Вот так я впервые покинул Маридунум. В то время это казалось величайшим приключением в мире — выехать в свежести раннего утра, когда звезды еще на небе, влиться в сплоченную общительную группу мужчин, сопровождавших Камлаха и короля.

Поначалу большинство спутников были угрюмы и ехали в полудреме; мы почти не разговаривали, изо ртов шел холодный парок, копыта лошадей выбивали искры из мощеной сланцем дороги. Даже уздечки позванивали как-то холодно, и я окоченел настолько, что едва чувствовал поводья и не мог думать ни о чем, кроме того, чтобы не свалиться с возбужденного пони и не быть отосланным с позором домой раньше, чем успеет остаться позади первая миля.

Наша вылазка в Сегонтиум длилась восемнадцать дней. Тогда впервые увидел я короля Вортигерна, пробывшего в те годы Верховным королем Британии уже больше двадцати лет. Разумеется, я слышал о нем множество историй, похожих на правду — и в равной мере на сказку. Он был жесток, как и подобает человеку, захватившему трон с помощью убийства и удержавшего его ценой крови; но он был сильным королем — и как раз тогда, когда в его силе нуждались, и не только его вина, что стратегический замысел призвать себе на помощь наемников-саксов выскользнул из его руки, словно меч, соскользнувший при заточке, и разрезал ее до кости. Он платил, и снова платил, а потом дрался; и теперь ежегодно большую часть времени он дрался как волк, чтобы удержать рыщущие орды близ Саксонского Берега. Люди говорили о нем с уважением, как о яростном и кровожадном тиране, а о его саксонской королеве Ровене — с ненавистью, как о ведьме; но, хотя я с детства был вскормлен на байках кухонных рабов, я ждал случая повидать их скорее с любопытством, чем со страхом.

В любом случае, у меня не было причин бояться; я видел Верховного короля лишь издали. Снисходительность моего деда простиралась не далее разрешения ехать в его свите; после того внимания мне уделялось не больше — на самом деле много меньше — чем его пажам Маэлю и Дуаху. Мне было предоставлено самому заботиться о себе среди безымянной толпы мальчишек и слуг, и поскольку мой образ жизни вовсе не способствовал приобретению друзей среди сверстников, то я оказался практически в одиночестве. Впоследствии мне следовало бы благодарить судьбу за то, что те несколько раз, когда я оказывался в окружавшей двух королей толпе, Вортигерн не приметил меня, и ни мой дед, ни Камлах не вспомнили о моем существовании.

Мы провели неделю в Сегонтиуме, валлийское название которого Каэр-ин-ар-Вон, ибо находится он как раз напротив острова Мона, острова друидов. Как и Маридунум, город расположен на берегах устья реки Сейнт, близ ее впадения в море. Там прекрасная гавань, и приблизительно в полумиле от нее расположена на возвышенности крепость. Построили ее римляне для защиты гавани и города, но свыше ста лет она стояла покинутой, пока Вортигерн частично не восстановил ее. Немного ниже на склоне холма стояло еще одно, более современное укрепление, поставленное, я полагаю, Максеном, дедом убитого Констанция, для отражения ирландских набегов.

Места здесь были красивее и богаче, чем в Южном Уэльсе, но глазу моему они казались скорее отталкивающими, чем прекрасными.

Может быть, летом эти окрестности речного устья зеленеют травами и исполнены покоя, но когда я впервые увидел их той зимой, горные склоны за городом вздымались, как грозовые тучи, их серые склоны заросли оголенными, насквозь продутыми ветром лесами, вершины их серовато-синих гребней были укутаны в снежные капюшоны. Вдали и поодаль от них вздымалась огромная облачная вершина Моэль-и-Витфа, которую саксы называют теперь Сноудон или Снежная гора. Это самая высокая гора во всей Британии, на ней обитают боги.

Вортигерн расположился, пренебрегая призраками, в башне Максена. Его войско — в те времена он не ездил без сопровождения по крайней мере тысячи воинов — разместилось в крепости. Что до спутников моего деда, то люди благородные поселились с королем в башне, а свита, к которой принадлежал и я, была размещена в довольно хорошем, хотя и холодноватом, помещении у западных крепостных ворот. К нам относились с уважением: Вортигерн не только приходился дальним родичем моему деду, но, кажется, и в самом деле был вынужден, выражаясь словами Сердика, «считать головы».

Был он крупным, смуглым мужчиной с широким мясистым лицом и черными с проседью волосами; черные же, жесткие, как кабанья щетина, волосы росли у него на тыльной стороне ладоней и торчали из ноздрей.

Королевы с ним не было. Сердик шепнул мне, что Вортигерн не посмел привезти ее с собой в эти края, где саксов так мало жаловали.

Когда я парировал, что его самого-то жалуют лишь потому, что из сакса он сделался добрым валлийцем, он рассмеялся и дал мне оплеуху. Думаю, я поступал правильно, не напуская на себя королевское величие.

Распорядок наших дней был прост. Большую часть времени мы проводили на охоте, в сумерках возвращались к очагам, выпивке и сытной еде, а потом короли и их советники садились за переговоры, а свиты играли в кости, а также волочились за женщинами, ссорились и развлекались как могли.

До того я не бывал на охоте, такие развлечения чужды моей природе, кроме того, на охоте все мчались беспорядочной толпой, что мне вовсе не нравилось. И это было опасно: у подножия гор дичь водилась в изобилии, и время от времени начиналась дикая скачка, свернуть себе шею в этот момент было легче легкого; но я не видел иной возможности посмотреть эти места, кроме того, мне следовало понять, почему Галапас так настаивал на моем участии в этой поездке. Так что я каждый день отправлялся вместе со всеми. Несколько раз я падал, но отделывался лишь ушибами, и при этом мне удалось не привлечь ничьего внимания — ни доброго, ни злого. Не нашел я и того, что искал — ничего не видел и ничего не произошло, разве что ездить верхом я стал получше; соответственно улучшились и манеры Астера.

На восьмой день пребывания в Сегонтиуме мы отбыли домой, и сам Верховный король в сопровождении сотни воинов отправился проводить нас в дорогу.

Наш путь лежал вдоль заросшего лесом ущелья, в котором неслись воды быстрой и глубокой реки, и где лошадям приходилось идти поодиночке или попарно между скалами и потоком. Для такого большого отряда опасности не было, так что ехали мы беспечно, по ущелью разносилось цоканье копыт, звяканье уздечек и людской говор, да сверху изредка карканье — это со скал взмывали вороны, чтобы посмотреть на нас. Они не ждут, как говорят иные, шума битвы; мне доводилось видеть, как они миля за милей следуют за вооруженными отрядами в ожидании сражения и трупов.

Но в тот день нам ничего не грозило, и около полудня мы прибыли туда, где Верховный король должен был проститься с нами и отправиться назад. Это было у слияния двух рек, где ущелье выходило в долину пошире, с опасными на вид обледеневшими сланцевыми скалами по обе стороны и большой рекой, несущей на юг коричневые, набухшие от талого снега воды. Там, где реки сливались, находилась переправа и южнее нее проходила хорошая дорога — сухая и ровная, она вела по возвышенности к Томен-и-Муру.

Мы задержались чуть севернее брода. Короли свернули в сторону, в укрытую от ветров котловину, с трех сторон окруженную заросшими склонами. Обнаженные кусты ольховника и заросли камыша свидетельствовали о том, что летом здесь бывает топко, в тот же декабрьский день грунт наделаю промерз, хотя место это было укрыто от ветра и заметно пригревало солнце. Порешили остановиться там, чтобы поесть и отдохнуть. Короли, беседуя, устроились отдельно, с ними и их приближенные. Среди последних я заметил Диниаса. Оказавшись, как обычно, поодаль от приближенных, от воинов и даже от слуг, я поручил Астера Сердику и направился в сторону, взбираясь по лесистому склону к замеченной мной поросшей деревьями лощине, где мог побыть один и не привлекать внимания остальных. Уселся, опершись спиной на нагретую солнцем скалу, по другую сторону которой слышались приглушенные звуки — звон уздечек пасущихся лошадей, людской говор, временами грубый хохот, затем поочередно молчание и гул голосов, из чего я понял, что дожидаясь, пока короли распрощаются, свиты коротают время за игрой в кости. Надо мной в холодном воздухе кружил коршун, в лучах солнца крылья его отливали бронзой. Я вспомнил о Галапасе, о сиянии бронзового зеркала и спросил себя, зачем же я все-таки поехал.

Вдруг за спиной зазвучал голос Вортигерна:

— Сюда. Можешь сказать мне, что думаешь.

Пораженный, я обернулся, и лишь тут сообразил, что и он, и тот, к кому он обращался, находятся по ту сторону скрывавшей меня скалы.

— Мне говорили, пять миль в любом направлении…

Голос Верховного короля затих — наверно, он повернулся в другую сторону. До меня донеслись шаги по замерзшей земле, хруст опавших листьев и скрежет о камень подбитых гвоздями сапог. Погруженные в беседу, между деревьев шли Вортигерн и мой дед.

Помню, как я колебался. О чем таком они могут говорить, что не обсуждалось наедине в башне Максена? Не верилось, что Галапас направил меня на их встречу просто шпионить. Тогда зачем же? Не бог ли, на чью тропу я встал, привел меня сюда, привел одного, сегодня и именно ради этого? Я нехотя повернулся, чтобы последовать за ними.

Стоило мне сделать шаг в их направлении, как чья-то рука довольно бесцеремонно схватила меня за плечо.

— И куда же ты собрался? — шепотом осведомился Сердик.

Резким движением я стряхнул его руку.

— Проклятье, Сердик, ты меня чуть до смерти не напугал. Что за дело тебе, куда я собрался?

— Я здесь затем, чтобы приглядывать за тобой, помнишь?

— Ты здесь потому, что я взял тебя с собой. И сейчас никто уже не велит тебе приглядывать за мной. Или все-таки велят? — Я резко глянул на него. — Ты и раньше следил за мной?

Он осклабился.

— Сказать по правде, и в голове такого не было. А что, стоило?

Я, однако, допытывался:

— Тебе кто-нибудь поручил следить за мной сегодня?

— Нет. Но разве ты не понял, кто туда пошел? Это Вортигерн и твой дед. Если уж ты замыслил прогуляться следом за ними, то на твоем месте я бы еще раз хорошенько подумал.

— Вовсе я не за ними, — солгал я, — просто хотел осмотреться.

— Тогда лучше выбери для этого какое-нибудь другое место. Они специально приказали всем ждать внизу. Я пришел узнать, слышал ли ты это, вот и все. Они были очень серьезны, когда отдавали этот приказ.

Я снова уселся.

— Хорошо, ты узнал. А теперь, пожалуйста, оставь меня. Можешь прийти и сказать, когда нужно будет уезжать.

— Ага, стоит мне повернуться, только тебя и видели.

Я ощутил, как кровь прилила к щекам.

— Сердик, я велел тебе идти.

Он стоял на своем:

— Слушай, я тебя знаю, и знаю, что значит этот твой вид. Что бы ни было у тебя на уме, но когда ты вот эдак смотришь, кое-кого ждут неприятности, и обычно именно тебя. Что ж делать?

Я яростно выдохнул:

— На этот раз они ждут тебя — если не сделаешь, как я сказал.

— Не обрушивайся на меня с высоты своего королевского величия, — сказал он. — Я лишь пытаюсь спасти тебя от порки.

— Знаю. Прости. Я… У меня была одна мысль.

— Ты можешь открыть ее мне, верно? Я ведь вижу, что-то гложет тебя изнутри все эти последние дни. В чем тут дело?

— Я и сам не знаю, — признался я. — В этом ты мне не помощник. Забудь. Слушай, а короли не сказали, куда направляются? Что они, не могли наговориться досыта в Сегонтиуме или по дороге сюда?

— Они пошли на вершину этого утеса. Там, наверху, где кончается вон та гряда, есть место, откуда хорошо видно вверх и вниз по ущелью, и во все стороны. Там, говорят, раньше башня была. Ее называли Динас Бренин.

— То есть Королевская Крепость? А башня большая?

— Ничего там сейчас нет — кроме груды камней. Зачем спросил?

— Я… Просто так. Интересно, когда поедем домой?

— Говорят, не раньше, чем через час. Слушай, а почему бы тебе не спуститься вниз — я бы разок срезал тебя в кости?

Я широко улыбнулся.

— И на том спасибо. Я, значит, тебя и от игры оторвал? Извини.

— Не стоит извинений. Я все равно проигрывал. Ладно, я оставлю тебя одного, ты ведь не станешь думать о всяких глупостях, правда? Не нужно попадаться на глаза. Помнишь, что я говорил о вяхире?

И в этот самый миг мимо стрелой пронесся вяхирь; от хлопанья со свистом рассекавших морозный воздух крыльев пахнуло холодом.

Следом, чуть выше, готовый к удару, за вяхирем мчался кречет — мерлин.

Долетев до склона горы, голубь принял чуть вверх, держась вплотную к поверхности, как чайка, прижимающаяся к вздымающейся волне, и направляя свой стремительный полет к зарослям у края лощины. Он шел не выше фута над землей, и для сокола бить его было опасно, но тот, видно, был смертельно голоден, ибо едва они достигли края зарослей, кречет нанес удар.

Пронзительный крик вяхиря, яростное «куик-ик-ик» кречета, дрожь потревоженных ветвей — и все стихло. Медленно, как снежинки, оседали несколько перышек.

Я бегом бросился вверх по склону.

— Он схватил его!

Было ясно, что случилось — обе птицы сцепились в воздухе, влетели в заросли и ударились о землю. Судя по наступившей тишине, возможно обе они так и лежали там оглушенные.

Заросли представляли собой плотно сплетенный ветвями кустарник, покрывавший один из склонов лощины. Раздвигая ветки, я с трудом протискивался вперед. Путь мне указывали выпавшие перья. Наконец я нашел их. Голубь был мертв, он лежал с распростертыми крыльями грудкой вниз — так, как летел и как ударился о камни; на радужном оперении его шейки алело пятнышко крови. На вяхире лежал сокол.

Острые, как сталь, когти глубоко вонзились в спину добычи, безжалостный клюв от удара наполовину вошел в тельце голубя. Сокол был еще жив. Когда я склонился над ними, крылья его затрепетали, а синеватые веки опустились, явив темные зрачки горящих яростью глаз.

Задыхаясь, протиснулся и встал у моего плеча Сердик.

— Не трогай его. Руки раздерет. Дай мне.

Я выпрямился.

— Хватит разговоров об этом твоем вяхире, Сердик. Пора уже забыть о нем, верно? Нет, оставь их. Они еще будут здесь, когда мы вернемся.

— Вернемся? Откуда?

Я молча указал рукой на нечто, возникшее перед нами именно там, куда направляли полет птицы. Черный квадратный проем — будто дверь в крутом склоне позади зарослей; вход, скрытый от случайного глаза, видимый лишь только когда кто-то зачем-либо проломится сквозь сплетенные ветви.

— Ну и что? — спросил Сердик. — На вид, так это вход в старую шахту.

— Да. Чтобы посмотреть на нее я и ехал сюда. Зажги факел и пойдем. — Он начал было возражать, но я оборвал его: — Можешь не ходить, как угодно. Но дай мне факел. И побыстрее, времени осталось немного.

Я начал пробираться ко входу; слышно было, как за спиной Сердик, все еще ворча, начал пригоршнями ломать прутья посуше, чтобы соорудить факел.

Сразу за входом деревянные подпорки сгнили, и путь преграждала груда осыпавшейся земли и опавших камней, но за ней пол шахты был достаточно ровным и вел почти без наклона прямо к сердцу горы. Я мог идти, почти не сгибаясь, а Сердик, при его невысоком росте, пригибался лишь слегка. Яркое трепетание пламени наспех сделанного факела бросало нам под ноги наши же искаженные тени. В этом свете на полу виднелись желоба, по которым грузы вытаскивали отсюда к свету, а на стенах — следы кирок и рубил, которыми высекали в скалах тоннель.

— Куда тебя несет? — Голос Сердика за спиной звенел от напряжения. — Слушай, давай вернемся. В таких местах опасно. Кровля может обрушиться.

— Не обрушится. Смотри, чтобы факел не погас, — бросил я, и мы пошли дальше.

Туннель отклонялся вправо и постепенно начал опускаться. Под землей полностью теряется чувство направления; здесь нет и того дуновения ветерка, которое позволяет не сбиваться с пути даже в самую темную ночь, но я полагал, что мы кругами приближаемся к сердцу горы, на которой стояла когда-то та старая королевская башня. Время от времени вправо и влево отходили другие тоннели, но опасности заблудиться не было: мы шли по главной галерее, и скала казалась здесь достаточно прочной. Местами с крыши или со стен что-то обваливалось, а однажды пришлось даже остановиться перед грудой обломков, почти загородившей путь, но я перебрался через нее, а дальше тоннель был чист.

Перед этой грудой Сердик остановился. Он просунул факел и вгляделся во мрак впереди.

— Эй, слушай, Мерлин, ради всего святого, давай вернемся. Это уж слишком. В таких местах опасно, говорю тебе, а мы забираемся все ниже, в самую утробу этой горы. Лишь богам ведомо, что нас там ждет. Пойдем назад, парень.

— Не трусь, Сердик, ты вполне можешь пролезть. Пробирайся. Быстрее.

— Ни за что. Если сейчас же не вылезешь, клянусь, я пойду назад и расскажу все королю.

— Послушай, — ответил я, — это важно — сходить туда. Не спрашивай, почему. Но клянусь тебе, никакой опасности нет. Если боишься, то дай мне факел и иди назад.

— Ты ведь знаешь, что я не могу так поступить.

— Да, знаю. Ты не посмеешь вернуться и все ему рассказать, не так ли? Оставь ты меня здесь и случись со мной худо, что, по-твоему, ждет тебя?

— Правильно говорят, что ты дьявольское отродье, — сказал Сердик.

Я расхохотался.

— Когда вернемся наверх, можешь говорить все, что хочешь, Сердик, но сейчас, пожалуйста, поторопись. Тебе ничто не угрожает, уверяю тебя. В воздухе сегодня не носится зло, и ты сам видел, как мерлин указал нам дверь.

Он, разумеется, пошел. Бедный Сердик, ему не оставалось ничего иного. Но когда он, высоко подняв факел, встал рядом со мной, я заметил, что он поглядывает на меня искоса, а левой рукой делает знак от злых чар.

— Давай только побыстрее, — сказал он, — вот и все.

Еще два десятка шагов, поворот, и тоннель вывел нас в пещеру.

Я дал знак поднять факел — и потерял дар речи. Это огромная полость точно в сердце горы, эта тьма, едва затронутая сиянием факела, это мертвое спокойствие воздуха, когда слышишь и чувствуешь биение крови в жилах — конечно, это было то самое место. Я узнавал каждую отметину на скале, узнавал саму эту покрытую следами и трещинами от рубил, а затем взломанную напором воды поверхность. Тут был и терявшийся во тьме свод, а в углу, где стояла помпа, виднелась груда проржавевшего металла.

А вот и сырой блеск на поверхности стены, но уже не полоска, а целый занавес сияющей влаги. Там, где были лужи и потеки воды под навесом, теперь широкое, тихое озеро. Не менее трети зала ушло под воду.

Воздух здесь пах как-то странно, дыханием вод и живой скалой.

Откуда-то сверху капало, и каждый удар капели порождал звук, чистый, как теньканье маленького молоточка по металлу. Взяв из рук Сердика теплящийся еще пучок прутьев, я подошел к краю воды. Поднял огонь как можно выше над водой и посмотрел вниз. Ничего не увидел. Огонь отражался от глади вод, как от полированного металла. Я ждал. Свет струился, мерцал и тонул во тьме. Вода не отражала ничего, кроме меня самого; отражение напоминало призрак в зеркале Галапаса.

Я вернул факел Сердику. Тот не сказал ни слова. Все это время он глядел на меня испуганно и как-то искоса.

Я тронул его за руку.

— Теперь можно возвращаться. В любом случае, факел уже почти погас. Пойдем.

Всю дорогу — по извилистой галерее, мимо груд земли и обломков, через выход в морозный полдень — мы хранили молчание.

Небо было голубовато-бледным. На его фоне зимние деревья стояли хрупкие и тихие; как кости, белели березы. Донесся снизу и зазвучал в застывшем звенящим металлом воздухе настойчивый призыв рога.

— Они отправляются.

Сердик ткнул факел в замерзшую землю — загасить. Я начал пробираться сквозь заросли вниз. Голубь все еще лежал там — холодный и уже окоченевший. Кречет тоже был здесь, он отполз от тела своей добычи и уселся рядом с ней на камень, сгорбившийся и неподвижный; он не шевельнулся даже при моем приближении. Я подобрал вяхиря и бросил Сердику.

— Сунь его в седельную сумку. Мне ведь не нужно просить тебя не болтать обо всем этом, правда?

— Да уж не нужно. Что ты делаешь?

— Он не может двигаться. Если мы оставим его здесь, через час он замерзнет и умрет. Я возьму его.

— Осторожнее! Это ведь взрослый сокол.

— Он не тронет меня.

Я подобрал мерлина; спасаясь от стужи, он распушил перья и показался мне на ощупь мягким, как совенок. Я натянул кожаный рукав куртки на левое запястье пониже, и сокол, изо всех сил вонзив когти, уцепился за него. Глаза его были теперь полностью открыты, и дикие темные зрачки неотрывно следили за мной.

Однако сидел он спокойно, сложив крылья. Слышно было, как бормочет себе что-то под нос Сердик, нагнувшись там, где я устраивался поесть и собирая мои вещи. Затем он добавил нечто, прежде не слыханное мной:

— Идем, молодой хозяин.

Когда я влился в хвост свиты моего деда, и мы отправились дальше, в Маридунум, сокол покорно остался сидеть у меня на запястье.