Я провел с Амброзием в Бретани пять лет. Оглядываясь на те времена, вижу, что многое из случившегося там помнится мне по-другому, подобно рассыпавшейся мозаике, которую годы спустя собирает человек, почти забывший первоначальную картину. Кое-что вспоминается отчетливо, в буйстве красок и до мельчайших деталей; другое — более, может быть, важное — предстает подернутым дымкой, будто всю картину присыпала пыль случившегося позднее — смертей, горя, перемен в сердце. Места событий я всегда помню хорошо, некоторые так отчетливо, что даже сейчас кажется, будто я могу войти в них, что достань у меня сил сосредоточиться и вернись та сила, что некогда окутывала меня подобно одеянию, я мог бы даже воссоздать их здесь во тьме, как воссоздал некогда Хоровод Великанов для Амброзия в те далекие годы. Места помнятся отчетливо, также и идеи, казавшиеся мне тогда такими новыми и блестящими, а вот люди — не всегда; когда я роюсь в памяти, то нередко спрашиваю себя, не путаю ли одного с другим, Белазия с Галапасом, Кадаля с Сердиком, офицера-бретонца, имя которого я забыл, с капитаном на службе у моего деда в Маридунуме, попытавшимся однажды сделать из меня фехтовальщика, к чему, по его разумению, не мог не стремиться принц, пусть даже незаконнорожденный. Но когда пишу об Амброзии, мне кажется, будто он сейчас здесь, со мной, и лучится светом на фоне мрака, как тот человек в шапочке сиял в мою первую, колдовскую, морозную ночь в Бретани. Даже без окружавшей меня некогда магической силы я могу вызвать в воображении на фоне тьмы его глаза, пристально всматривающиеся из-под нахмуренных бровей, его крепко сбитое тело, лицо (оно теперь кажется мне таким молодым), черты которого затвердели под воздействием всепожирающего, настойчивого желания, направлявшего его взоры на запад, к его собственному закрытому для него более двадцати лет королевству — за эти годы он вырос, стал из ребенка графом Бретонским и создал, несмотря на бедность и слабость, военную мощь, что мужала вместе с ним, ожидая своего часа.

Сложнее писать об Утере. Или, вернее, трудно писать об Утере в прошедшем времени, как о части истории, завершившейся много лет назад. Он здесь, со мной, и стоит у меня перед глазами даже более живым, чем Амброзий. И в то же время он не здесь, не во тьме — ибо здесь, во тьме, находится лишь та часть моей сущности, что была когда-то Мирддином. Та же ее часть, что была Утером, сейчас снаружи, под солнцем, хранит неприкосновенность берегов Британии, согласно плану, что вложил в него я, плану, который тем летним днем в Уэльсе показал мне Галапас.

Но, конечно, я пишу уже не об Утере. Этот человек — мы, сумма нас, вместе взятых, каждого из нас — Амброзия, породившего меня; Утера, делившего со мной труды; меня самого, воспользовавшегося Утером, как пользовался всяким, кто попадал мне в руки — чтобы создать для Британии Артура.

Время от времени из Британии приходили новости, а иногда — через Горлойса Корнуэльского — новости о моем доме.

Кажется, после смерти моего деда Камлах не стал разрывать старый союз со своим родичем Вортигерном. Он должен был почувствовать себя в большей безопасности, прежде чем осмелиться порвать его и выступить на стороне «партии молодых», как называли сторонников Вортимера. Вортимер также не шел на открытый мятеж, но было ясно, что со временем дойдет и до этого. Король Вортигерн оказался между молотом и наковальней: если он хотел оставаться королем бриттов, то должен был прибегать к помощи соотечественников своей жены — саксонки, а саксонские наемники год за годом предъявляли все новые и новые требования, пока страна не оказалась расколота и залита кровью, что люди открыто называли Саксонским Ужасом, и — особенно на Западе, где народ все еще был свободен — для восстания не хватало лишь вождя или вождей. И положение Вортигерна становилось таким отчаянным, что он был принужден вопреки здравому смыслу все более и более вверять вооруженные силы на Западе Вортимеру и его братьям, в чьей крови по крайней мере не было саксонской заразы.

О моей матушке новости умалчивали, не считая того, что она в безопасности, в обители Святого Петра. Амброзий не посылал ей известий. Если бы до нее дошло, что некий Мерлин Амброзий состоит при графе Бретонском, она знала бы, что это означает, но письмо или записка от врага короля подвергли бы ее напрасной опасности.

Она узнает, заверил меня Амброзий, и довольно скоро. На самом деле прошло пять лет, прежде чем наступил перелом, но время это пронеслось, как воды отлива. Считаясь с появившейся возможностью открытого выступления в Уэльсе и Корнуолле, Амброзий ускорил свои приготовления. Если уж людям Запада нужен вождь, то он был намерен стать таковым сам, а никак не уступать Вортимеру. Он дождется своего часа и позволит Вортимеру стать клином, а они с Утером будут молотом, который вгонит клин в образовавшуюся трещину. Тем временем в Малой Британии ожили и расцвели надежды; предложения о помощи войсками и заключении союзов поступали непрерывно, окрестности сотрясал топот копыт и марширующих ног, с улиц саперов и оружейников до поздней ночи доносился звон — люди удваивали усилия, чтобы за время, в которое раньше делали один клинок, делать теперь два. По крайней мере, приближался перелом, и когда он наступит, Амброзий должен быть готов и исключить малейшую возможность неудачи. Не ждут полжизни, выковывая смертоносное копье, чтобы потом метнуть его наугад во тьму. Не только люди и снаряжение, но время, вдохновение и даже ниспосланный небесами ветер должны быть на его стороне, и сами боги должны открыть перед ним врата. И для этого, сказал он, боги направили к нему меня. Именно мое появление в такой момент, предрекшего победу и исполненного видением непобежденного бога, внушило ему уверенность (и, что более важно, вместе с ним и солдатам), что приближается, наконец, время, когда он сможет нанести удар с уверенностью в победе. Так он расценил мое появление — как обнаружил я к немалому своему страху.

Уж конечно, я никогда больше не спрашивал его о том, как он намерен использовать меня. Амброзий достаточно определенно дал понять это, и со смешанным чувством гордости, страха и страстного желания я стремился узнать все, чему меня могли научить, чтобы открыть себя той силе, которую только я и мог предложить ему. Если он хотел иметь под рукой готового прорицателя, то был, должно быть, разочарован; за все это время мне не открылось ничего важного.

Знание, по-моему, закрывает врата видений. Но это было время обретения знаний; я черпал знания у Белазия, пока не превзошел его, учась, как никогда не учился он, способам практического применения расчетов, бывших для него лишь искусством — как для меня песни; но мне приходилось применять в деле даже песни. Я проводил долгие часы на улице Саперов, и нередко ворчливому Кадалю приходилось оттаскивать меня от какого-нибудь лоснящегося смазкой изделия, делавшего меня, по его словам, непригодным для общения с кем-либо, кроме, разве что, раба при бане. Я также записывал все, что смог вспомнить, из наставлений Галапаса по медицине и набирал практический опыт, помогая при каждом удобном случае войсковым врачам. В пределах лагеря и города я был свободен и, опираясь на имя Амброзия, набросился на эту свободу, как молодой волк на впервые выпавшую возможность наесться досыта.

Я учился непрерывно, учился у всех мужчин и женщин, что встречались мне на пути. Я всматривался, как обещал, в свет и тьму, в сияние солнца и в заросший пруд. Ездил с Амброзием к святилищу Митры возле усадьбы, с Белазием — на сходки в лесу.

Мне дозволялось даже сидеть молча на встречах графа с его полководцами, хотя никто не делал вида, будто я могу быть полезен в этой области, «разве что, — как сказал однажды Утер с веселой злостью, — он вознесется над нами и подобно Иисусу остановит солнце, чтобы дать нам побольше времени закончить настоящее дело. Хотя, шутки в сторону, он мог бы помочь победе… Люди, кажется, считают его чем-то средним между посланцем Митры и щепкой Креста Господня — при всем уважении к тебе, братец — и я чертовски уверен, что он полезнее, стоя на холме у всех на виду как счастливый талисман, нежели на поле битвы, где он и пяти минут не протянет». Он еще и не то говорил, когда в шестнадцать лет я прекратил ежедневные тренировки в фехтовании, дававшие навыки едва достаточные, чтобы уметь защитить себя, но отец мой просто рассмеялся и ничего не сказал. Я полагаю, он знал, хотя самому мне это было неведомо, что у меня есть какие-то иные способы самозащиты.

Таким образом, я учился у каждого; у старухи, собиравшей растения, паутину и водоросли для врачевания, у путешествующих торговцев вразнос и лекарей-шарлатанов, у коновалов, у прорицателей, у священников и жрецов. Я слушал разговоры солдат близ таверн, беседы офицеров в доме отца, болтовню мальчишек на улицах. Лишь об одном я не узнал ничего: к тому времени, как я в семнадцать лет покинул Бретань, я ничего не знал о женщинах.

Когда я думал о них — что случалось довольно часто — то внушал себе, что у меня нет времени, что для таких дел впереди целая жизнь, что сейчас есть дела поважнее. Но, наверное, на самом деле я их просто боялся. Поэтому я гасил свои влечения трудом и, сказать по правде, считаю, что страх тот исходил от бога.

Так я ждал и занимался своим делом, которое — как мне тогда казалось — заключалось в самосовершенствовании, чтобы лучше послужить моему отцу.

Однажды я сидел в мастерской Треморина. Треморин, главный инженер, был человеком приятным, разрешавшим мне учиться у него всему, чему смогу, выделявшим мне место в мастерской и материалы для опытов. В тот самый день, я помню, он, войдя в мастерскую и увидев меня работающим над моделью на своей скамье в углу, подошел взглянуть. Увидев, что именно я мастерю, он расхохотался.

— Знаешь, этих штук и так везде понатыкано такое множество, что можно не утруждать себя установкой еще одного.

— Мне было интересно, как их туда доставляли.

Я перевернул модель стоячего камня, устанавливая ее, как надо.

Треморин выглядел удивленным. Я понимал его. Он прожил в Малой Британии всю жизнь, а пейзаж здесь был так испещрен этими камнями, что на них уже не обращали внимания. Люди ежедневно ходили сквозь лес камней, и в большинстве своем считали их мертвыми камнями… Но только не я. Мне они все еще говорили о чем-то, и я должен был выяснить, о чем именно; но этого я Треморину не сказал. Просто добавил:

— Я пытался соблюсти масштаб.

— Могу сказать тебе кое-что сразу: так пытались уже их ставить, и ничего не вышло. — Он смотрел на ворот, который я водрузил, чтобы поднять модель. — Это сгодилось бы еще для стоячих камней — тех, что полегче, и совсем не годится для каменных перекладин.

— Да. Это я уже понял. Но у меня возникла идея… Я хотел закрепить его по-другому.

— Зря тратишь время. Лучше бы снизошел до чего-нибудь практического, чего-то, что нам нужно, и что можно использовать. Эту твою идею легкого подвижного подъемника со стрелой, может быть, стоит доработать… — Через несколько минут его отозвали. Я разобрал модель и уселся за новые расчеты. Я ничего не говорил Треморину, у него были заботы поважнее, и в любом случае он рассмеялся бы, скажи я ему, что узнал, как поднимать стоячие камни, у поэта. Случилось это так.

Однажды, примерно за неделю до этого, прогуливаясь вдоль наполненного водой рва, что окружал городские стены, я услышал чье-то пение. Голос был старческим, дребезжащим, огрубевшим от перетруждения — голос человека, чья профессия пение, привыкшего напрягать голосовые связки, чтобы перекрыть шум толпы, и певшего даже летом с простуженным горлом. Внимание мое привлек не голос и не мелодия, которую лишь с трудом можно было различить, а упоминание моего имени:

Певец сидел у самого моста, перед ним стояла чаша для подаяний. Я увидел, что он слеп, но то, что осталось от его голоса, звучало без фальши, и услышав, что я остановился рядом, он не протянул чашу, но уселся, как садятся к арфе, склонив голову, вслушиваясь в шепот несуществующих струн, перебирая пальцами, будто под ними рождалась мелодия. Мне подумалось, что раньше, должно быть, он пел во дворцах королей.

В наши дни эта песня известна не хуже, чем «Песнь Девы Марии» или «Король и Серая Печать», но в тот раз я услышал ее впервые. Когда он узнал, кто остановился послушать его, ему было приятно, что я сел рядом с ним у берега и стал задавать вопросы. Помнится, в то первое утро мы говорили в основном об этой песне, потом о нем самом; я узнал, что в молодые годы он бывал на Мона, острове друидов, знал Каэр'н-ар-Вон и восходил на Снежную гору. На острове друидов потерял зрение; он не говорил, как это случилось, но когда я сказал ему, что водоросли и салат, которые я собираю неподалеку от берега, предназначены всего лишь для исцеления больных, а не для магии, он улыбнулся и пропел стишок, который пела, бывало, моя матушка, и который, по ее словам, призван защищать поющего. От чего он хотел защититься, он мне не сказал, а я не стал спрашивать. Положил деньги в его чашу, что он принял с достоинством, но когда я пообещал раздобыть ему арфу, он замолк, глядя пустыми глазницами, и ясно было, что он мне не верит. Я принес арфу на следующий день; отец был щедр ко мне, и я мог не отчитываться, на что расходовались его деньги. Когда я вложил арфу в руки старого певца, он заплакал, а потом взял мои руки и стал целовать их.

После того, и до моего отъезда из Малой Британии, я часто разыскивал его. Он много попутешествовал по землям столь далеко друг от друга отстоящим, как Ирландия и Африка. Он обучал меня песням всех этих стран, Италии, и Галлии, и снежного Севера, и древним песням Востока — со странными блуждающими мелодиями, проникшими на Запад, как он утверждал, с восточных островов в давние времена вместе с людьми, поставившими стоячие камни, и говорилось в них о давно забытых науках, иных упоминаний о которых не сохранилось более нигде. Я не думаю, что сам он считал их чем-то кроме старинных песен-заклинаний, поэтических сказок; но чем больше я размышлял о них, тем отчетливее они говорили мне о людях, живших на самом деле, о работе, действительно проделанной ими, когда они возводили эти огромные стоячие камни, чтобы обозначить солнце и луну, и строили это во славу своих богов и великих королей древности.

Однажды я сказал об этом Треморину — он был добр, а также умен и обычно умудрялся найти для меня минутку, но тут он рассмеялся и пропустил все это мимо ушей, и я больше об этом не заговаривал.

Механикам Амброзия в те дни более чем хватало тем для размышлений и без того, чтобы помогать мальчишке разрабатывать систему вычислений, не имеющую практического значения для предстоящего вторжения. Я не настаивал.

Это случилось на восемнадцатом году моей жизни — из Британии пришла, наконец, долгожданная весть. В течение всего января и февраля зимние шторма закрывали морские пути, и лишь в начале марта, воспользовавшись тихой холодной погодой перед началом бурь, в порт пришло небольшое торговое судно и Амброзий узнал новости.

Новости будоражили — в буквальном смысле, ибо в течение нескольких часов после их прихода гонцы графа мчались уже на север и восток, чтобы собрать, наконец, его союзников, и как можно быстрее, потому что новости запоздали.

Оказалось, что незадолго до того Вортимер пошел-таки на разрыв со своим отцом и его саксонской королевой. Устав просить Верховного короля порвать с его союзниками-саксами и защитить от них свой народ, несколько вождей бриттов — в том числе и люди с Запада — уговорили Вортимера взять, наконец, это дело в свои руки и восстали вместе с ним. Они провозгласили его королем и собрались под его знамя против саксов, которых им удалось отбросить на юг и восток, пока те не укрылись со своими длинными кораблями на острове Танет. Но даже там Вортимер преследовал их и в самом конце осени и начале зимы осаждал, пока они не запросили дозволения с миром убраться восвояси, собрали свое добро и возвратились в Германию, бросив женщин и детей.

Но победоносное правление Вортимера продлилось недолго. Трудно было понять, что случилось, но по слухам он умер от яда, предательски подсыпанного тайными сторонниками королевы. Как бы там ни было на самом деле, он умер, и отец его Вортигерн снова пришел к власти. Он почти сразу же (и молва возлагала вину за то на его жену-саксонку) послал приглашение Хенгисту и его саксам возвратиться в Британию. «С одним отрядом, — якобы сказал он, — всего лишь с одним подвижным отрядом, который никого не будет притеснять и поможет навести порядок и собрать воедино разрозненное королевство!». На самом же деле саксы пообещали выставить триста тысяч воинов. Так говорили слухи, и хотя им не очень-то можно было верить, в любом случае было ясно, что Хенгист собирался вернуться со значительными силами.

Пришли и кое-какие вести из Маридунума. Доставивший их не был шпионом Амброзия, а доставленные им новости были лишь пересказами слухов. Недобрых слухов. Кажется, мой дядя Камлах со своей знатью — людьми моего деда, теми, кого я знал — выступили на стороне Вортимера и сражались вместе с ним в четырех важнейших битвах с саксами. Во второй, при Эписфорде, Камлах был убит вместе с братом Вортимера Катигерном. Меня больше озаботило, что после смерти Вортимера на тех, кто его поддерживал, обрушились гонения. Вортигерн захватил королевство Камлаха, чтобы присоединить к своим собственным землям в Гуэнте и, желая взять заложников, поступил так же, как и двадцать пять лет назад: он схватил детей Камлаха, одного совсем еще младенца, и передал их на попечение королевы Ровены. Не было никаких сведений, живы ли они. Не знали мы и того, выжил ли сын королевы Ольвены, которого постигла та же судьба. Вряд ли. О моей матери ничего не было слышно.

Через два дня после прихода известий начались весенние бури, и снова моря оказались закрыты для нас и для новостей. Но это уже не имело значения, и даже могло быть нам на руку. Если мы не получали вестей из Британии, то и там не могли ничего знать о нас и о последних ускоренных приготовлениях ко вторжению в Западную Британию. Потому что долгожданный час наконец наступил. И речь шла не о походе для освобождения Уэльса и Корноулла, но, если найдутся люди, готовые съехаться под знамя с Красным Драконом, то Красному Дракону предстоит сражаться в наступающем году за свою корону.

— Ты отправишься с первым же судном, — сказал мне Амброзий, не отрывая взгляда от развернутой перед ним на столе карты.

Я стоял у окна. Даже при закрытых ставнях и задернутых шторах был слышен шум ветра и рядом со мной колебался на сквозняке занавес. Я сказал:

— Да, господин, — и подошел к столу. Затем увидел, что палец его указывает точку на карте. — Я должен ехать в Маридунум?

Он кивнул.

— Сядешь на первое же идущее на запад судно и отправишься домой, где бы ни пришлось ему пристать к берегу. Ты должен направиться прямо к Галапасу и разузнать у него все новости. Вряд ли тебя могут узнать в городе, но лучше не рисковать. У Галапаса ты будешь в безопасности. Можешь ему довериться.

— Из Корнуолла, стало быть, ничего не слышно?

— Ничего, кроме слуха, что Горлойс поддержал Вортигерна.

— Поддержал Вортигерна? — Я мгновение размышлял над этим известием. — Он, значит, не восставал вместе с Вортимером?

— Насколько мне известно, нет.

— Значит, он колеблется?

— Может быть. Но в это трудно поверить. И все это может иметь совсем другой смысл. Я слышал, у него появилась молодая жена, и быть может, он лишь затем не покидает зимой стен замка, чтобы ей там не стало холодно. Или он предвидел судьбу Вортимера и предпочел служить мне, оставаясь цел и наружно верен Верховному королю. Но пока мне это не будет известно наверняка, я не могу отправить тебя прямо к нему. За ним могут следить. Поэтому тебе нужно направиться к Галапасу и узнать, что нового в Уэльсе. Мне сообщили, что Вортигерн окопался где-то в тех краях, в то время как Восточная Британия на всем протяжении открыта Хенгисту. Сначала придется выкурить старого волка, а уж потом объединить Запад против саксов. Но сделать это следует быстро. И мне понадобится Каэрлеон. — Тут он поднял взгляд. — Я направлю с тобой твоего старого приятеля Маррика. С ним ты сможешь переправить мне известия. Будем надеяться, ты найдешь там все в добром порядке. Осмелюсь предположить, что ты и сам не прочь побыстрее узнать новости.

— Это может подождать, — сказал я.

Амброзий ничего не ответил, но посмотрел на меня, приподняв брови; затем снова перевел взгляд на карту.

— Что ж, садись, я сам дам тебе наставления. Будем надеяться, что ты отправишься скоро.

Я указал на колышущиеся шторы.

— Всю дорогу придется пластом лежать.

Он оторвался от карты и расхохотался.

— Клянусь Митрой, об этом я как-то не подумал. Ведь и мне, наверное, тоже? Чертовски неподходящий вид для возвращения в собственный дом.

— В собственное королевство, — сказал я.