– Хорошо, – только и сказал он в ответ, когда я поведал ему о своем переезде обратно в Небо, и что Арамери из итемпанов в одночасье заделались йейнианцами, и, наконец, о том, что вскорости где-то будет возведен новый дворец.

– Хорошо? И это все, что ты имеешь сказать?

– Да.

Я, не сходя с места, придумал с полдюжины гадостей и оскорблений, которые он, по идее, должен был вывалить мне вместо этого спокойного «да», и нахмурился. С ним определенно что-то было не так. Но не мог же я напрямую спросить, что случилось. Он бы только посмеялся над такой попыткой заботы.

Поэтому я прибег к иной тактике.

– Между прочим, они все от тебя, – сообщил я. – Шахар и Декарта. Твои внуки. Вернее, правнуки.

Это наконец-то привлекло его внимание. Он поднял на меня взгляд и нахмурился:

– Что?..

Я пожал плечами:

– Я так понимаю, прежде чем покинуть Небо, ты переспал с женой Теврила Арамери.

– Прежде чем покинуть Небо, я переспал с половиной тамошних обитательниц. При чем тут это?

Я уставился на него:

– Да ты и вправду не знал!

А я-то думал, все было частью какого-то далеко идущего плана. Нахмурившись, я упер руки в бедра.

– Кстати, за каким хреном ты вообще съехал из Неба? Последний раз, когда я тебя там видел, ты был на пороге принятия в Главную Семью и уверенно продвигался к избранию следующим главой. Проходит несчастная сотня лет, и ты заведуешь домом со шлюхами в самой убогой части города! Как так?

Он прищурился:

– Устал я от всего этого…

– Устал? От чего именно?

– Да от всего.

Ахад смотрел прочь, в сторону городского центра и чудовищно огромного, отовсюду видимого ствола Мирового Древа: косые лучи предвечернего солнца окутывали его зеленовато-коричневой тенью. В первой развилке гигантского ствола поблескивало перламутрово-белое пятнышко: Небо.

– Я устал от Арамери, – пояснил Ахад и снова уставился на цветок.

Тот был вполне обычным одуванчиком, одним из немногих цветов, выживающих в постоянных сумерках Тени. Похоже, он рос между камнями дорожки, что тянулась к заднему крыльцу дома. Я мог лишь гадать, чем скромный одуванчик привлек внимание Ахада.

– Чтобы упрочить свое главенство, Теврил женился на чистокровной, – продолжил Ахад. – Она доводилась ему троюродной кузиной со стороны отца или какой-то другой седьмой водой на киселе. Жена ни в грош его не ставила, и чувство было взаимным. Я совратил ее ради боковой ветви семьи, проживавшей за пределами Неба: они хотели, чтобы Теврил прогнал неверную жену и посватался к одной из их дочерей. Ну а мне нужны были деньги, чтобы с выгодой их вложить. Я взял предложенную ими плату и устроил так, чтобы Теврил непременно узнал об измене. Так вот, он даже не расстроился.

Ахад скривил губы.

Я медленно кивнул. Меня в этой истории удивило лишь то, как много времени ему понадобилось, чтобы понять.

– Примерно то же, что ты делал, пока мы были рабами.

Взгляд Ахада стал пристальным и опасным.

– Только с той разницей, что это был мой выбор. А это все в корне меняет.

– Да неужели? – Я прислонился к одной из колонн крыльца и сложил на груди руки. – В обоих случаях тебя использовали. Не вижу особой разницы.

Он промолчал. Это молчание, как и то, что в дальнейшем он оставил Небо, само по себе являлось ответом. Я вздохнул.

– Когда ты съезжал, жена Теврила, наверное, была беременна, – сказал я и пометил себе: по возвращении во дворец уточнить, что и когда происходило. Но реальной надобности в том не было. Дека был живым свидетельством его связи.

– У меня не может быть детей, – устало проговорил Ахад, и чувствовалось, что он не впервые повторял эти слова. Неужели так много женщин желало зачать от его горького и бессердечного семени? Невероятно!

– Раньше не могло. Пока у нас не было богини жизни и смерти, а ты представлял собой просто часть Нахи, его бледное дневное отражение. Потом появилась Йейнэ и наделила тебя целостностью. И вручила тебе дар, утраченный богами в момент смерти Энефы. Мы все вернули его себе, когда Йейнэ заняла место Энефы.

«Все, кроме меня», – мог бы я добавить, но не стал. Это ему и так известно.

Некоторое время Ахад в хмурой задумчивости созерцал висевший в пальцах цветок.

– Ребенок… – Он хмыкнул. – Ну и дела.

– Говорят, это был сын.

– Сын. – Мне показалось или в его голосе действительно прозвучало сожаление? Или некий оттенок безразличия, принятый мною за сожаление? – Пришел неведомым, а теперь его уже нет…

– Он был демоном, дурень ты этакий. И очень возможно, что Ремат, Шахар и Декарта – такие же демоны.

Сказав это, я задумался: насколько далеки от божественного первопредка должны быть его смертные потомки, чтобы их кровь перестала быть смертоносной? Шахар и Декарта были богами на одну восьмую, и их кровь меня не убила. Всего несколько поколений – и такая разница? Да неужели? Если это правда, значит мы сильно преувеличивали опасность, исходившую от демонов. С другой стороны, ни у одного бога еще не хватило глупости взять образец крови вероятного демона и испытать ее на себе.

Ахад снова хмыкнул. Теперь его негромкий смешок был отчетливо злодейским.

– Ну и превращение, – сказал он. – Из поработителей богов – в их убийц. Арамери воистину не устают удивлять.

Я уставился на него:

– Мне тебя никогда не понять…

– Это точно, – вздохнул Ахад. – Ладно, извещай меня обо всем, что будет происходить. И начни уже использовать эту хренову сферу для сообщений, что я тебе дал! Хватит играться! Или что ты там с ней делаешь?

По его меркам это было очень дружественное поведение. Мне, в свою очередь, надоело смотреть на его бессмысленную возню с одуванчиком, и я дал выход любопытству, поинтересовавшись:

– У тебя все в порядке?

– Нет. Но говорить об этом я не расположен.

В обычный день я бы просто ушел, оставив его наедине с невеселыми думами. Но сейчас ему сопутствовало нечто особенное – некая тяжесть, которой дышал его облик, странный вкус, носившийся в воздухе, – и все это заинтриговало меня. Он не обращал на меня внимания, и я притронулся к нему. Ну а он настолько погрузился в свои мысли, что позволил мне это.

Меня чем-то овеяло. Словно огнем, только не причиняющим боли. Дыхание мира пронеслось сквозь нас, учащаясь, и…

Тут Ахад вновь заметил меня и зло сбросил мою руку. Я улыбнулся в ответ и спросил:

– Так ты обнаружил свою природу?

Его рассерженный взгляд исчез под насупленными бровями, с лица пропало всякое выражение, и я не мог сказать, растерялся он или просто был раздражен. Была ли моя догадка правильной, или он сам не понимал, что чувствует? А может, сразу и то и другое?

Тут я подумал кое о чем еще. А подумав, приоткрыл рот и втянул его запах, напрягая все иссякшие чувства, чтобы разобраться в смешении знакомых эфиров. Особенно тех, что имели отношение к цветочку… Ага, вот оно! Теперь я был уверен.

– Тебя навещала Ликуя, – задумчиво произнес я.

Запахи не лгут: одуванчик побывал у нее в волосах. Но я вычислил гораздо больше: запахи рассказали еще и о том, что они с Ахадом недавно занимались любовью. Может, это и стало причиной его угрюмой задумчивости? Меня подмывало хорошенько подразнить его на эту тему, но я мудро воздержался. У него, кажется, и так руки чесались.

– Ты вроде куда-то спешил, – процедил он ледяным тоном. Его глаза потемнели, воздух кругом так и дрожал, излучая откровенное предупреждение.

– Обратно в Небо, пожалуйста, – сказал я.

И едва ли не прежде, чем я договорил, Ахад швырнул меня сквозь ткань бытия. Я вылетел из реальности, хихикая на лету и отлично понимая, что Ахад услышит мой смех и это окончательно выведет его из себя. Ну что ж, он на мне отыгрался. Я возник в десяти футах над день-каменным полом в одном из отдаленнейших уголков нижней части дворца. Падение кончилось переломом запястья. Пришлось полчаса идти к дворцовым писцам, чтобы те наложили целительные письмена.

Пока меня лечили, я расспросил писцов, как идут дела с расследованием нападения. Они односложно отвечали, что особого продвижения не наблюдается. (Они не забыли, что это я грохнул их предыдущего предводителя, но я не видел смысла приносить извинения.) Сейчас писцы трудились не покладая рук – пытались разобраться, как действуют маски. В большой и просторной общей лаборатории, где работало человек пятьдесят, моему взгляду предстало несколько столов с разложенными кусочками алой маски. И замысловатая рама, в которой помещалась белая. Ее смертного носителя я нигде не увидел, но без труда догадался о постигшей его судьбе. Скорее всего, тело отнесли в более укромный покой и теперь потрошили, доискиваясь секретов.

Когда запястье срослось, я прошел в свою комнату, сложил в сумку Гимн одежду, вещи и туалетные принадлежности, выданные мне Морад. Вот и все сборы!

Пока я завершал свои дела в Тени, солнце успело опуститься за горизонт. С наступлением ночи белые стены Неба начали испускать неподвижное и неживое сияние. Я покинул комнату, ощущая необъяснимое беспокойство, и зашагал коридорами. Я мог бы растворить любую стену и пройти замкнутыми пространствами, но теперь они перестали принадлежать мне одному, и я не хотел их посещать. В коридорах мне навстречу попадались то слуги, то высокорожденные. Они замечали меня, а кое-кто даже узнавал, но я не обращал внимания на их взгляды. Я был всего лишь одиноким богом, склонным к убийству, и к тому же второстепенным; в былые времена здесь таких шлялось четверо. Эти смертные понятия не имели, насколько им повезло.

В конце концов я очутился в солярии – личном садике Арамери. Отследить выложенную белым камнем тропинку, вьющуюся среди подстриженных деревьев, было проще всего. Довольно скоро я оказался у подножия узкого белого шпиля, взвивавшегося из самого сердца дворца. Дверь на лестницу не была заперта (опять-таки в отличие от прежних времен). Я вошел и стал подниматься по круто завитой винтовой лестнице, пока не оказался в алтаре – помещении в утолщенной вершине шпиля, где Арамери много веков проводили свой ритуал наследования.

Войдя, я уселся на камень. Здесь, в этой комнате, умерло несчетное количество смертных. У них отнимали жизни, чтобы привести в действие Камень Земли и передать божественное могущество следующему поколению Арамери. Теперь в шпиле было так же пусто и пыльно, как и в нижних помещениях Неба. Надо полагать, Арамери продолжали торжественно передавать власть, но делали это иначе и в другом месте. Пустотелый постамент, некогда стоявший посередине, больше не существовал. Он разбился в тот день, когда Камень и Йейнэ слились воедино. Хрустальные стены с тех пор восстановили, потрескавшиеся полы заделали. Однако в комнате некоторым образом ощущалось отсутствие жизни. По временам своего рабства я такого не помнил.

Я стянул Эн со шнурка, положил рядом на пол и начал катать туда-сюда, припоминая, каково это было – летать, оседлав солнце. Ничего другого в голову не лезло. Так что я пребывал в полной готовности, когда день-каменный пол вдруг вспыхнул чуточку ярче, а в комнате отчетливо прибавилось жизни.

В прежние времена он всегда влиял на вещи именно так…

Я поднял взгляд.

Сияние пола превращало хрустальные стекла в отличные зеркала, и я легко различил позади себя два силуэта. Ликуя и с ней кто-то такого же роста. Только шире. Этот силуэт был мужским. Ликуя кивнула моему отражению, после чего исчезла, оставив нас наедине.

– Привет, – сказал я.

– Привет, Сиэй, – сказал Итемпас.

Я немного подождал, потом улыбнулся:

– Даже не скажешь «сколько лет, сколько зим» или что я хорошо выгляжу?

– Ты не очень хорошо выглядишь, – сказал он. Помедлил и добавил: – А тебе кажется, что мы долго не виделись?

– Да, – кивнул я.

Не стань я смертным, не показалось бы. Но он сам уже сто лет прожил в человеческой шкуре и понимал, как тянется время.

За спиной послышались шаги, увесистые и очень точные. Они приблизились, я что-то уловил краем глаза и решил было, что он сядет рядом, но, учитывая, кто мы такие, это выглядело бы странновато. Так что он просто прошел мимо меня, остановился на краю алтаря и стал смотреть на черный ночной горизонт, оплетенный ветвями Древа, едва видимыми в темноте.

Ну а я разглядывал его спину. На нем была длинная кожаная куртка, выцветшая почти добела. Длинные белые волосы заплетены в тяжелую гриву косичек, смахивавших на плетеные локоны теманцев, только он обходился без украшений, если не считать большой заколки, аккуратно скрепляющей волосы. Наряд дополняли белые штаны и рубашка и, что довольно странно, коричневые башмаки. Я гадко порадовался про себя: ну надо же, белой обуви не нашел!

– Я, конечно, приму предложение Нахадота, – сказал он. – Если моей силы хватит для твоего исцеления или хотя бы замедления старения, я сделаю все, что смогу.

Я кивнул:

– Благодарю.

Он кивнул в ответ. Его лицо было обращено к горизонту, но отражение в стекле смотрело прямо на меня.

– Ты хочешь остаться с этими смертными?

– Видимо, да, – ответил я. – Ахад хочет, чтобы я держал его в курсе всех дел Арамери. – Тут я кое-что вспомнил и поправился: – Ну, конечно, ты же начальник Ахада, так что…

– Можешь остаться. – В его пристальном взгляде, несмотря на нынешнее состояние, читалась прежняя сила. – И даже должен, чтобы быть вместе со смертными, которых ты так любишь.

Я нахмурился. Его отражение отвело взгляд.

– Их жизни столь быстротечны. Они не могут принимать что-либо как должное.

Он, конечно же, имел в виду мать Ликуи. А может, и первую Шахар Арамери. Он ведь любил ее, невзирая даже на ее разрушительную, всепоглощающую одержимость…

– А как тебе то, что Арамери тебя бросили? – не без некоторой вредности спросил я. Для настоящей вредности у меня сейчас просто сил не было, и я всего лишь хотел переменить тему.

Скрипнула кожа, легонько прошуршали волосы: он пожал плечами.

– Что с них взять, они же смертные.