Ворота женского монастыря открыла перед нами как раз та девушка, о которой говорил Кадаль. Она, должно быть, ждала нас, чтобы проводить, и не успел Кадаль поднять руку к веревке колокольчика, как ворота отворились и девушка жестом пригласила нас войти. Когда она заперла на щеколду тяжелые ворота и, пониже надвинув капюшон на лицо, быстро повела нас через внутренний дворик, я успел мельком заметить широко раскрытые глаза под коричневым капюшоном и закутанное в грубое одеяние гибкое молодое тело. Ее ступни, обутые на босу ногу в полотняные сандалии и забрызганные грязью покрытого лужами двора, выглядели озябшими, но были стройными и хорошей формы, кисти рук также были изящны.

Она не сказала ни слова, просто провела нас через двор и по маленькому проходу между двумя зданиями в несколько больших размеров садик за ними. Здесь у стены стояли фруктовые деревья и росло несколько цветочных кустов, но хозяйничали в садике сорняки и полевые цветы, а двери выходящих во внутренний дворик келий не были покрашены, и там, где они были отворены, за ними открывался вид на маленькие пустые комнатушки, простота которых доходила до уродливости и слишком, пожалуй, часто — до убожества.

В келье моей матушки все было не так. Она жила с подобающим — если не королевским — комфортом. Ей позволили перевезти сюда ее мебель, комната была побелена и безупречно чиста, и с переменой в апрельской погоде выглянувшее солнце сквозь узкое окно бросало лучи прямо на ее кровать. Я помнил эту мебель; то была ее собственная кровать, привезенная из дома, и штора у окна была соткана ею собственноручно, красная ткань с зеленым узором — она ткала ее в день возвращения домой моего дяди Камлаха. Я помнил и волчью шкуру на полу, дед мой убил этого зверя голыми руками и рукояткой своего сломанного кинжала; волчьи глаза со вставленными в глазницы шариками и оскал зубов пугали меня в детстве. Висевший на стене у нее в ногах крест был из тускло сиявшего серебра, с приятным узором замкнутых, мягко ниспадавших линий и игравшей в солнечном свете аметистовой осыпью.

Девушка молча показала мне на дверь и ушла. Кадаль уселся ждать на скамейку у входа.

Матушка моя лежала, откинувшись на подушки, ярко освещенная лучами солнца. Она была бледна, вид имела утомленный и говорила со мной почти шепотом, но, по ее словам, начала уже поправляться.

Когда я спросил ее о болезни и положил ладонь ей на лоб, она отстранила мою руку, улыбнувшись и заверив меня, что за ней хорошо присматривают. Я не настаивал: половина лечения в доверии больного к врачу, а все женщины считают своих сыновей всего лишь детьми.

Кроме того, я убедился, что жара у нее уже нет и теперь, когда она перестанет тревожиться обо мне, то сможет заснуть.

Поэтому я просто подвинул единственное имевшееся в комнате кресло, уселся и стал рассказывать ей все, о чем она хотела услышать, не дожидаясь вопросов: о моем бегстве из Маридунума и о том, как стрелой, пущенной из божественного лука, я оказался у ног Амброзия, и все, что случилось позднее. Она лежала, опершись на подушки и смотрела на меня с удивлением и каким-то постепенно нараставшим чувством — так, наверное, чувствовала бы себя запертая в клетку птица, которую заставили высиживать яйцо сокола.

Когда я закончил рассказ, она устала, а тени под глазами стали так заметны, что я поднялся уходить. Но она, кажется, не хотела этого и сказала, как бы подводя итог и завершая мой рассказ — наверное, для нее это и на самом деле было завершением всей истории:

— Он признал тебя.

— Да. Меня зовут Мерлин Амброзий.

Она немного помолчала, чему-то про себя улыбаясь. Я подошел к окну на другой стороне комнаты и, опершись локтями на подоконник, выглянул наружу. Пригревало солнце. В полусне клевал носом на скамейке Кадаль. Глаз мой уловил какое-то движение на другой стороне двора; в теряющемся в тени дверном проеме стояла та девушка — она смотрела на дверь в комнату моей матери, как бы ожидая моего появления. Она откинула капюшон и даже в тени волосы ее сияли золотом, а юное лицо показалось мне прекрасным, как бутон цветка. И тут она заметила меня. Секунды, верно, две мы смотрели друг другу в глаза. Мне стало ясно, почему древние вооружили самого жестокого из богов стрелами — я почувствовал, как одна из них пронзила меня. Затем девушка исчезла, низко накинув капюшон, она растворилась в тени, а за спиной раздался голос матушки:

— А теперь? Что теперь?

Я повернулся спиной к солнцу.

— Я отправлюсь к нему. Но не раньше, чем тебе станет лучше. Я бы хотел принести ему новости о тебе.

Она заволновалась.

— Тебе не следует здесь задерживаться. В Маридунуме для тебя небезопасно.

— Я полагаю, здесь совсем не опасно. С тех пор, как пришла весть о высадке, здесь не осталось ни одного человека Вортигерна. По дороге на юг нам пришлось идти горными тропами — дорога была забита желающими встать под знамена Амброзия.

— Это так, но…

— И кроме того, я не буду слоняться по улицам, обещаю тебе. Вчера вечером мне повезло, стоило мне появиться в городе, как я наткнулся на Диниаса. Он пустил меня к себе пожить.

— Диниас?

Я рассмеялся ее удивлению.

— Диниас понимает, что кое-чем мне обязан, неважно чем, но прошлой ночью мы без труда пришли к согласию.

Я рассказал ей, с какой миссией я его отправил, и она кивнула.

— Ему, — и я знал, что она говорит не о Диниасе, — понадобится любой, способный держать меч. — Она нахмурила брови. — У Хенгиста, говорят, триста тысяч войска. Сможет ли он, — и опять я понимал, что речь идет не о Хенгисте, — сможет ли он выстоять против Вортигерна, а потом против Хенгиста и саксов?

Мне, наверное, помнилось еще вчерашнее допоздна затянувшееся сидение с Диниасом. Я сказал, не отдавая себе отчета, как это прозвучит:

— Я так сказал, значит, так оно и будет.

Движение на кровати заставило меня опустить взгляд и посмотреть туда. Матушка моя крестилась, взор ее принял озадаченное и жесткое выражение, сквозь которое проглядывал страх.

— Мерлин… — но тут ее скрутил кашель, и когда она снова оказалась в состоянии говорить, голос ее звучал лишь пронзительным шепотом: — Не будь самонадеян. Даже если Господь даровал тебе силу…

Я взял ее за запястье, заставив замолкнуть.

— Ты неверно поняла меня, госпожа. Я неправильно выразился. Я хотел лишь сказать, что моими устами это поведал бог, и поскольку им было это поведано, то так тому и быть. Амброзий должен победить, так говорят звезды.

Она кивнула, и видно было, как ее захлестнуло облегчение, заставляя расслабиться тело и ум — точь-в-точь, как у утомленного ребенка.

Я мягко произнес:

— Не бойся за меня, матушка. Какой бы бог меня ни направлял, я всего лишь его голос и орудие. Я иду туда, куда он меня посылает. И когда предназначенное им свершится, он призовет меня назад.

— Есть лишь один Бог, — прошептала она. Я улыбнулся ей.

— Я тоже начинаю так думать. А теперь усни. Я вернусь завтра утром.

На следующее утро я снова отправился свидеться с матушкой. На этот раз я пошел один. Кадаля я послал на рынок — купить припасов, девица Диниаса исчезла следом за ним, предоставив нам самим заботиться о себе в опустевшем дворце. Я был вознагражден, ибо та девушка снова была на посту у ворот, и она провела меня к комнате матушки. Но когда я обратился к ней, она лишь пониже надвинула капюшон и не вымолвила ни слова, и вновь взору моему остались доступны лишь изящные кисти ее рук и ступни ног. На этот раз вымощенная дорожка была сухой, и луж уже не было. Она помыла ноги, и в грубых ее сандалиях они казались хрупкими, как цветы с пронизанными голубыми жилками лепестками в корзине крестьянки. Или так я говорил себе, и ум мой был настроен на поэтический лад, и мыслями он погружался в ту область, куда ему вообще нельзя было погружаться. Попавшая в меня стрела бога любви по-прежнему дрожала там, куда вонзилась, и при виде этой девушки, кажется, все у меня внутри трепетало и сжималось.

Она снова показала мне на дверь, как будто я мог забыть, и отошла в сторону, чтобы дождаться меня.

Матушке, как мне показалось, стало немного лучше, и, по ее словам, она хорошо отдохнула. Мы немного поговорили, у нее были вопросы по поводу некоторых деталей случившегося со мной, и я постарался удовлетворить ее интерес. Когда я поднялся, чтобы уйти, я спросил, стараясь, чтобы вопрос мой прозвучал как можно равнодушнее:

— Та девушка, что открыла ворота, она ведь слишком молода, чтобы находиться здесь? Кто она?

— Ее мать работала во дворце. Ее звали Кэридвена. Ты ее помнишь?

Я покачал головой.

— Мне следовало бы помнить?

— Нет.

Однако когда я спросил ее, чему она улыбается, матушка не ответила, и под ее веселым понимающим взглядом я не осмелился расспрашивать далее.

На третий день у калитки меня ждала старая глухая привратница, и на протяжении всего разговора с матушкой я спрашивал себя, не могла ли она (как это свойственно женщинам) увидеть что-то за нарочито равнодушным тоном моего вопроса и предупредить, чтобы девушку держали от меня подальше. Но на четвертый день девушка снова была у ворот, и на этот раз, не успев сделать и трех шагов за калитку, я понял, что до нее дошел рассказ о случившемся у Динас Бренина. Ей так хотелось посмотреть на колдуна, что она позволила капюшону чуть-чуть откинуться, и мне в свою очередь удалось увидеть ее огромные серо-голубые глаза, в которых сияли почтительное любопытство и жгучий интерес. Когда я улыбнулся ей и произнес слова приветствия, она снова скрылась под капюшоном, но на этот раз ответила. Голос ее звучал светло и тихо, голос ребенка, и в устах ее слова «мой господин» прозвучали так, будто она впрямь считала меня своим господином.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— Кэри, милорд.

Я придержал шаг, чтобы подольше оставаться рядом с ней.

— Как чувствует себя сегодня моя матушка, Кэри?

Но она не ответила, просто провела меня во внутренний дворик и оставила там.

Той ночью я снова лежал без сна, но во мне не звучал голос бога — даже чтобы сообщить мне, что она предназначена не для меня.

Боги не навещают, чтобы сообщить то, что и без того известно.

К последнему дню апреля матушке моей стало настолько лучше, что когда я в очередной раз пришел свидеться с ней, то застал ее сидящей в кресле возле окна, на солнце. Она была одета в шерстяное одеяние поверх нижнего платья. Вершина росшей снаружи айвы была видна над краем стены, ее покрывали тяжелые бутоны, вокруг которых гудели пчелы, а на подоконнике неподалеку от матушки топталась и ворковала пара белых голубей.

— Ты получил новости? — спросила она, посмотрев на меня.

— Сегодня прибыл гонец. Вортигерн мертв, а с ним и его королева. Говорят, что Хенгист движется на юг с огромным войском, с ним брат Вортимера Пасцентий, и остатки его армии. Амброзий уже в пути, чтобы встретить их.

Она выпрямилась в кресле, глядя на стену мимо меня. С ней была на этот раз женщина, она сидела на табурете по другую сторону кровати: одна из монахинь, сопровождавших ее в Динас Бренин. Я видел, как она перекрестилась, но Ниниана сидела недвижно и прямо, глядя мимо меня на стену и о чем-то думая.

— Расскажи.

Я поведал ей все, что довелось услышать об осаде Доварда. Женщина снова перекрестилась, но матушка не шелохнулась. Когда я закончил рассказ, она перевела на меня свой взор.

— Теперь ты отправишься к нему?

— Да. Ты пошлешь ему со мной письмо?

— Я встречусь с ним, — ответила она, — и достаточно скоро.

Когда я простился с ней, она по-прежнему сидела, неотрывно вглядываясь куда-то мимо мерцающих на стене аметистов, во что-то удаленное от нас и во времени, и в пространстве.

Кэри не было видно, и я какое-то время промедлил, неторопливо пересекая внешний дворик по направлению к воротам. Затем увидел, она ждала меня в густой тени арки ворот, и убыстрил шаг. Я мысленно перебирал множество речей, с которыми мог бы обратиться к ней в тщетной попытке продлить то, что невозможно продлить, но нужды в словах не оказалось. Она протянула одну из своих точеных ручек и умоляюще тронула меня за рукав.

— Милорд…

Капюшон ее был полуоткинут; я увидел, что в глазах ее стоят слезы и резко спросил:

— В чем дело?

Кажется, на какое-то безумное мгновение мне показалось, что она оплакивает мой отъезд.

— Кэри, что случилось?

— У меня зуб болит.

Задыхаясь, я смотрел на нее. Должно быть, вид у меня был такой, будто мне только что дали пощечину.

— Вот здесь, — сказала она, и приложила руку к щеке. Капюшон откинулся назад. — Уже несколько дней болит. Прошу тебя, милорд…

Я резко бросил:

— Я не зубодер.

— Но тебе стоит лишь прикоснуться…

— И не колдун, — начал было я, но она приблизилась ко мне, и слова мои застряли в горле. От нее пахнуло жимолостью. Волосы ее были соломенно-золотистого цвета, а серые глаза имели тот же оттенок, что бывает у нераспустившихся васильков. Не успел я опомниться, как она взяла мою ладонь руками и поднесла к своей щеке.

Я непроизвольно напрягся, как будто собираясь отдернуть руку, потом опомнился и ласково провел ладонью по ее щеке. Широко открытые васильковые глаза были невинны, как само небо. Когда она наклонилась ко мне, ворот ее одеяния мешковато оттопырился, и моему взгляду открылась ее грудь. Кожа была гладкой и шелковистой, взволнованное дыхание касалось моей щеки.

Я постарался отнять руку поосторожнее и отодвинулся.

— С этим я ничего не могу поделать.

Наверное, прозвучало это грубовато. Она опустила глаза и скромно стояла, сложив руки. Ресницы ее были короткими, густыми и того же золотистого цвета, что волосы. В уголке рта притаилась крошечная родинка.

Я посоветовал:

— Если к утру не станет легче, то лучше будет его вырвать.

— Мне уже лучше, милорд. Зуб перестал болеть, как только ты к нему прикоснулся. — Голос ее был исполнен удивления, и рука придвинулась к тому месту, где только что лежала моя ладонь. Движение это походило на ласку, и кровь толчками заструилась по моим жилам. Неожиданно она вновь потянулась к моей руке и быстро, застенчиво наклонившись, прижалась губами к ладони.

Затем дверь рядом со мной распахнулась, и я оказался на безлюдной улице.