Мы въехали в Йорк за три дня до конца мая. Разведчики Амброзия подтвердили его предположения относительно Йорка: от Каэрконана на север вела хорошая дорога, по ней-то и устремились Окта и родич его Эоза. Они укрылись в укрепленном городе, римляне называли его Эборакум, саксы — Эофорвик или Йорк. Но укрепления Йорка были в плачевном состоянии, а обитатели его, прослышав о громкой победе Амброзия у Каэрконана, встретили беглых саксов довольно холодно. Несмотря на скорость, с которой бежал Окта, Амброзий отставал от него едва ли на два дня, и при виде огромной армии, отдохнувшей и пополненной свежими войсками британских союзников, вдохновившихся победами Красного Дракона, саксы, сомневаясь в своей способности удержать против него город, решили сдаться ему на милость.

Я сам все это видел, я находился тогда в авангарде, при осадных машинах, под самыми стенами. Это было по-своему еще более неприятно, чем даже само сражение. Вождь саксов был крупным мужчиной, светловолосым, как и его отец, и молодым. Он появился перед Амброзием, раздетый до исподнего — какой-то грубой тряпки, удерживаемой на месте ремешками. Руки его были связаны, вернее, скованы цепями, голова и тело осыпаны пылью — знак унижения, вряд ли теперь необходимый. Взгляд у него был злым, и я понял, что его принудила к этому трусость — или мудрость, называйте как хотите — группы его саксонских и британских приближенных, толпящихся теперь за его спиной перед городскими воротами и моливших Амброзия о снисхождении.

На этот раз они получили просимое. Он лишь потребовал, чтобы остатки саксонской армии отошли на север, за старую Стену Адриана, которую (Амброзий так и сказал) он будет в дальнейшем считать границей своих владений. Лежащие там земли, как говорили люди, были дикими и мрачными, там почти никто не жил, но Окта довольно охотно согласился с этим условием своего освобождения, а за ним, ища такого же снисхождения, появился кузен его Эоза, сдавшийся на милость Амброзия. С ним обошлись столь же милосердно, и город Йорк открыл ворота перед своим новым королем.

Ввод Амброзием войск в покоренный город всегда шел по одному и тому же плану. Сначала наводился порядок: он никогда не позволял вспомогательным отрядам британцев вступать в город; порядок наводили и поддерживали его собственные войска из Малой Британии, не имевшие здесь ни друзей, ни врагов. Расчищались улицы, на скорую руку восстанавливались укрепления, рисовались планы для будущих работ, затем дело передавалось в руки небольшой группы опытных инженеров, привлекавших к делу местную рабочую силу.

Затем проводилась встреча с городскими старшинами, принималось решение о будущей политике в отношении города, звучали клятвы верности Амброзию и давались указания по несению в городе гарнизонной службы, когда армия покинет его. В конце проводилась религиозная церемония благодарения с пиром и народным гулянием.

В Йорке, первом большом городе из взятых Амброзием, церемонию эту провели в церкви, солнечным днем в конце июня, она проходила в присутствии всей армии и огромной толпы народа.

Но еще раньше мне довелось принять участие в одной скрытой от посторонних глаз церемонии в совсем ином месте.

Вряд ли следовало надеяться, что в Йорке сохранится храм Митры. Поклонение ему было запрещено, и в любом случае оно должно было бы прекратиться после того, как почти сто лет назад последний легион покинул Берег Саксов; но во времена легионов храм в Йорке был одним из прекраснейших в стране. Поскольку естественной пещеры в окрестностях города не нашлось, святилище соорудили под домом римского командующего, в огромном подвале, и потому христианам не удалось ни осквернить его, ни уничтожить, как они имели обыкновение поступать со святилищами последователей иной веры. Однако время и сырость сделали свое дело, и святилище безвозвратно погибло.

Однажды, когда в городе правил христианин, попытались было сделать то место подземной часовней, но уже следующий правитель явно, если не сказать отчаянно, воспротивился этому. Он и сам был христианином, но не видел оснований, по которым прекрасный винный погреб под его домом нельзя использовать по прямому (с его точки зрения) назначению, а именно для хранения вина. Так и оставался он винным погребом, пока не пришел день и Утер не направил людей расчистить его, отремонтировать и подготовить к встрече, которая должна состояться в посвященный богу день, шестнадцатый в июне. На этот раз встреча была тайной, но не из страха, а по соображениям политики, ибо официальный праздник благодарения должен был проходить по христианскому обряду и Амброзию придется присутствовать на нем, дабы вознести благодарность Господу в присутствии епископов и всего народа. Сам я не видел святилища, первые дни моего пребывания в Йорке были посвящены восстановлению христианской церкви; работу эту следовало закончить ко времени публичной церемонии. Но в день Митры я должен был представиться в подземном храме вместе с прочими, имевшими ту же степень посвящения. Большинство из присутствовавших не были мне знакомы, или я не мог узнать их по голосам, доносившимся из-под масок; но Утера можно узнать под любой личиной и, конечно, на церемонии должен был присутствовать мой отец, в ритуале ему отводилась роль Посланца Солнца.

* * *

Дверь в храм была закрыта. Мы, посвященные низшей ступени, ждали своей очереди в передней.

Это была маленькая квадратная комнатушка, освещенная лишь двумя факелами, закрепленными в руках стоявших по обе стороны от дверей храма статуй. Над дверным проемом виднелась старая каменная маска льва, утратившая очертания и попорченная влагой, ставшая уже частью стены. По обе стороны от нее и стояли два каменных факельщика, по-прежнему имевшие вид древний и исполненный достоинства, несмотря на то, что они тоже утратили прежние формы из-за множества сколов, отбитых и стесаных носов и членов. Горящие факелы тепла почти не давали, в передней было зябко, пахло дымом. Я чувствовал, как холод овладевает постепенно телом; босые ноги впитывали его из каменного пола, а под длинной накидкой из белой шерсти на мне ничего не было. Но в тот миг, когда первая дрожь пробежала по моему телу, дверь в храм отворилась и через мгновение все оказалось залито светом, засияли краски и огни.

Даже теперь, годы спустя, обладая всем знанием, приобретенным в течение жизни, я не могу преступить данную мной клятву молчания и тайны. И, насколько мне известно, никто не смог. Люди говорят, что никогда нельзя полностью вычеркнуть то, чему научили тебя в годы юности, и я знаю, что сам не избежал заклятия таинственного бога, приведшего меня в Бретань и бросившего к ногам отца. И на самом деле, будь то надетая на дух мой узда, о чем я упомянул выше, или вмешался сам бог, но воспоминание об этом поклонении утратило четкость; так иногда случается, когда пытаешься припомнить посетившее тебя видение. А может быть, то и было видением, но не одной только той ночи, а, скорее, видением, объединившим в себе все прочие, от первых образов, явившихся мне в полуночном поле, и до этой церемонии, оказавшейся последней.

Мне помнится немногое. Внутри стояло еще несколько каменных факельщиков. Длинные скамьи по обе стороны от центрального прохода, на них, откинувшись к стене, сидят люди, из-под их масок к нам обращены внимательные взоры. В дальнем конце храма — ступени и огромный алтарь с аркой, похожей на вход в находящуюся за ней пещеру, где под усеянным звездами сводом виднелся старинный вырезанный в камне рельеф с Митрой, убивающим быка. Должно быть, что-то сохранило его от молотов сокрушителей святынь, ибо он по-прежнему был отчетлив и полон драматического напряжения. Там, при свете факелов, был виден он, юноша, которого я видел у стоячего камня, тот самый, в шапочке, он оперся коленом о поверженного зверя и, отвернув в сторону, погружал свой меч в горло быка. У подножия ступеней, по одному с каждой стороны, стояли алтари, над ними вилось пламя. Рядом с одним из них стоял человек в одеянии и с маской Льва, в руках он держал прут. У другого находился Гелиодром, Посланец Солнца. А на верхних ступенях, в центре алтаря, ждал готовый принять нас Отец.

У моей маски Ворона были плохо сделаны глазные отверстия, и я мог смотреть только вперед. Оглядываться по сторонам в этой остроклювой птичьей маске не подобало, поэтому я стоял, прислушиваясь к голосам и спрашивая себя, сколько здесь находится сейчас моих друзей, скольких из присутствующих я знаю. С уверенностью я мог определить лишь одного Посланца, высокого, неподвижно застывшего у алтарного огня, а также одного из Львов, либо того, у входа под арку, либо одного из посвященных, наблюдавших за нами откуда-то со стоявших рядами для этого случая скамей.

На таком фоне и проходила вся церемония, и это все, что я могу припомнить, если не считать завершения ее. Занятый в богослужении Лев оказался все-таки не Утером. Он был покороче, покоренастее, и, кажется, постарше Утера, и удар, нанесенный им, был всего лишь ритуальным толчком, не было в нем той силы, что всегда умудрялся вложить в удар Утер. И Посланцем оказался не Амброзий. Когда он передал мне ритуальный хлебец и вино, я заметил на мизинце его левой руки золотое кольцо с камнем, красной яшмой, на котором был выгравирован герб — маленькое изображение дракона.

Но когда он поднес чашу к моему рту и алая накидка, соскользнув, обнажила его руку, я увидел знакомый шрам, белевший на смуглой коже. Я поднял взгляд и встретился со взором его голубых глаз за маской, в них светилась насмешливая искорка, а затем появился и откровенный смех — когда я вздрогнул и вино плеснуло из чаши. Кажется, с тех пор, как я последний раз участвовал в мистерии, Утер поднялся на две степени посвящения… А поскольку Посланец был всего лишь один, то и для Амброзия оставалось всего одно место…

Я повернулся от Посланца, чтобы преклонить колени у ног Отца.

Но руки, которые приняли в себя мои ладони для принесения клятвы, были руками старца, и когда я поднял взгляд, глаза за маской были глазами незнакомца.

Через восемь дней состоялась официальная церемония Праздника благодарения. На ней присутствовал Амброзий и все офицеры, даже Утер, «ибо, — сказал позднее, когда мы остались наедине, мой отец, — ты сам увидишь, что все боги, рожденные из света — братья, и если Митра, дарующий нам победу, должен иметь в этой стране облик Христа, что же, мы станем поклоняться Христу».

Больше мы к этому не возвращались.

* * *

Капитуляция Йорка ознаменовала конец первого этапа кампании Амброзия. После Йорка мы без затруднений двинулись на Лондон, боев почти не было, если не считать нескольких случившихся по дороге стычек. Теперь королю предстояло проделать огромную работу по воссозданию и консолидации своего королевства. В каждом городе и в каждой крепости вставлял он гарнизоны из испытанных бойцов под командованием заслуживающих доверия офицеров, назначал своих инженеров для помощи в организации работ по перестройке и восстановлению городов, дорог и крепостей. Картина везде была одна и та же: некогда прекрасные здания разрушены или повреждены так, что уже не поддаются ремонту, дороги из-за небрежения пришли в упадок, деревни сожжены, а люди в страхе скрываются в пещерах и лесах, святыни повержены или осквернены. Казалось, глупость и алчность саксонских орд привели на край гибели всю страну. Все, что излучало свет — искусства, песни, учение, почитание богов, церемонии, на которые люди собирались вместе, праздники Пасхи, Дня Всех Святых и середины зимы, даже искусство хозяйствовать на земле — все это исчезло под грозовыми тучами, на которых примчались северные боги войны и грома. И приглашены сюда они были Вортигерном, королем Британии. Это все, что помнилось теперь людям. Они забыли, что Вортигерн неплохо правил десять лет, вполне сносно — еще несколько, прежде чем обнаружил, что им же выпущенный на свободу дух войны вышел из-под его контроля.

Теперь помнили лишь, что трон он получил путем кровопролития, измены и убийства родича — и что родич-то и был истинным королем.

Поэтому люди теперь стаями слетались к Амброзию, призывали на него благословения разных богов, которым поклонялись, радостно прославляли его как короля, первого «Короля всей Британии», как первую блестящую возможность для страны объединиться в единое целое.

Другие поведали уже о том, как был коронован Амброзий и как начал он свои труды, став королем Британии; все это было даже записано, потому здесь я скажу лишь, что, как упоминал ранее, был при нем первые два года его правления, но затем, весной двадцатого года моей жизни, я оставил его. Я устал от советов и маршей, от долгих юридических дискуссий, в ходе которых Амброзий пытался вдохнуть жизнь в вышедшие из употребления законы, от бесконечных встреч со старейшинами и епископами, недели и месяцы гудевшими, как пчелы ради каждой капли меда. Я устал даже от строительства и проектирования — лишь этим я и занимался все те долгие месяцы, что провел с армией. Наконец стало ясно, что мне нужно оставить его, вырваться из-под окружавшего его сонма неотложных дел: бог не говорит с тем, у кого нет времени прислушаться к нему. Ум должен искать то, что может послужить ему пищей, и мне, наконец, стало ясно — все, что мне предназначено сделать, должно делаться среди покоя моих родных холмов. Таким образом, весной, когда мы прибыли в Винчестер, я направил послание Кадалю, затем разыскал Амброзия, чтобы сказать ему о своем уходе.

Он выслушал меня с отсутствующим видом: в те дни на него свалилось великое множество дел, и годы, которые раньше, казалось, минуют, не оставляя на нем следа, теперь обрушились тяжким грузом. Я заметил, что такое часто случается с теми, кто посвятил свою жизнь достижению дальнего света высокого маяка: когда они достигают вершины горы и некуда больше взбираться, а остается лишь подбрасывать дрова в огонь и поддерживать свет, то такие люди садятся рядом с огнем и стареют. Там, где раньше их грела яростная пульсация крови, теперь должен согревать извне огонь маяка. Так случилось и с Амброзием. Король, сидевший в своем высоком кресле в Винчестере и слушавший меня, не был уже тем молодым командиром, на которого я смотрел поверх заваленного картами стола в Малой Британии, и не был даже Посланцем Митры, направлявшимся ко мне через скованное морозом поле.

— Я не могу удерживать тебя, — сказал он. — Ты не офицер, ты всего лишь мой сын. И волен ехать, куда тебе угодно.

— Я служу тебе, и ты знаешь это. Но теперь я понял, как могу служить тебе наилучшим образом. Вчера ты упоминал о посылке войск в Каэрлеон. Кто едет с ними?

Он глянул в бумаги. Год назад он ответил бы, не задумываясь.

— Приск. Валенс. Может быть, Сидоний. Они отправляются через два дня.

— Тогда я поеду с ними.

Он посмотрел на меня. Вдруг он стал прежним Амброзием.

— Стрела из тьмы?

— Можно сказать и так. Я знаю, что должен ехать.

— Тогда езжай с миром. И когда-нибудь вернись ко мне.

Кто-то прервал наш разговор. Когда я покидал его, он уже вникал, слово за словом, в черновой проект нового свода городских законов.