Не успели мы еще подойти к подножию скалы, как слова мои получили подтверждение. Было видно, как на краю скалы над нами толпятся в ожидании короля работники, а некоторые спустились вниз, навстречу ему. Тяжело дыша, к нам приблизился их старшина, крупный мужчина с обернутой вокруг плеч наподобие плаща грубой мешковиной, все еще сочащейся влагой. До него, кажется, еще не дошло, что дождь прекратился. Бледное лицо, покрасневшие глаза — кажется, ему было не до сна уже несколько ночей. Он остановился, не доходя, в трех шагах, обеспокоенно глядя на короля и утирая лицо мокрой тыльной стороной ладони.

— Опять? — коротко спросил Вортигерн.

— Да, милорд, и сейчас как и в прошлый раз, и во все остальные, никто не может сказать, что это наша вина, могу в том поклясться. Ты ведь видел вчера, как мы на этот раз вели кладку. Ты видел, как мы расчистили все место, чтобы начать снова, и расчищая, добрались даже до твердой скалы. А это действительно твердая скала, милорд, клянусь в том. И все же стена треснула. — Он облизал губы, встретился взглядом со мной и тут же отвел глаза, из чего я заключил, что он знает о планах короля и его гадателей. — Ты поднимешься наверх, милорд?

— Да. Уберите людей с площадки.

Старшина сглотнул, повернулся и бросился бегом вверх по извилистой тропе. Донеслись его крики. Подвели мула, и король взобрался на него. Мое запястье грубо привязали к луке седла. Маг ты или не маг, но если тебя предназначали в жертву, то не оставляли ни малейшей возможности сбежать — пока не докажешь правоту своих слов. Стражи мои не отходили ни на шаг. Офицеры и придворные короля толпились вокруг нас, тихо переговариваясь между собой, но священники, надменные и настороженные, держались сзади.

Видно было, что они не очень-то боятся последствий — они не хуже моего знали, сколько в их магии силы их богов, а сколько — иллюзии, замешанной на вере. Они были уверены, что я не смогу сделать ничего, чего не могли бы они; что если даже я один из них, они смогут найти способ нанести мне поражение. Все, что я мог, по их мнению, противопоставить их отточенным до блеска обрядам — лишь хорошо знакомый им блеф да счастливый случай, остановивший дождь и заставивший выглянуть солнце во время моей речи.

Солнечные блики играли на промокших травах на гребне скалы. Мы находились высоко над долиной, под нами блестящей змеей извивалась среди окаймлявшей ее зелени река. От крыш строений королевского лагеря поднимался пар. Вокруг деревянного зала и строений поганками теснились маленькие кожаные палатки, а снующие между ними люди казались не больше мокриц. Место было просто восхитительное, настоящее орлиное гнездо. Король остановил мула в рощице искривленных ветрами дубов и указал вперед, под обнаженные ветви.

— Вчера западную стену было видно уже отсюда.

За рощей проходила узкая гряда, созданная природой мостовая, в которой работники и их лошади протоптали широкую колею.

Королевская Крепость была отвесной, похожей на башню скалой, на вершину которой можно было взойти с одной стороны по этой самой гряде, а с трех остальных сторон подступы к вершине охраняли крутые склоны и нагромождения скал. Вершина представляла собой плато шагов эдак сто на сто и была некогда площадкой, заросшей травами, из которых тут и там выглядывали скальные выступы да несколько чахлых деревьев и кустов. Теперь оно стало болотом из взбитой ногами строителей грязи, подходившей к самым развалинам злополучной башни. С трех сторон стены ее поднимались почти на высоту плеч; с четвертой же недавно обрушившаяся стена осела бесформенной грудой камней, частью обвалившихся и наполовину утопших в грязи, частью чудом удержавшихся там, где кладка велась прямо на выходах скальной породы. Местами виднелись пристроенные к стенам тяжелые сосновые жерди и наброшенные на них холстины, чтобы спасти работу от дождя. Некоторые жерди обвалились, некоторые треснули — очевидно, во время недавнего обвала. С тех же, что уцелели, свешивались колыхавшиеся по ветру или обвисшие и сочившиеся водой полотнища ткани. Все было пропитано влагой, везде стояли лужи.

Каменщики покинули площадку и столпились на краю плато, там, где выходила наверх тропа. Они молчали, на лицах был страх.

Видно было, что боятся они не гнева короля за случившееся, а той силы, в которую они верили и которой не понимали. У входа на тропу стояли стражники. Я знал, что не будь их, на площадке не осталось бы ни одного строителя.

Стражники скрестили копья, но, узнав короля, освободили путь. Я посмотрел вверх.

— Вортигерн, здесь я не могу сбежать от тебя — разве что брошусь со скалы и окроплю своей кровью ее подножие, чего как раз и добивается Мауган. Но я не смогу понять, что неладно с твоими фундаментами, если ты не развяжешь меня.

Он дернул головой, и один из стражей отвязал меня. Я направился вперед. За мной последовал мул, осторожно переступая по глубокой грязи. За ним двинулись остальные. Мауган протолкался вперед и настойчиво твердил что-то королю. Время от времени до меня долетали отдельные слова: «Сплошной обман… побег… сейчас или никогда… кровь…»

Король остановился, а с ним и толпа. Кто-то сказал:

— Эй, возьми, — я обернулся и увидел седобородого, протягивавшего мне посох. Покачал головой, повернулся к ним спиной и в одиночестве пошел дальше.

Везде стояла вода, она отсвечивала в лужицах между островками травы и на скрученных еще стебельках молодого папоротника, пробивающихся сквозь бледные травы зимы. Она блестела на сером камне скалы. Медленно продвигаясь вперед, я вынужден был прищуриваться, чтобы вообще хоть что-то видеть в этом ослепительном блеске влаги.

Обрушившаяся стена смотрела на запад. Она возводилась очень близко к краю скалы, и, хотя большая часть камней упала внутрь, груда обломков подходила снаружи почти к самому краю, где свежий оползень обнажил сырую и скользкую глину. В северной стене был оставлен проем — там должны были располагаться ворота; я направился к нему, осторожно обходя груды тесаного камня и инструменты строителей, и вошел внутрь строящейся башни.

Пол здесь представлял собой толстый слой взбитой грязи с лужами стоячей воды, в которых ослепительной медью сияло солнце.

Оно уже заходило, бросало свои последние лучи перед сумерками и рдело мне прямо в глаза, когда я обследовал обвалившуюся стену, разломы, угол падения, о многом говорящее расположение выходов горной породы.

Все это время до меня доносилось движение и бормотание толпы.

Время от времени луч солнца вспыхивал на обнаженном оружии. Высокий и резкий голос Маугана пробивал бреши в молчании короля.

Если я ничего не сделаю и ничего не скажу, то скоро толпа станет прислушиваться к его словам.

Оттуда, где он остановил своего мула, король мог видеть меня через проем северного входа, но для большей части толпы я был невидим. Я взобрался — или, скорее, взошел — с таким достоинством это было проделано — на упавшие камни западной стены, пока не оказался в стороне от уцелевшей части здания, и теперь все могли видеть меня. Сделал я это не только для того, чтобы произвести впечатление на короля. С этой удобной точки я должен был увидеть заросшие деревьями склоны внизу, по которым мы только что поднялись сюда, и попытаться теперь, когда мне не мешала толпа и подталкивания, разыскать путь, много лет назад приведший меня ко входу в штольню.

Голоса толпы звучали все более нетерпеливо, и я, прервав свое занятие, медленно поднял обе руки в сторону солнца — что-то вроде ритуального жеста, которым, как мне доводилось видеть, священники призывают духов. Если я устрою хотя бы какое-то подобающее магам представление, то, может быть, удастся заставить их притихнуть, в священниках зародить сомнение, а в короле — надежду, пока я не вспомню точно. Я не мог позволить себе носиться по лесу, меняя направления, как ищущий пес; я должен был привести их к тому месту быстро и прямо, как некогда меня самого привел сокол.

И счастье мне не изменило. Как только я воздел руки, солнце зашло и начали сгущаться сумерки.

Более того, когда яркий блеск перестал слепить глаза, я увидел. Я проследовал взглядом вдоль края тропы к изгибу горного склона, где так много лет назад карабкался, чтобы удалиться от толпы, окружавшей двух королей. Склоны густо заросли деревьями, гуще, чем мне помнилось. На тех из них, что были защищены выемкой на склоне, уже начали распускаться ранние листья, среди деревьев темнели кусты колючек и падуба. Я не мог узнать путь, по которому пробирался сквозь зимний лес. Я вглядывался в наплывающие сумерки, стараясь памятью дотянуться до ребенка, карабкавшегося по тем склонам…

Мы въехали со стороны открытой долины, вдоль вон того потока, под густой зарослью деревьев, через ту низкую гряду и затем в выемку. Короли с Камлахом, Диниасом и прочими расположились на южном склоне, чуть ниже дубовой рощи. Костры для варки обеда были там, а лошадей поставили тут. Был полдень, и когда я уходил — вон туда, — я наступал на собственную тень. Я уселся поесть под укрытием скалы…

Теперь я увидел. Серый утес, скала неподалеку от молодого дуба.

А по другую сторону скалы прошли короли, направляясь к Королевской крепости. Серый утес, скала у молодого дуба рядом с тропой. И прямо от нее, вверх между деревьями по крутому склону, пролегал полет мерлина.

Я опустил руки и обернулся. Натянуло серые облака и быстро стемнело. Подо мной заросшие деревьями склоны были плотно укутаны сумерками. За спиной Вортигерна вздымалась груда облаков, подсвеченная по краям желтым, и одинокий луч туманного света круто падал на темневшие вдали горы. Люди казались темными силуэтами, их одежда развевалась на промозглом ветру. Горели факелы.

Я медленно спустился со своего наблюдательного пункта. Когда я достиг середины пола башни, то задержался, оставаясь полностью в поле зрения короля, и вытянул руки ладонями вниз, как бы стараясь ощутить, подобно заклинателям, то, что находится под землей. В толпе глухо заговорили, а Мауган издал звук отвращения. Затем я уронил руки и приблизился к ним.

— И что? — в твердом и сухом голосе короля звучал вызов. Он нервно шевельнулся в седле.

Я не обратил на него внимания, проходя мимо мула и направляясь прямо в гущу толпы, как сквозь пустое место. Я по-прежнему держал руки опущенными и не поднимал глаз.

Ноги стоящих неуверенно переминались, шаркали, отходили в сторону по мере того, как толпа раздвигалась, пропуская меня. Я двинулся назад по тропе, стараясь двигаться плавно и с достоинством по взрытой и мокрой земле. Стража не пыталась остановить меня. Проходя мимо одного из факельщиков, я поднял руку, и тот пристроился ко мне без единого слова.

Колея, что протоптали на склоне горы строители и их лошади, была свежей, однако, как я и надеялся, она пролегала над старой оленьей тропой, по которой некогда взошли сюда короли. На полпути вниз я безошибочно узнал нужную скалу. В прогалинах между корней дуба уже прорастали молодые побеги папоротника, а на дереве набухли почки, местами уже распустившиеся среди прошлогодних древесных наростов — «чернильных орешков». Ни секунды не колеблясь, я свернул с колеи и направился к густо заросшему деревьями крутому склону.

Он зарос много сильнее, чем мне помнилось, и, несомненно, здесь давно уже не ступала нога человека, возможно, с тех времен, как мы с Сердиком продрались сквозь эту чащу. Но я помнил путь столь отчетливо, как будто сейчас по-прежнему стоял полдень того зимнего дня. Я шагал быстро, и даже там, где кустарник доходил до плеча и выше, старался идти ровно, не обращая на кусты внимания, проходя их, как переходят вброд воду. На следующий день я заплатил за достоинство волшебника порезами, царапинами и рваной одеждой, но в тот момент это, несомненно, впечатляло.

Помню, когда мой плащ зацепился и потянул что-то, факельщик прыжком, будто раб, подскочил, чтобы освободить его и придержать для меня.

А вот и те заросли, наверху, прямо напротив нас, по ту сторону лощины. Со склона сверху скатилось еще несколько валунов, они виднелись среди колючих кустов, как пена между стеблями камыша в тихой заводи. Их плотно обступили кусты, облетевшая бузина, похожая на пряди волос жимолость, остроконечные и упругие стебли ежевики, мерцавший в свете факелов плющ. Я остановился.

Проскользнул рядом и, цокая копытами, встал у моего плеча мул. Голос короля произнес:

— Что это? Что это? Куда ты нас ведешь? Предупреждаю, Мерлин, время твое подходит к концу. Если тебе нечего показать нам…

— Я могу показать вам немало. — Я возвысил голос, чтобы все, продирающиеся вслед за королем, могли слышать меня. — Я покажу тебе, король Вортигерн, или любому, у кого достанет смелости последовать за мной, того волшебного зверя, что лежит под твоей твердыней и гложет ее фундамент. Дай факел.

Человек передал его мне. Не обернувшись даже посмотреть, кто последовал за мной, я нырнул в сумрак зарослей и раздвинул кусты перед входом в штольню.

Вход был по-прежнему открыт, надежно укреплен перекрытиями и не утратил правильных очертаний, начинающаяся за ним сухая и ровная шахта вела к сердцу горы.

Теперь мне пришлось пригнуться, чтобы пройти под перекрытие. Я наклонил голову и, держа перед собой факел, вошел.

* * *

Мне пещера запомнилась громадной, и я был готов обнаружить, что это, как и многие другие детские воспоминания, на деле неверно. Но она оказалась даже больше, чем я помнил. Ее темную пустоту удваивало огромное зеркало воды, разлившееся настолько, что покрыло весь пол — за исключением сухого скального выступа в форме полумесяца и шириной шагов в шесть, начинавшегося сразу за отверстием ведущей в пещеру штольни. В это огромное, неподвижное озеро, как опоры сбегали из темноты ребристые выступы пещерных стен, чтобы встретиться под углом со своим отражением в воде и устремиться еще дальше вниз, снова во тьму. Откуда-то из глубины горы доносился звук падающей воды, но здесь ничто не нарушало покой недвижной глади вод. Там, где раньше струилась и капала, как из протекающего крана, влага, теперь все стены укутывала незаметно стекавшая вниз, чтобы пополнить собой озеро, тонкая блестящая вуаль сырости.

Высоко подняв факел, я подошел к самому краю. Неяркий свет огня отодвинул тьму — осязаемую, более глубокую, чем даже те темные ночи, когда мрак сжимается, как дикий зверь перед броском и давит на вас, и заставляет задыхаться подобно наброшенному одеялу.

Свет замерцал и вспыхнул на тысяче граней, когда пламя озарило струящуюся по стенам влагу. Воздух был неподвижен и холоден, звуки эха носились в нем, как птичья песня в лесной чаще.

Было слышно, как они пробираются за мной по штольне. Я спешно обдумывал свое положение.

Я мог бесстрастно поведать им правду. Мог взять факел, вскарабкаться наверх, к теряющимся во мраке выработкам, и указать на разломы, проседавшие под весом строящегося здания. Но вряд ли они стали бы слушать. Кроме того, как они неустанно повторяли, времени почти не осталось. Враг был у ворот, и сейчас Вортигерн нуждался не в логике и не в инженерном расчете; ему нужна была магия и что-то — что угодно — что обещало бы быструю безопасность и сохранило бы верность его сторонников. Сам он мог поверить голосу рассудка, но он не мог позволить себе прислушаться к нему.

Я предположил, что он сначала убьет меня, а уж затем попытается укрепить постройку — может быть, замуровав в нее мое тело. Иначе его каменщики разбегутся.

Люди прибывали, вливаясь в темное отверстие штольни, как пчелы в леток улья. Вспыхнули новые факелы, и тьма отшатнулась. Зал заполнялся цветными одеяниями, блеском оружия и сверканием драгоценностей. Глаза возбужденно блестели, когда пришедшие оглядывались вокруг с благоговейным страхом. Их дыхание выходило паром на холодном воздухе. Слышался шелест и невнятный говор — так ведут себя в святых местах — и никто не говорил громко.

Я поднял руку, чтобы помахать королю, и он вышел вперед и встал со мной у края озера. Я указал вниз. Под поверхностью воды что-то едва заметно мерцало, что-то, очертаниями напоминающее дракона; может быть, выступ скалы. Я заговорил медленно, стараясь ощутить связывающую нас нить. Слова мои падали отчетливо и весомо, как капли воды на поверхность скалы.

— Вот та магия, король Вортигерн, что покоится под твоей башней. Вот почему стены твои разрушались быстрее, чем их успевали строить. Кто из твоих гадателей мог бы показать тебе то, что я показываю сейчас?

Два его факельщика прошли вперед вместе с ним, прочие предпочитали держаться подальше. По мере того, как они подходили, свет вырастал, колышущееся пламя факелов отражалось от стен.

Пленка сочащейся воды отбрасывала этот свет, струила его вниз, где он встречался со своим отражением, так что огонь, казалось, поднимался со дна озера, как поднимаются в искрящемся вине, чтобы лопнуть на поверхности, пузырьки. При малейшем движении факелов везде мерцала и искрилась вода, струи и всплески света преломлялись, метались и сливались на неподвижной поверхности озера, пока все оно не превратилось в сплошной жидкий огонь, а вниз по стенам не побежали мерцавшие, как кристаллы, водопады света.

Казалось, вокруг меня возник въяве, в движении и вращении кристальный грот; казалось, вращается и вспыхивает усыпанная звездами полуночная сфера.

Я с трудом вдохнул и заговорил снова.

— Если ты сможешь осушить этот пруд, король Вортигерн, то обнаружишь, что лежит на дне его…

Я умолк. Свет изменился. Никто не шевелился, и воздух был неподвижен, но свет факелов колебался, ибо дрожали державшие факелы руки. Я не видел больше короля: между нами заструилось пламя. Сквозь потоки света и лестницы огня мчались тени, пещера наполнилась глазами, крыльями, тяжелым топотом копыт и алым натиском огромного дракона, склонившегося над своей добычей…

Голос кричал, высокий и монотонный, задыхающийся. Я не мог перевести дыхание. Меня ломала боль, она распространялась от паха и живота, как кровь, хлещущая из раны. Я ничего не видел. Я чувствовал, что мои руки выворачивает и вытягивает. Голова болела, поверхность скалы была твердой, по скуле струилась вода. Я потерял сознание, и меня схватили, когда я упал, и убивали меня: это моя кровь сочилась из тела в озеро и укрепляла фундамент их разваливающейся башни. Я бился в припадке удушья.

Руки мои, невзирая на боль, скребли камень скалы, глаза были открыты, но видеть я мог лишь водоворот знамен, и крыльев, и волчьих глаз, и хватающие воздух перекошенные рты, и горящий, как головня, хвост кометы, и падучие звезды, проносящиеся сквозь кровавый дождь.

Боль снова пронзила меня, раскаленным ножом войдя во внутренности. Я вскрикнул, и вдруг мои руки обрели свободу. Я выбросил их вперед, отгораживаясь от пылающих видений, и услышал свой собственный голос — вещающий, но что именно я вещал, не помню. Передо мной вращался и распадался вихрь видений; наконец он взорвался невыносимым светом и затем снова пропал во мраке и тишине.