— Мне… сказали, что на перевале, ведущем из Менчей в Дарр, собирается армия.

Я сцепила пальцы и долго смотрела на них. Во мне все кричало, кричало в голос, но я не давала этому крику выплеснуться. Симина все продумала. Если я не выберу ее, она — без сомнения — оставила для Гемида исчерпывающие инструкции. Никого не щадить. Гемид, конечно, мог напасть и начать убивать направо и налево и после освобождения Энефадэ, но я рассчитывала на то, что людям во время очередной Войны богов быстро станет не до битв. Сиэй пообещал, что в начавшейся мясорубке Дарр не пострадает. Но я не очень-то доверяла этому обещанию. И все же это лучше, чем ничего.

Я в сотый раз подумала — а не пойти ли за помощью к Реладу. И в сотый раз отвергла эту мысль. Люди Симины уже выступили, она приставила нож к горлу Дарра. Если я во время церемонии изберу Релада — сумеет ли он вмешаться до того, как этот нож нанесет смертельную рану? Нет, я не доверю будущее своего народа человеку, которого даже уважать не могу.

Только боги способны мне помочь.

— Релад не выходит из своих комнат, — проговорил Теврил — видно, думал о том же, что и я. — Никого не принимает, не впускает. Даже слуг не впускает. Один Отец Небесный знает, что он там ест — или пьет. Чистокровные заключают пари на то, что он перед балом покончит жизнь самоубийством.

— Ну да, на что же еще тут можно биться об заклад, все остальное и так предельно ясно…

Теврил покосился на меня — похоже, решал, стоит ли рассказывать дальше.

— Еще ставят на то, что ты покончишь с собой.

Я расхохоталась, ветер ударил в лицо.

— И что же? Много ставят? Как думаешь, мне позволят сделать ставку?

Теврил повернулся и очень внимательно посмотрел на меня.

— Йейнэ… Если ты… — Тут он замолк и отвернулся.

Голос его прервался, и он не смог выговорить то, что хотел.

Я взяла его за руку и держала, пока он стоял с опущенной головой и пытался взять себя в руки. Он возглавлял здешних слуг. Он их защищал. Он не мог позволить себе растечься слезами, потому что почувствовал бы себя слабаком. Мужчины так щепетильны в таких вопросах…

А потом он сделал глубокий вдох. И высоким ломким голосом произнес:

— Желаешь ли ты, чтобы я сопроводил тебя на завтрашний бал?

Когда то же самое сказал Вирейн, я не ощутила ничего, кроме ненависти. А Теврила полюбила еще больше.

— Нет, Теврил, спасибо. Мне не нужен сопровождающий.

— Возможно, тебе будет полегче. Все-таки когда рядом друг…

— Возможно. Но я не хочу просить моих друзей о такой услуге.

— Ты не должна просить. Это я тебе предлагаю…

Я положила голову ему на плечо:

— Теврил, не беспокойся. Со мной все будет хорошо.

Он долго смотрел на меня, потом медленно-медленно покачал головой:

— Хорошо, говоришь? Ах, Йейнэ… Мне тебя будет не хватать.

— Ты должен уехать отсюда, Теврил. Найти женщину, которая бы о тебе заботилась и одевала в золото и шелка.

Теврил вытаращился на меня — а потом расхохотался. На этот раз от сердца и искренне:

— Женщину? Уж не даррскую ли?

— Ты что, с ума сошел? Ни в коем случае! Ты же видел, какие мы! Найди кенийку. Может, эти маленькие симпатичные пятнышки на тебе размножатся по-настоящему!

— Симпатичные пятнышки? Да как ты можешь называть мои великолепные веснушки пятнышками, о дочь варварского народа!

— Веснушки так веснушки.

Я подняла его ладонь, поцеловала и отпустила.

— Прощай, друг.

Он все еще смеялся. А я повернулась и вышла с балкона.

*

Но?.. Что — но?

Но мне хотелось сделать кое-что еще.

*

Поговорив с Теврилом, я поняла, что нужно предпринять. И отправилась на поиски Вирейна.

После разговора с Нахадотом я никак не могла решить — поговорить с негодяем начистоту или нет. Потому что теперь-то я полагала, что именно Вирейн, а не Декарта, убил мою мать. Но я пока не понимала, зачем он это сделал. Если любил, зачем убивать? И почему именно сейчас, через двадцать лет после того, как она разбила ему сердце? Я хотела знать ответы на эти вопросы. Во всяком случае, часть меня точно желала этого.

А вот другая часть меня совершенно не интересовалась причинами его действий. Эта часть меня жаждала крови, и я знала — стоит прислушаться к этому голосу, и я наделаю кучу глупостей. Крови прольется достаточно — и очень скоро. Потому что очень скоро я сполна отомщу Арамери, развязав жуткую и страшную Войну богов — вторую по счету. Арамери захлебнутся в крови — чего мне еще надо? Но дело в том, что я-то этого не увижу. А мы, смертные, очень себялюбивые существа.

Поэтому я пошла искать Вирейна.

Он не откликнулся на стук. Я стояла перед дверью в его лабораторию и мучительно размышляла, что теперь делать. Входить? Не входить? Но тут из комнаты донесся приглушенный, тихий звук.

В Небе на дверях нет запоров. Чистокровных и так никто не побеспокоит — слишком высокий у них ранг и слишком серьезны политические последствия такого поступка. Так что только те, кому не грозит немедленное возмездие, осмеливаются нарушать покой чистокровного Арамери. Поскольку мне предстояло умереть менее чем через день, возмездия я не опасалась — кто меня тронет? Поэтому я чуть-чуть приоткрыла дверь и заглянула.

Сначала я даже не увидела Вирейна. Вот высокий стол, за которым мне рисовали сигилу. Пустой. Остальные столы тоже пусты — как странно. И животных в клетках нет — ни одного. А вот это совсем странно. И только потом я разглядела Вирейна — он стоял неподвижно, его белые одежды и белые волосы сливались с безжизненным, белоснежным пространством опустошенной лаборатории.

Он стоял рядом с большим хрустальным шаром у дальней стены комнаты. Поначалу я решила, что он склонился над ним, чтобы разглядеть нечто в его прозрачных глубинах. Наверное, именно так он за мной шпионил, когда я кратко и бесполезно пообщалась с представителями вверенных мне стран. Но потом я заметила, что он сгорбился, одна рука лежит на полированной поверхности шара, голова безвольно опущена, а другую руку я не могу разглядеть — мешают свесившиеся на лицо волосы. Но тут то ли угловатость движений, то ли еще что немедленно всколыхнули мою память. Он всхлипнул, и все стало разом понятно: наедине с собой в собственной лаборатории, накануне очередного триумфа своего бога, Вирейн плакал.

Мой гнев угас. Плохо, конечно. И недостойно мужественной даррской женщины. Я понятия не имела, почему он плачет. Возможно, мера злодейств переполнилась и остатки его совести вдруг решили взбунтоваться. А может, он споткнулся и палец на ноге ушиб. Но я стояла и смотрела, как он плачет, — плачет, как не стал плакать Теврил, Теврил ведь сдержался, — так вот, я стояла и думала: он оплакивает мать? Вдруг хотя бы одна из этих слезинок предназначена ей? А ведь мало кто оплакал ее уход. Разве что я.

И я закрыла дверь и ушла.

*

Дура я.

Да. Даже тогда ты не желала знать правду.

А я ее знаю?

Сейчас — да. Тогда — не знала.

Почему…

Ты умираешь. Твоя душа разделилась. И беспокоит тебя совсем другое воспоминание.

Чего ты хочешь, спросил меня Ночной хозяин.

*

Симина обнаружилась в своих покоях — примеряла бальное платье. Белое — неудачный для нее цвет, кстати. Бледная кожа, белоснежная ткань — никакого контраста. И в результате она выглядела поблекшей и увядшей. Но в целом платье было очень красивым. Его сшили из какой-то блестящей ткани, а по лифу и в складках юбки пустили россыпи мелких бриллиантов. Они посверкивали, когда она поворачивалась туда и сюда по просьбе портных, стоявших перед возвышением.

Я терпеливо дождалась, пока она закончит отдавать им распоряжения. У дальней стены на подоконнике сидел человеческий двойник Нахадота и отрешенно созерцал садящееся солнце. Если он и услышал, как я вошла, то не подал виду.

— Должна признаться, ты пробудила мое любопытство, — пропела Симина, соизволив наконец ко мне повернуться.

Я почувствовала виноватое — правда, краткое — удовольствие, разглядев здоровенный синяк у нее на скуле. Неужели не могли волшебством свести? Какая жалость.

— Что привело тебя в мои апартаменты? Неужели ты решила умолять пощадить твоих варваров?

Я покачала головой:

— Это было бы бессмысленной тратой времени.

Она улыбнулась — почти ласково.

— Да, это правда. Итак. Чего ты хочешь?

— Ты мне сделала одно предложение. И теперь я хочу им воспользоваться, — проговорила я. — Надеюсь, уговор остался в силе?

И снова судьба вознаградила меня — Симина, судя по выражению лица, вообще не поняла, о чем речь.

— Что за уговор? Разве я тебе что-то предлагала, дражайшая кузина?

Я кивнула в сторону неподвижной фигуры на подоконнике. Теперь я могла разглядеть, что на нем есть одежда. Обычная черная рубашка и такие же штаны. И — для разнообразия — железный ошейник. Никаких серебряных выкрутасов. Что ж, так даже лучше. Его наготу я находила абсолютно безвкусной.

— Ты сказала, что я могу как-нибудь воспользоваться услугами твоего… домашнего питомца.

Наха за спиной Симины развернулся и уставился на меня. Карие глаза раскрылись во всю немалую ширину. Симина тоже вытаращилась, кстати. А потом расхохоталась.

— Ах вот оно что! — И она подбоченилась — портные заметались в полном отчаянии. — Ну что ж, кузина, не скрою — замечательный выбор. С ним гораздо приятнее, чем с Теврилом. Но — прости за столь личный вопрос — ты… такая… маленькая и… слабенькая. А Наха — о-о-о-о… он так… силен… Ты — уверена?

Я не обратила ровно никакого внимания на изливающийся на меня поток оскорблений.

— Да, уверена.

Симина покачала головой — она была заинтригована.

— Как скажешь, милая. Так или иначе, сейчас я в нем не нуждаюсь. Он сегодня слишком слаб. Возможно, как раз в кондиции для тебя, хотя…

Она задумалась и посмотрела в окно. Видно, прикидывала, сколько осталось до заката.

— Ты, конечно, знаешь, как опасен закат.

— О да, — улыбнулась я.

Она нахмурилась — но лишь на мгновение. Я бестрепетно продолжила:

— Я не хочу умереть раньше, чем положено.

Некоторое время она подозрительно таращилась на меня. У меня внутри все свилось в тугой узел. А потом она… просто пожала плечами.

— Иди с ней, — приказала она, и Нахадот встал.

— Сколько я должен с ней пробыть? — бесстрастным голосом поинтересовался он.

— Оставайся с ней до самой смерти! — И Симина распахнула руки в подобии великодушного объятия. — Разве могу я отказать в последней просьбе? Но пока будешь ею заниматься, Наха, смотри — не изнуряй ее слишком сильно. Она должна держаться на ногах и быть в здравом уме. Послезавтра утром она нам понадобится в целом виде.

Железная цепь тянулась от ошейника к ближайшей стене. Симина отдала приказ, и она отпала от кольца. Наха подобрал болтающийся конец, а потом повернулся ко мне с непроницаемым видом.

Я вежливо склонила голову, благодаря Симину. Она не обратила на меня внимания — портной уколол ее булавкой, и она взвизгнула от ярости. Я вышла из комнаты, не оглядываясь. Сейчас Нахадот пойдет за мной или чуть позже, мне все равно.

*

Если бы я была свободной, чего бы я пожелала?

Мира и спокойствия для Дарра.

Понять, за что и ради чего умерла мать.

Чтобы в мире все изменилось к лучшему.

А для себя…

Да. Теперь я понимаю. Я тоже выбрала того, кто будет определять мой облик.

*

— Она права, — подал голос Наха, когда мы оказались у меня в комнатах. — От меня сейчас мало проку.

Он произнес эти слова равнодушным голосом. Но я почувствовала в них горечь.

— Ну и прекрасно, — отозвалась я. — Не очень-то и хотелось.

Я отошла и встала перед окном.

За спиной долгое время молчали. Потом он подошел поближе.

— Что-то изменилось. Ты стала другой.

Свет падал так, что стекло бликовало, и я не могла разглядеть его отражения — но уверена, он смотрел настороженно.

— Со времени нашей последней встречи слишком много всего произошло.

Он положил руку мне на плечо. Я не сбросила ладонь, и он прихватил второе, а потом осторожно развернул меня лицом к себе. Я не сопротивлялась. Он долго смотрел мне в глаза, старался там что-то вычитать. Возможно, хотел запугать меня — не знаю.

Потому что вид у него был… м-гм… отнюдь не пугающий. Глаза запали, от них протянулись глубокие морщины. Да и сами они выглядели воспаленными, красными. Обычные человеческие глаза. Держался он тоже странно — как-то ссутулено. И я слишком поздно поняла — да он же еле на ногах стоит. Пытали Нахадота, но для смертного воплощения это бесследно не прошло.

Наверное, на лице у меня отразилась жалость, потому что он зло наморщился и выпрямился:

— Зачем ты меня сюда привела?

— Сядь, — сказала я, указав на кровать.

Я попыталась отвернуться обратно к окну, но он крепко вцепился мне в плечи. Если бы не слабость, он бы сделал мне больно. Я теперь это хорошо понимала. Он был рабом. Рабом, предназначенным для плотских утех. Он даже собственным телом не мог распоряжаться по своему усмотрению. И лишь в постели он мог хоть как-то отыграться на хозяевах. Не очень много возможностей для мести.

— Ты ждешь его? — спросил он. — Ждешь ведь, правда?

Он произнес это «его» так, что стало понятно: «его» он терпеть не может.

Я одну за другой отцепила его руки от себя. И бестрепетно оттолкнула.

— Сядь. Немедленно.

Это «немедленно» заставило его сделать шаг назад. Попятиться к кровати и сесть на нее. Все это он проделал, не сводя с меня ненавидящего взгляда. Я снова отвернулась, и его ненависть бессильно разбилась о мою спину. Она накатывала волнами, как мутная вода.

— Да, — наконец ответила я. — Я жду его.

За спиной воцарилось потрясенное молчание.

— Ты влюбилась в него. Раньше ты его не любила. А теперь любишь. Скажи честно — ведь любишь?

*

Я обдумала вопрос.