О том, что мы пристали к берегу, я узнал проснувшись, все еще обессиленный этим изматывающим сном, узнал из разговора звучавших надо мной голосов.

— Что же, если ты ему веришь, пусть будет так, только ты и в самом деле считаешь, что принц, пусть даже бастард, поедет куда-то в таких одеждах? Все промокло, на поясе нет даже позолоченной пряжки и посмотри на его сандалии. Да, это, конечно, добрый плащ, но он порван. Скорее уж первый его рассказ похож на правду, и он раб, сбежавший с вещами своего господина.

Это был, разумеется, голос Ханно, и говорил он по-бретонски. К счастью, закутавшись в сбившиеся в кучу одеяла, я лежал к ним спиной. Было несложно притвориться спящим. Я лежал неподвижно и старался дышать ровнее.

— Нет, это точно тот бастард; я видел его в городе. Я узнал бы его скорее, если бы там можно было посветить. — Это послышался низкий голос Маррика. — В любом случае не так уж важно, кто он на самом деле; будь он раб или королевский бастард, он немало знает о том, что творится во дворце и что может быть интересно Амброзию. И он способный парнишка, да, он тот, за кого выдает себя. Этой холодной манере и такому разговору нельзя выучиться на кухне.

— Да, но… — Голос Ханно прозвучал так, что у меня по коже прошел холодок. Я боялся шевельнуться.

— Что «да, но»?

Человек-ласка заговорил еще тише.

— Может быть, если сначала заставить его заговорить, мы… Я хочу сказать, подумай вот о чем. Он тут говорил, будто слышал о намерениях короля Камлаха и все такое прочее… Если бы мы сами получили такие сведения и доложили их, нам ведь перепал бы неплохой куш, разве не так?

Маррик заворчал.

— А потом он сойдет на берег и расскажет кому-нибудь, откуда он приехал? И об этом узнает Амброзий. Он обо всем узнает.

— Ты что, простачком прикидываешься?

Вопрос был полон яда. Мне оставалось лишь по-прежнему лежать, не двигаясь. Кожу между лопаток свело, по ней прошел холодок, как будто она уже ощутила ледяное прикосновение ножа.

— О, не так уж я прост. Я понял тебя. Но не понимаю, как это сделать…

— В Маридунуме никто не знает, куда он отправился. — Шепот Ханно стал тороплив и настойчив. — А что до тех, кто видел, как его поднимали на борт, то они решат, что мы забрали его с собой. Да мы ведь так и сделаем, возьмем его сейчас с собой, а по дороге в город есть множество местечек… — Я услышал, как он сглотнул. — Еще до того, как мы вышли в море, говорил ведь я тебе, что бессмысленно тратить деньги на его проезд…

— Если бы мы хотели избавиться от него, — упрямо возразил Маррик, — то нам было бы лучше вообще не платить за его проезд. Пораскинь мозгами, сейчас-то мы в любом случае вернем эти денежки, а может, получим еще целую кучу монет кроме того!

— С чего ты взял?

— Ну, если у мальчишки есть сведения, то Амброзий оплатит его проезд, это уж будь уверен. И потом, если окажется, что он — все-таки тот бастард, — а я уверен, что это он — нам перепадет и кое-что сверху. Сыновья или внуки королей бывают полезны, кому какие Амброзию знать это?

— Да Амброзий узнает ведь, что в заложники этот мальчишка не годится.

Голос Ханно звучал зловеще.

— А кому это ведомо? А уж если он никак не пригодится Амброзию, то мы оставим его себе, продадим и неплохо на этом заработаем. Так что оставь его в покое, вот что я тебе скажу. Живой он, глядишь, чего-то и стоит, а мертвый не стоит ничего и, может статься, мы не вернем даже денег, заплаченных за его провоз из нашего кармана.

Я почувствовал, как Ханно довольно грубо толкнул меня носком сапога.

— Что-то сейчас не похоже, что он дорого стоит. Ты когда-нибудь видел, чтобы так мучились морской болезнью? У него желудок, словно у девицы. Полагаешь, он сможет хотя бы переставлять ноги?

— Можно проверить, — ответил Маррик и потряс меня. — Эй, парень, вставай.

Я застонал, медленно перекатился на спину и обратил к ним свое, как я надеялся, изможденное и бледное лицо.

— Что такое? Приплыли? — спросил я по-валлийски.

— Да, приплыли, а теперь вставай-ка на ноги, мы сходим на берег.

Я снова застонал, еще тоскливее, чем раньше, и схватился руками за живот.

— О, боже, нет, оставьте меня.

— Ведро морской воды, — предложил Ханно. Маррик выпрямился.

— Нет времени. — Он снова заговорил по-бретонски. — У него такой вид, что нам, похоже, придется его нести. Нет, лучше его оставить; мы же едем прямиком к графу. Сегодня ведь ночь встречи, ты не забыл? Ему уже доложили о прибытии корабля, и он будет ждать нас для разговора прежде, чем ему настанет пора ехать. Так что нам лучше отправиться с докладом прямо к нему, а то будут неприятности. А парня пока оставим здесь. Можно замкнуть его и попросить вахту присмотреть за ним. Вернемся мы еще до полуночи.

— Ты хотел сказать, ты вернешься, — с горечью произнес Ханно. — А у меня есть дело, которое не может ждать.

— Амброзий тоже не может ждать, поэтому если ты хочешь получить деньги, тебе тоже лучше прийти. Разгрузили уже полсудна. Кто на вахте?

Ханно что-то буркнул, но скрип закрывавшейся за ними тяжелой двери заглушил его слова, а ответ Маррика я не расслышал из-за глухого стука задвигаемого засова. Я услышал, как язык щеколды вошел в гнездо, а затем звук их голосов и шагов потерялся в шумах сотрясавших судно разгрузочных работ — в скрежете лебедок, криках людей прямо надо мной и тех, кто стоял в нескольких ярдах отсюда, уже на берегу, в шипении и скрипе наматывавшихся тросов и глухих ударах о причал поднимаемых из трюма и выгружаемых за борт тюков с грузом.

Я откинул одеяло и уселся. Когда прекратилась эта ужасная качка, я вновь почувствовал себя на ногах довольно уверенно — даже хорошо, с какой-то легкой и чистой пустотой, дарившей мне странное ощущение благополучия, с каким-то плывущим, немного нереальным возбуждением — вроде того могущества, которое иногда можно ощутить во сне. Я встал на колени на своей лежанке и огляделся.

На причале для работы были зажжены фонари, и свет их попадал внутрь через маленькое квадратное отверстие в борту. При этом свете я разглядел широкогорлый кувшин, еще стоящий на том же месте, и ломоть ячменного хлеба. Я вытащил из кувшина тряпичную затычку и осторожно попробовал воду. Она была затхлой, пахла тряпкой, но была пригодна для питья и смыла металлический привкус во рту. Хлеб оказался твердым как камень, но я размачивал его в воде, пока не смог отломить кусок и сунуть его в рот. Затем встал и приподнялся, чтобы выглянуть в отверстие.

Для этого мне пришлось зацепиться за край окошка и подтянуться на руках, найдя опору для ног на одной из соединявших переборки стяжек. Исходя из формы моей тюрьмы, я еще раньше предположил, что нахожусь в носовом трюме судна, теперь же убедился в своей правоте.

Судно стояло бортом к сложенному из камня причалу, где на столбах висела пара фонарей, и при их свете человек около двадцати солдат сгружали с судна тюки и увесистые ящики. Дальше от причала виднелся ряд массивных строений, похоже, там хранили товары, но сегодняшний груз, кажется, собирались везти в другое место. Поодаль от столбов с фонарями стояли фургоны, привязанные мулы терпеливо ждали. Сопровождавшие фургоны люди были в форме и при оружии, за разгрузкой присматривал офицер.

Судно было вплотную пришвартовано к причалу средней частью борта, как раз там, где находился трап. Удерживавший нос судна канат шел от поручней над моей головой к причалу, нос корабля, таким образом, отстоял от земли так, что между мной и берегом пролегало футов пятнадцать воды. Эта часть судна не была освещена; канат уходил вниз, в удобный клочок мрака, а дальше лежали еще более густые пятна темноты — контуры строений. Я, однако, решил, что следует подождать конца разгрузки и отъезда фургонов, скорее всего, вместе с сопровождающими их солдатами. Случай бежать представится позднее, когда на борту останется лишь вахтенный, а может быть и фонари уберут с причала.

Ибо я, конечно, должен бежать. Останься я здесь, единственной моей надеждой на спасение было бы расположение ко мне Маррика, а последнее, в свою очередь, зависело от исхода его беседы с Амброзием. И если по какой-нибудь причине Маррик не сможет вернуться и вместо него придет Ханно…

Кроме того, мне хотелось есть. Та вода и ужасный на вкус кусок размоченного хлеба заставили желудочные соки в бешеной пляске ринуться в совершенно пустой живот, и перспектива прождать два или три часа, прежде чем за мной кто-нибудь явится, была непереносима, не говоря уже о страхе перед последствиями такого возвращения. И пусть даже события примут самый лучший оборот, и Амброзий пошлет за мной, все равно, после того, как он узнает все, что ему будет нужно, я не смогу быть уверен в дальнейшем его ко мне благоволении.

Несмотря на блеф, спасший мою жизнь от его шпионов, сведения мои были достаточно скудны, и прав был Ханно в своей догадке — и Амброзий тоже это поймет — что как заложник я бесполезен. Мое полукоролевское происхождение могло произвести впечатление на Маррика и Ханно, но ни то, что я внук союзника Вортигерна, ни то, что я племянник сторонника Вортимера не очень-то расположит Амброзия к доброму приему.

Похоже было, что участь моя, каково бы ни было мое происхождение, грозила обернуться при удачном повороте дел рабством, а при плохом — бесславной смертью.

И дожидаться этого я был совсем не намерен. По крайней мере, пока отверстие в борту открыто, а канат тянется, лишь слегка прогибаясь, из какого-то места прямо надо мной к швартовой тумбе на причале. Эта шпионская пара, подумалось мне, так мало привыкла к обращению с пленниками моих размеров, что даже не обратила внимание на это отверстие в борту. Ни один мужчина, даже похожий на ласку Ханно, и думать бы не мог сбежать таким путем, а вот щуплый мальчишка — мог. Да и подумай они о таком, вспомнили бы, что плавать я все равно не умею, а канат бы не приняли во внимание. Но хорошенько рассмотрев его, пока висел, подтянувшись на руках, у отверстия в борту, я счел, что у меня должно получиться. Уж если по нему могли перебираться крысы, как раз сейчас одна попала в поле зрения, громадная отъевшаяся тварь, лоснящаяся от объедков, сползала вниз, к берегу, то мог и я.

Но следовало подождать. Между тем стало холодно, а я был не одет. Легко соскочив назад в трюм, я стал искать свою одежду.

Свет с берега был тусклым, но его хватало. При нем я мог рассмотреть маленькую клетушку моей тюрьмы с одеялами, брошенными на груду старых мешков, служивших мне постелью; покоробившийся и растрескавшийся морской сундук у переборки; груда ржавых цепей, слишком тяжелых, чтобы я мог их сдвинуть с места; кувшин с водой и в дальнем углу — то есть в двух шагах — отвратительное ведро, все еще наполовину заполненное рвотой. И больше ничего. Может быть, в порыве доброты Маррик стянул с меня мои промокшие одежды, но он или забыл принести их, или оставил у себя, чтобы не дать мне сделать как раз то, что я намеревался.

За пять секунд я установил, что в сундуке ничего нет — лишь несколько табличек для письма, бронзовая чашка да несколько ремешков от сандалий. По крайней мере, подумал я, тихонько опуская крышку над этим мало обещающим набором, мне оставлены сандалии.

Не то, чтобы я не привык ходить босиком, но не зимой же и не по дорогам… Ибо в одежде или без, а я все равно должен бежать.

Эта предосторожность Маррика еще более усилила мое желание исчезнуть отсюда.

Я не представлял, что стану делать, куда пойду, но бог вырвал меня, не причинив вреда, из рук Камлаха и помог перебраться через Узкое море, и я верил в свою судьбу. Пока же я планировал лишь оказаться поближе к Амброзию — понять, что он за человек, и затем, если бы я счел, что могу рассчитывать на его покровительство или хотя бы на милосердие, я мог попытаться приблизиться к нему, поведать свою историю и предложить услуги. Мне и в голову не приходило, что в просьбе двенадцатилетнего мальчика к принцу о службе может быть что-то безрассудное. Думать так было бы не по-королевски. Если же со службой у Амброзия ничего не выйдет, то, по-моему, у меня было неопределенное намерение направиться в деревню к северу от Керрека, откуда происходила Моравик, и разыскать ее родственников.

Мешки, на которых я лежал, были старыми и подгнившими. Оказалось несложно разорвать один из них так, чтобы в образовавшиеся отверстия проходили мои руки и голова. Одеяние получилось ужасным, однако как-то прикрывало мою наготу. Я разорвал еще один и также натянул его через голову для тепла. Третий слишком стеснил бы меня. Я с надеждой ощупал одеяла, но они оказались добротными и такими толстыми, что не разорвать; они до невозможности затруднили бы мне путь с судна. Нехотя, я все же оставил их. Связанная вместе пара кожаных ремешков от сандалий составила пояс. Я сунул оставшийся кусок ячменного хлеба под мешок на груди, ополоснул лицо, руки и волосы остатками воды, затем снова направился к отверстию и подтянулся, чтобы выглянуть.

Одеваясь, я слышал крики и топот ног; кажется, люди строились, готовясь к маршу. Теперь я убедился, что так и есть. Солдаты и фургоны уходили. Тяжело груженый последний фургон как раз со скрипом проезжал мимо строений, над выбивающимися из сил мулами щелкал кнут. Вместе с фургонами удалялся топот марширующих ног.

Интересно, что это за груз, подумал я; едва ли зерно — не то время года; скорее уж металл или руда — ведь разгружали солдаты и в город повезли под охраной. Звуки постепенно стихали. Я осторожно осмотрелся. Фонари все еще висели на столбах, но причал, насколько было видно, опустел. Пора отправляться и мне, пока не явился кто-нибудь из вахтенных проверить пленника.

Для подвижного мальчика это оказалось несложно. Вскоре я уже сидел на подоконнике телом наружу, уперевшись ногами в переборку, и пытался ухватиться за канат. Был ужасный миг, когда я обнаружил, что не могу дотянуться до него и что мне придется встать, прижимаясь к корпусу судна, над черной бездной между бортом и причалом, где плескала и накатывала, с шелестом стекая с намокшей стенки, маслянистая вода. Но мне все-таки удалось сделать это — я цеплялся за борт корабля, как еще одна стремящаяся на берег крыса, пока, наконец, не умудрился распрямиться и схватить канат.

Упругий и сухой, он отлого сбегал к тумбе на пристани. Я вцепился в него обеими руками, повернулся лицом наружу, затем оттолкнулся от корабля и занес ноги вверх, обвив ими канат.

Я собирался спуститься, перебирая потихоньку руками, чтобы достичь земли в тени, но, не будучи моряком, не учел того, сколь легко движется по воде маленькое судно. Когда я стал соскальзывать по канату, то в нарушение всех моих планов, даже мой незначительный вес заставил судно накрениться, и в таком положении оно начало разворачиваться к причалу. Канат провис, его натяжение ослабло, и под моим весом он петлей опустился вниз. Та его часть, в которую обезьяной вцепился я, приняла вдруг вертикальное положение.

Ноги соскользнули, а руки не смогли удержать мой вес. Я заскользил по канату вдоль борта судна, как бусина по нитке.

Разворачивайся судно медленнее, меня раздавило бы, когда оно ударилось о причал, или я утонул бы, оказавшись внизу, но судно рванулось быстро, как испуганный конь. Когда оно вздрогнуло, ударившись носом о причал, я оказался как раз над берегом, и этот толчок заставил меня разжать пальцы. Я полетел вниз, приземлился всего в нескольких дюймах от причальной тумбы и упал навзничь на твердую от мороза землю в тени у стены.