— Что-что? — Голос его сделался резким. — Ты уверен?

— Совершенно уверен. У него и раньше было такое намерение, потому-то он и ссорился со старым королем. Я думаю, он со своей сворой все равно ушел бы к Вортимеру. Теперь, конечно, прихватит с собой все королевство и обратит его против Вортигерна.

— Против Вортигерна — а за кого?

— Этого я не слышал. За кого бы? Вы можете представить, что он не очень-то откровенничал до сегодняшней ночи, когда умер его отец — король.

— Хм. — Он на минуту задумался. — Но ведь старый король оставил еще одного сына. И если знать не захочет такого союза…

— Это ты про ребенка? Ты, верно, немного простоват, да? Ведь у Камлаха перед глазами прекрасный пример: Вортимер не стал бы тем, кто он есть, не поступи его отец так же, как не преминет сделать Камлах.

— И что же?

— Ты знаешь это не хуже меня. Слушай, почему я вообще должен что-то говорить, не зная с кем разговариваю? Не пора ли сказать мне, кто вы?

Он пропустил это мимо ушей. Голос его прозвучал задумчиво:

— Тебе, кажется, известно немало. Сколько тебе лет?

— Двенадцать. В сентябре исполнится тринадцать. Но чтобы знать о Камлахе и Вортимере, много ума не надо. Я слышал его собственные слова.

— Неужто, клянусь Быком? А что еще ты слышал?

— Многое. Я всегда путался под ногами. На меня не обращали внимания. Но моя мать хочет постричься в монахини в обители Святого Петра, а после этого я не дам за свою жизнь и гроша, потому и решил внезапно исчезнуть.

— К Вортигерну?

Я честно ответил:

— Не имею представления. Я… У меня не было никаких планов. В конце концов это мог оказаться и Вортигерн. Из кого еще выбирать, кроме как из него да саксонских волков, вцепившихся нам в горло и готовых терзать Британию, пока не разорвут ее на части и не сожрут? Кто остается?

— Амброзий, — сказал Маррик. Я рассмеялся.

— Ах да, Амброзий. Я думал, ты серьезно. Я знаю, что вы из Малой Британии, понял это по вашему выговору, но…

— Ты спрашивал, кто мы. Мы люди Амброзия.

Стало тихо. Я заметил, что берега реки пропали. Далеко к северу в темноте показался свет, это был маяк. Незадолго до того дождь ослабел и прекратился. Похолодало, ветер дул с берега, и на море было неспокойно. Лодку бросало и крутило, я ощутил первый приступ морской болезни и ответил резко:

— Люди Амброзия? Значит, вы шпионы? Его шпионы?

— Можешь называть нас верными людьми.

— Так значит, это правда? Правда, что он выжидает в Малой Британии?

— Да, это правда.

Я в ужасе воскликнул:

— Вот, значит, куда вы направляетесь? Уж не думаете ли доплыть туда в этой развалюхе?

Маррик засмеялся, а Ханно кисло выдавил:

— Может быть, и придется, если не застанем судно.

— Да какое может быть зимой судно? — настаивал я. — Кто же осмелится плавать в такую погоду?

— Плавают, если хорошо заплатить, — сухо бросил Маррик. — Амброзий платит. Судно будет на месте.

Его большая рука легла на мое плечо, на сей раз довольно мягко.

— Не думай об этом. Есть еще кое-что, о чем я хотел бы узнать.

Я согнулся, держась за живот и стараясь поглубже вдохнуть холодный чистый воздух.

— О да, я бы мог рассказать еще уйму интересного. Но раз вы в любом случае намерены выбросить меня за борт, то терять мне нечего, верно? Я могу с тем же успехом оставить остальные сведения при себе — или посмотреть, не заплатит ли за них Амброзий. А вон и ваше судно. Взгляните, и если вы его не увидите, вы, должно быть, слепые. А теперь оставьте меня в покое, мне дурно.

До меня снова донесся его тихий смех:

— Ты хладнокровен, это точно. Да, то самое судно, теперь я вижу его вполне отчетливо. Что ж, принимая во внимание, кто ты, мы возьмем тебя на борт. Скажу тебе и другую причину — мне понравилось, как ты говорил о своем друге. Звучало довольно искренне. Значит, ты способен хранить верность, а? И у тебя, судя по всему, нет причин быть верным ни Камлаху, ни Вортигерну. А мог бы ты хранить верность Амброзию?

— Я узнаю это, когда увижу, кто он такой.

Удар его кулака сбил меня на дно лодки.

— Принц ты или нет, когда говоришь о нем, пусть твой язычок будет повежливее. Для многих сотен людей он их законнорожденный король.

Перебарывая подступившую тошноту, я собрался с силами. Откуда-то совсем близко донесся тихий оклик, и через мгновение наша лодка покачивалась в сумрачной тени корабля.

— Если он настоящий мужчина, хватит и этого, — сказал я.

Судно было маленьким, ладно сбитым и с низкой осадкой. Сейчас оно лежало в дрейфе с погашенными огнями — тень на темной поверхности моря. Лишь было видно, как на фоне гонимого ветром облака, чуть выделявшегося среди черневшего за ним неба, раскачивается наклонная мачта — будто в приступе морской болезни, подумалось мне. У судна была такая же оснастка, как и у торговых судов, заходивших в Маридунум в благоприятную погоду, но я заметил, что и на вид судно это аккуратнее сделано, да и плавать должно побыстрее обычного торгового.

Маррик ответил на оклик, после чего сверху зазмеилась веревка; Ханно тут же поймал ее и закрепил.

— Ну, давай, двигайся. Ты ведь сможешь забраться по веревке, верно?

Кое-как я поднялся на ноги в крутящейся лодке. Веревка намокла и скользила в руках. Сверху послышался требовательный голос:

— Нельзя ли побыстрее? Идет такая погода, что счастливы мы будем, коли вообще вернемся.

— Давай наверх, чтоб тебя разорвало, — рявкнул Маррик, отпуская тычок. Это меня доконало. Руки мои соскользнули, не чувствуя боли, с веревки, я свалился в лодку и упал на борт, наполовину свесившись с него, да так и повис, задыхаясь и не в силах сдержать тошноту; в тот момент я не мог думать ни о чем, даже о себе, и меня не смогла бы взволновать участь целой дюжины королевств.

Ударь меня в тот момент палкой или брось в море, вряд ли бы я это заметил, разве что возблагодарил смерть как облегчение. Я просто повис на борту лодки, как груда промокших лохмотьев. Меня тошнило.

Почти не помню, что случилось потом. Не было недостатка в проклятиях и, помнится, Ханно настоятельно советовал Маррику избавиться от забот и швырнуть меня за борт; но кто-то поднял мое тело и как-то ухитрился подбросить вверх, в ждавшие наверху руки. Потом кто-то наполовину отнес, наполовину стащил меня вниз и уронил на груду тряпья, служившую постелью. Поблизости стояло ведро. Воздух из отверстия в борту обдувал мое залитое потом лицо.

Кажется, наше плаванье продолжалось четыре дня. Погода была, конечно, штормовая, но, по крайней мере, ветер попутный, и мы шли очень быстро. Я все время оставался внизу, завернувшись в одеяла под отдушиной в борту, почти не в силах приподнять голову. Самый тяжелый приступ морской болезни в скором времени прошел, но я был почти не в силах шевелиться, и на счастье, никто не пытался заставить меня встать на ноги.

Однажды вниз ко мне спустился Маррик. Я помню это смутно, будто во сне. Он переступил через груду якорных цепей, направился к моей лежанке и остановился; его огромная фигура склонилась надо мной. Он всмотрелся в меня, затем покачал головой.

— Подумать только, я-то думал, нам повезло, когда мы забрали тебя с собой. Надо было бросить тебя за борт еще в лодке, это избавило бы нас от многих хлопот. Все равно, мне сдается, ты можешь рассказать не очень много нового?

Я не ответил.

Он странно хрюкнул, что прозвучало как смешок, и вышел. Обессиленный, я заснул.

Проснувшись же, обнаружил, что мой мокрый плащ, сандалии и туника исчезли, а сам я, раздетый догола и сухой, как в кокон, завернут в одеяло. У моей головы стоял кувшин воды с горлышком, заткнутым скрученным обрывком тряпки; рядом лежал ломоть ячменного хлеба.

Я не мог притронуться ни к тому, ни к другому, но смысл послания до меня дошел. Я уснул.

А потом наступил день, когда незадолго до сумерек мы подошли к Дикому Берегу и бросили якорь в спокойных водах Морбихана, который называют еще Малым Морем.