелаю тебе доброй ночи; меня же призывают неотложные дела, иначе я пригласил бы тебя к себе, чтобы ты мог подождать. У него сейчас комендант лагеря, но вряд ли он задержится надолго.

С этими словами он довольно любезно пожелал мне покойной ночи и взбежал по ступеням в свою комнату, где, еще не переступив порог, принялся звать слугу.

Почти тут же от дверей короля снова донесся лязг салюта и вышел комендант лагеря. Не замечая меня, он остановился переговорить с одним из часовых, и я подождал, пока он закончит.

Глаз мой уловил какое-то движение, какое-то боязливое шевеление в тени, где кто-то тихонько пробирался по узкому проходу между строениями напротив того, где квартировал Утер. Разговаривавшие с комендантом часовые ничего не замечали. Я отступил от факела и всмотрелся. Маленькая фигурка, закутанная в плащ с накинутым капюшоном. Девушка. Она подошла к освещенному углу и задержалась там, осматриваясь. Затем жестом, который показался мне скорее осторожным, чем испуганным, она надвинула капюшон пониже на лицо.

Я узнал этот жест, как узнал и донесшийся до меня запах, напоминающий жимолостный, и выбившийся из-под капюшона золотящийся в свете факела локон.

Я застыл. Интересно, зачем она последовала за мной сюда, что надеялась обрести? В тот момент я уже не чувствовал стыда, но боль осталась, и, кажется, по-прежнему осталось желание. Я помедлил, затем шагнул вперед и заговорил:

— Кэри?

Но она не обратила внимания. Выскользнув из тени, она легко и быстро взбежала по лестнице к двери Утера. Я услышал оклик часового, затем какое-то бормотание и тихий мужской смех.

Когда я поравнялся с дверью Утера, она была уже закрыта. В свете факела я заметил усмешку на лице часового.

Амброзий все еще сидел за столом, в тени за его спиной ждал слуга.

Амброзий, отодвинув бумаги, поприветствовал меня. Слуга принес и налил вина, затем удалился, оставив нас наедине.

Какое-то время мы разговаривали. Он пересказал мне новости, пришедшие после моего отъезда из Винчестера: о продолжающемся строительстве и планах на будущее. Затем заговорил о работе Треморина в Каэрлеоне и так перешел на военные темы. Я спросил его о последних известиях про Пасцентия, «ибо, — сказал я, — с недели на неделю ждем мы вести о том, что он высадился на севере и уже вторгся в страну».

— Пока этого не случилось. Знаешь, если из моих планов что-то выйдет, то может случиться и так, что о Пасцентии мы больше до самой весны не услышим, а уж тогда будем во всеоружии и готовы встретить его. Если же мы позволим ему высадиться сейчас, то он может оказаться врагом более опасным, чем кто-либо, с кем мне уже пришлось сразиться.

— Я кое-что слышал об этом. Речь идет, наверное, о новостях из Ирландии?

— Да. Вести оттуда приходят плохие. Ты знаешь, что у них там новый король, Гилломан? Молодой, пышущий огнем дракон, говорят, и рвется в бой. Ты, может быть, слышал, что за Пасцентия сговорена сестра Гилломана. Понимаешь, что это может значить? Такой союз способен поставить под угрозу сразу и север, и запад Британии.

— Разве Пасцентий сейчас в Ирландии? Я слышал, что он в Германии, собирает подкрепления.

— Это так, — подтвердил он, — у меня нет точных данных о его войске, но, полагаю, это тысяч двадцать. Не знаю я и того, что они с Гилломаном замышляют. — Он поднял бровь, с улыбкой глядя на меня. — Успокойся, мальчик, я призвал тебя не для того, чтобы просить предсказания. Ты все объяснил под Каэрлеоном; я склонен ждать, полагаясь, как и ты, на бога.

Я рассмеялся.

— Знаю. Я нужен тебе для того, что ты зовешь «настоящей работой».

— Вот именно. Я не собираюсь ждать здесь, в Британии, пока Германия и Ирландия соберутся с силами, потом, подобно летнему шторму, обрушатся на оба побережья и встретятся в Британии, чтобы внезапным нападением ошеломить север. Британия находится теперь между ними и может разделить их еще до того, как они сойдутся вместе для атаки.

— И сначала ты покоришь Ирландию?

— Гилломана, — ответил он, кивнув. — Он молод и неопытен — и до него ближе. Утер отправится в Ирландию еще до конца этого месяца. — Перед Амброзием лежала карта. Он развернул ее боком, чтобы я тоже мог видеть. — Здесь. Вот твердыня Гилломана; тебе, несомненно, предстоит услышать о ней. Это горная крепость, она зовется Киллар. Мне не удалось разыскать никого, кто видел бы ее, но я слышал, что она сильно укреплена и ее защитники могут отбить любой штурм. Мне даже говорили, что ее еще никому не удавалось взять. Послушай, мы не можем себе позволить, чтобы Утер сидел, осаждая ее, долгие месяцы, не то Пасцентий ворвется сюда с черного хода. Киллар следует взять быстро, и его нельзя — так мне сказали — взять с помощью огня.

— Да?

Я приметил уже на столе среди других карт и планов наброски подкопа.

Он сказал, как бы уклоняясь от темы разговора:

— Треморин очень лестно отзывается о тебе.

— Очень мило с его стороны. — Тут и я сказал невпопад: — Я встретил снаружи Утера. Он сказал мне, чего ты хочешь.

— И ты отправишься с ним?

— Конечно, я к твоим услугам. Но, господин… — я показал на рисунки, — я не создал новых чертежей. Все, что я задумал, уже строится здесь. А если такая спешка…

— Нет, не это. Я не прошу чего-то нового. Те машины, что есть у нас, хороши — и они послужат нам. Все, что мы построили, готово к погрузке на корабли. Ты нужен мне для большего. — Он сделал паузу. — Киллар, Мерлин, это не просто твердыня, это святилище, святилище королей Ирландии. Говорят, на вершине горы стоит Хоровод камней, круг вроде тех, что ты видел в Бретани. И в Килларе, сказали мне, находится сердце Ирландии и святилище королевства Гилломана. Я хочу, чтобы ты разрушил эту святыню и увез из Ирландии ее сердце.

Я не вымолвил ни звука.

— Я говорил об этом с Треморином, — продолжал он, — и он сказал, что следует послать за тобой. Ты поедешь?

— Я уже сказал, что еду. Непременно.

Он улыбнулся и поблагодарил меня, не как Верховный король, благодарящий своего подданного, покорного его воле, но будто я был равным ему и согласился оказать ему услугу. Он еще немного поговорил о Килларе, о том, что слышал об этой крепости, о приготовлениях, которые, по его мнению, нам следовало сделать, и наконец откинулся в кресле, сказав с улыбкой:

— Об одном жалею. Я еду в Маридунум и рад был бы твоей компании, но теперь для этого нет времени. Можешь отправить со мной какие-нибудь письма, если есть кому.

— Спасибо, мне некому писать. Да и будь я там, вряд ли осмелился бы предложить гостеприимство в моей пещере.

— Хотел бы я посмотреть на нее.

— Дорогу туда укажет любой. Но вряд ли она годится королю.

Я смолк. Лицо его озарилось весельем и на какое-то мгновение снова стало двадцатилетним. Я поставил свою чашу на стол.

— Я глупец. Совсем забыл.

— Что был там зачат? Я так и подумал. Не бойся, я и сам могу найти дорогу.

Он заговорил о своих планах. Сам он намеревался остаться в Каэрлеоне.

— И если Пасцентий нападет, — сказал он мне, — я думаю, что он двинется этой дорогой, — палец его провел линию на карте, — и я смогу перехватить его к югу от Карлайла. И еще одно, я хотел обсудить с тобой. Когда ты в последний раз проезжал в апреле через Каэрлеон в Маридунум, ты вроде бы говорил с Треморином?

Я ждал.

— Насчет этого.

Он поднял пачку чертежей — не моих — и протянул через стол. Это были чертежи не лагеря и даже не каких-либо виденных мной зданий. Там были и церковь, и огромный зал, и башня. Несколько минут я молча изучал их. И почему-то чувствовал себя уставшим, как будто на сердце легла тяжесть.

Лампа дымила, светила тускло и отбрасывала на бумаги танцующие тени. Я встряхнулся и поднял взгляд на отца.

— Понятно. Речь, должно быть, идет о мемориальном сооружении?

Он улыбнулся.

— Я достаточно римлянин, чтобы пожелать воздвигнуть впечатляющий монумент.

Я хлопнул рукой по рисункам.

— И достаточно британец, чтобы пожелать монумент в британском стиле? Да, я и это слышал.

— Что рассказал тебе Треморин?

— Что подумывали о возведении какого-нибудь памятника твоим победам и в ознаменование твоего царствования над объединенным королевством. Я согласен с Треморином, что строить триумфальную арку здесь, в Британии, было бы неразумно. Он, правда, сказал, что некоторые священники хотели бы построить большую церковь — к примеру, епископ Каэрлеона. Но, господин, это тоже вряд ли подойдет. Если построить ее в Каэрлеоне, то и в Лондоне, и в Винчестере, не говоря уж о Йорке, станут думать, что ей следовало бы находиться именно у них. Из всех них, я полагаю, Винчестер подойдет более всего. Это твоя столица.

— Нет. Я и сам думал об этом. Когда я ехал из Винчестера, то проезжал через Эймсбери… — Вдруг он наклонился вперед. — Что с тобой, Мерлин? Ты болен?

— Нет. Ночь выдалась душная, и только. Я думаю, надвигается буря. Продолжай. Ты проезжал через Эймсбери.

— Я ведь там родился, ты знаешь? Ну и мне показалось, что если возвести мой памятник в таком месте, вряд ли кто сможет возражать — есть и еще одна причина, по которой выбор этот мне нравится. — Он нахмурил брови. — Ты бледен, как бумага, мальчик. Ты уверен, что у тебя все в порядке?

— Совершенно уверен. Разве что устал немного.

— Ты поужинал? Как это я не подумал спросить раньше.

— Спасибо, я ел по дороге. И сейчас мне ничего не требуется. Разве что немного вина…

Я привстал, но не успел подняться на ноги, как он вскочил, обошел вокруг стола с кувшином в руках и сам налил мне. Пока я пил, он стоял рядом, опершись на край стола. Мне отчетливо вспомнилось, что именно так он стоял в ту ночь в Бретани, когда я понял, кто он мне. Мысль моя зацепилась за это воспоминание, и вскоре я смог уже улыбнуться ему.

— Со мной все в порядке, это правда. Пожалуйста, продолжай. Ты собирался рассказать мне о второй причине твоего выбора Эймсбери для возведения монумента.

— Тебе, наверное, известно, что неподалеку оттуда лежат в могиле британцы, убитые из-за предательства Хенгиста. И я считаю подобающим — и вряд ли кто сможет оспорить это — чтобы памятник моей победе, созданию объединенного королевства под главенством одного короля, стал и памятником тем воинам. — Он немного помолчал. — И можно сказать, что есть и третья причина, важнее, чем первые две.

Я сказал, не глядя на него, устремив взор в чашу с вином и стараясь говорить спокойно:

— Потому что в Эймсбери уже находится величайший из монументов Британии? А может быть, и всего Запада?

— Так. — В его голосе прозвучало глубокое удовлетворение. — Значит, и твои мысли идут в том же направлении? Ты видел Хоровод Великанов?

— Я ездил туда, когда возвращался домой из Винчестера.

При этих словах он встал и, обогнув стол, вернулся в свое кресло. Уселся, затем, положив руки на стол, подался вперед.

— Значит, тебе понятно, что я замыслил. Ты, пока жил в Бретани, повидал достаточно, чтобы знать, чем был некогда этот Хоровод. И ты видел во что он превратился теперь — беспорядочное нагромождение гигантских камней в безлюдном месте, где их опаляет солнце и обдувает ветер.

Немного помолчав, он медленно добавил, не сводя с меня глаз:

— Я говорил об этом с Треморином. Он утверждает, что не в человеческих силах поднять те камни.

Я улыбнулся.

— Поэтому ты и послал за мной — чтобы я поднял их для тебя?

— Ты ведь знаешь, считают, что их воздвигло волшебство, а не люди.

— Тогда, — ответил я, — вряд ли можно сомневаться, что и в следующий раз скажут то же самое.

Зрачки его глаз сузились.

— Ты хочешь сказать, что сможешь сделать это?

— Почему бы и нет?

Он сидел молча и ждал. Мерой его доверия ко мне было то, что он даже не улыбнулся. Я продолжал:

— О, я слышал все это россказни, то же и в Малой Британии говорят о стоячих камнях. Но камни там были возведены людьми, господин. А то, что люди сделали однажды, люди же могут сделать и еще раз.

— Значит, если уж у меня нет мага, то есть, по крайней мере, сведущий инженер?

— Вот именно.

— Как ты справишься с этим?

— Сейчас я и половины ответа не знаю. Но сделать это можно.

— И ты сделаешь это для меня, Мерлин?

— Конечно. Разве не сказал я, что нахожусь здесь для служения тебе и служить буду изо всех сил? Я восстановлю Хоровод Великанов для тебя, Амброзий.

— Несокрушимый символ Британии, — теперь он говорил в мрачной задумчивости, хмуро глядя на свои руки. — Я буду похоронен там, Мерлин, когда придет мой час. То, что хотел Вортигерн совершить для своей твердыни во мраке, я сделаю для своей на свету; я помещу тело ее короля под этими камнями, прах воина под сердцем всей Британии.

Должно быть, кто-то отдернул занавес от двери. Часовых видно не было, в лагере стояла тишина. Каменные косяки и тяжелая притолока над ними окаймляли кусочек ночного неба с пылавшими на нем звездами. Вокруг нас реяли огромные тени, склонялись, подобно сплетенным ветвям деревьев, гигантские камни, на которых давно уже ставшие костями руки вырубили некогда знаки богов воздуха, земли и воды. Кто-то негромко говорил; голос короля, голос Амброзия. Он говорил уже какое-то время; я слышал его слабо, как будто тьма доносила до меня далекое эхо.

— … и пока король лежит под тем камнем, королевство его не падет. Ибо Хоровод Великанов встанет вновь, и простоит столько же, сколько стоял, и дольше, и живые небеса будут озарять его своим светом. И я привезу с собой огромный камень, дабы положить его поверх могилы, и станет он сердцем Британии, и начиная с этого времени все короли станут одним королем, а все боги — единым Богом. И ты снова оживешь в Британии, и пребудешь во веки вечно, ибо вместе мы сотворим короля, чье имя будут помнить столько же, сколько стоят камни Хоровода, и это будет больше, чем просто символ: он станет щитом и живым мечом.

Голос принадлежал не королю; это был мой собственный голос. Король по-прежнему сидел по ту сторону заваленного картами стола, руки его недвижно и спокойно лежали поверх бумаг, под прямыми бровями темнели глаза. Между нами бросала тусклый свет лампа, мерцая на проникавшем под закрытую дверь сквозняке.

Я смотрел на него, и взгляд мой начал понемногу проясняться.

— Что я говорил?

Он покачал головой, улыбнулся и потянулся за кувшином с вином.

Я раздраженно бросил:

— Это находит на меня, как приступ дурноты на беременную девчонку. Прости. Скажи, о чем я тут говорил?

— Ты сулил мне царство. И бессмертие тоже обещал. Чего же еще желать? Теперь выпей, пророк Амброзия.

— Не вина. Вода здесь есть?

— Вот. — Он поднялся на ноги. — А теперь тебе следует идти и хорошенько выспаться, да и мне тоже. Завтра на рассвете я выезжаю в Маридунум. Тебе точно ничего не нужно передать туда?

— Скажи Кадалю, чтобы отдал тебе серебряный крест с аметистами.

Какое-то время мы молча смотрели в лицо друг другу. Я был почти с него ростом. Он мягко сказал:

— Вот мы и попрощались.

— Как можно попрощаться с королем, которому даровано бессмертие?

Он странно глянул на меня.

— Значит, мы встретимся еще раз?

— Мы встретимся еще раз, Амброзий.

Только теперь я понял, что мое пророчество касалось его смерти.