Тут она была, несомненно, права. Писцы, да и просто набожные обитатели дворца попросту замучили бы меня вопросами, поклонением и попытками снискать благословение. А если учесть, что дворец называется Небо, здесь обязательно найдутся высокорожденные, которым потребуется небольшая божественная помощь в разных интригах. Кто-нибудь попытался бы причинить мне вред или сесть мне на шею, чтобы добиться мелких привилегий для себя лично. А еще… Я скрипнул зубами.

– Согласен, с моей стороны разумнее всего будет не высовываться.

– Вот именно. – С этими словами она наклонила голову. То был не поклон смертного божеству, а скорее жест вежливости между равными. Я сразу и не понял, что она таким поклоном подразумевала. Хотела оскорбить меня, не потрудившись выразить должное почтение? Или, наоборот, оказала почтение, проявив честность? Проклятье. Я никак не мог раскусить эту женщину. – На этом позвольте откланяться, господь Сиэй.

– Погоди, – сказал я и шагнул вперед, чтобы посмотреть ей в глаза.

Она была выше ростом, и это мне понравилось: так я худо-бедно чувствовал себя прежним. А еще, подойдя вплотную, я понял, что она, по крайней мере, опасалась меня. И это мне тоже понравилось.

– Ты желаешь мне зла, Ремат? – спросил я. – Скажи, что не желаешь. Пообещай!

На ее лице отразилось удивление.

– Ни в коей мере. Я принесу в этом любую клятву, какую вы пожелаете.

Я улыбнулся, показав разом все зубы, и на краткий миг ощутил запах ее страха. Ну, хоть что-то. Даже Арамери суть люди, а люди по-прежнему суть животные. Ну а животное способно опознать хищника, когда тот подходит вплотную.

– Пойди против своего сердца, Ремат. Понадейся умереть. Воткни себе иголку в глаз.

У нее поползла вверх бровь, ведь я городил чепуху. Однако слова бога обладают силой, на каком бы языке они ни произносились, а я еще не до конца стал смертным. Слова были глупыми, но мое намерение она уловила вполне.

– Пойти против своего сердца, – без улыбки повторила она и наклонила голову.

Затем повернулась и довольно-таки поспешно вышла – возможно, чтобы не показать еще большего страха, и уж точно, чтобы я не успел наговорить еще чего похлеще.

Я показал язык ей вслед.

– Итак… – Морад глубоко вздохнула и обратилась ко мне. – Полагаю, я смогу подобрать одежду, которая придется вам впору, а портной подгонит все в точности. Вы позволите снять с вас мерку, господь Сиэй?

Я сложил руки на груди и создал себе одежду. Глупый и мелочный жест, да еще и трата магии. Однако я был вознагражден изумлением в ее взгляде.

– Хороший портной тоже не повредит, – сказал я с наигранной беспечностью. – А то за вашей модой не уследишь.

«И магию растрачивать не придется», – добавил я про себя.

Она поклонилась – низко, почтительно, доставив мне удовольствие.

– Что до ваших покоев, господь Сиэй, я…

– Оставь нас, – резко бросила Шахар, немало меня удивив.

Морад тоже удивилась, но смолкла на полуслове.

– Слушаюсь, госпожа.

И вышла, держась очень прямо.

Мы с Шахар молча глядели друг на друга, пока не услышали, как затворилась дверь в покои Декарты. Тогда Шахар закрыла глаза и глубоко вздохнула, точно собираясь с силами.

– Мне жаль, – сказал я.

Я полагал, что она опечалена. Но когда она открыла глаза, я увидел, что холодная ярость еще не угасла.

– Ты мне поможешь ее убить?

Я от удивления перекатился с пяток на носки и сунул руки в карманы. (Я всегда творил себе одежду с карманами.) Поразмыслив какое-то время, я ответил:

– Если хочешь, могу убить ее прямо сейчас. Лучше сделать это, пока моя магия еще не иссякла. – Я помолчал, считывая знаки, которые подавала ее слегка изменившаяся осанка. – Ты точно этого хочешь?

Она чуть не ответила «да». Я это тоже увидел. И, если бы она попросила, я бы все выполнил, причем с удовольствием. До Войны богов я не считал возможным убивать смертных, но жизнь в рабстве все изменила. И Арамери точно не были обычными смертными. Убивать их было чистым наслаждением.

– Нет, – ответила она наконец. Не скажу, что неохотно. В ней совсем не было брезгливости, но ведь это я когда-то давно научил ее убивать. Она вздохнула, полная отчаяния. – Я пока недостаточно сильна, чтобы занять ее место. У меня слишком мало союзников среди знати и чистокровной родни. – Она поморщилась. – Нет. Я еще не готова.

Я медленно кивнул:

– По-твоему, она это знает?

– И гораздо лучше меня. – Шахар со вздохом плюхнулась в ближайшее кресло и обхватила голову руками. – С ней всегда так, что бы я ни сделала и как бы хорошо себя ни проявила. Она считает, что я недостаточно сильна, чтобы наследовать ей.

Я уселся на край деревянного письменного стола прекрасной работы. При этом мое мягкое место соприкоснулось с деревом тяжелее, чем я рассчитывал. То ли задница стала больше, то ли я просто устал. Почему, кстати? И я припомнил одежду, которую только что сотворил.

– Так уж водится у Арамери, – заметил я, чтобы отвлечься. – Сосчитать не могу, сколько раз я видел, как главы семьи устраивали деткам очень веселую жизнь, просто чтобы убедиться, что детки у них стоящие.

Тут я на миг задумался: какого рода церемонию передачи власти устраивают теперь Арамери? Камня Земли больше не существовало, а с ним и нужды в отнятии жизни. Еще я заметил, что сигила главенства на лбу Ремат была прежнего образца, составленная на древнем языке власти, хотя он был теперь бесполезен.

– Что ж, есть достаточно простой способ доказать, что ты не слабачка. Прикажи уничтожить какую-нибудь страну или еще что-то в таком духе.

Шахар буквально ошпарила меня взглядом:

– По-твоему, убийство ни в чем не повинных смертных – это смешно?

– Нет, не смешно. Это ужасно. И я до конца времен буду слышать их вопли, – произнес я ледяным тоном. Она отшатнулась. – Но если ты так боишься, что тебя сочтут слабой, возможностей у тебя действительно не много. Надо либо сделать что-нибудь, чтобы доказать свою силу – а у Арамери сила означает безжалостность, – либо послать все подальше и заявить матери, чтобы подыскивала другого наследника. По мне, ей так и следует поступить, если она права и в тебе недостаточно силы. Да и весь мир, кстати, вздохнет с облегчением, если ты не унаследуешь власть.

Некоторое время Шахар просто смотрела на меня. Я сообразил, что она обиделась: я ведь проявил намеренную жестокость. Но ведь, по сути, я сказал ей правду, пусть даже и весьма неприятную. Я видел, какими кровавыми ужасами все кончалось, когда во главе семейства оказывался глупый или неспособный Арамери. Если она откажется наследовать, станет лучше и для всего мира, и для самой Шахар. Иначе родственнички ее живьем слопают.

Она поднялась с кресла и заходила по комнате, сложив на груди руки и покусывая нижнюю губу. В другое время и при других обстоятельствах я бы ею залюбовался.

– Одного не понимаю: на что твоей матери мое присутствие здесь? – Я вытянул ноги, ставшие безобразно длинными, и зло уставился на них. – Если она считает меня сильной шахматной фигурой, так ведь это не так. Моя магия на исходе; любой с первого взгляда поймет, что со мной что-то неладно. А она при этом хочет, чтобы мою божественность сохранили в секрете! Какой смысл?

Шахар вздохнула, перестала расхаживать и тереть глаза.

– Она хочет улучшить отношения между богами и Арамери. Она продолжает дело, которое начал ее отец, а он начал его в основном из-за того, что ты перестал посещать Небо после того, как умер ее дедушка, Теврил Арамери. Она рассылает подарки городским божествам, повсюду их приглашает и всякое такое. Иногда, кстати, они действительно являются. – Шахар пожала плечами. – Говорят, за одним из богов она даже ухаживала на предмет возможного супружества. Правда, он не принял ее предложение. По слухам, из-за этого она так и не взяла себе мужа. Раз уж ее отверг бог, на меньшее она не могла согласиться, ведь это приняли бы за слабость…

– В самом деле?

Я попробовал вообразить, как холодная красавица Ремат пытается обольстить одного из моих братьев, и мне стало смешно. Такое ухаживание кое-кого из них могло соблазнить на соитие. Вот бы узнать, к кому она силилась подкатить? Может, к Дайме? Этот готов покрывать все, что шевелится. Или к Эллере? Он высокомерен почище Арамери и предпочитает чопорных вроде Ремат.

– В самом деле, – подтвердила Шахар. – И еще я подозреваю, что именно поэтому она попыталась отдать меня тебе. – Я заморгал, и Шахар тонко улыбнулась. – На ее вкус, ты слишком молод. А вот мне бы как раз.

Я вскочил и торопливо отошел на несколько шагов.

– Что за бред!

Она уставилась на меня, удивленная такой вспышкой:

– Бред? – Шахар поджала губы. – Понятно. А я и не знала, что ты находишь меня отвратительной.

Я застонал:

– Шахар, я же бог детства! Тебе это никаких мыслей не навевает?

Она непонимающе нахмурилась:

– Детей, вообще-то, направо и налево женят.

– Верно. И некоторые из них обзаводятся собственными детьми. Но на этом детству быстренько приходит конец.

Я непроизвольно содрогнулся и сложил руки на груди, копируя ее позу. Такая вот жалкая попытка защиты. Я не мог отделаться от воспоминаний о жадных шарящих руках, в ушах у меня отдавалось тяжелое прерывистое дыхание. Скольким прародителям Шахар нравилась неограниченная власть над смазливым, неубиваемым, никогда не стареющим мальчишкой…

Боги благие, меня едва не стошнило. Я оперся о стол. Меня трясло, я задыхался.

– Сиэй?.. – Шахар подоспела ко мне, и я ощутил ее теплую ладошку у себя на спине. – Сиэй, что с тобой?

– Как ты развлекаешься? – спросил я, хватая ртом воздух.

– Что?

– Как ты развлекаешься, демоны тебя побери? Какая-то своя жизнь и веселье у тебя вообще есть? Или ты в свободное время только планы всякие строишь?

Она гневно уставилась на меня, и от вида ее надутых губ мне несколько полегчало. Повернувшись, я схватил ее за руку и потащил через комнату, на скромную кровать Деки. Шахар ахнула и попыталась вырваться.

– Ты что задумал?

– На кровати попрыгать!

Я даже разуваться не стал. В обуви оно как-то лучше получалось. Я довольно неуклюже вспрыгнул на мягкую середину матраса и затащил ее к себе.

– Что?..

– Тебе вроде велено меня всячески радовать, так? – Я ухватил ее за плечи. – Давай, Шахар! Всего-то восемь лет минуло! Помнишь, как тебе нравилось пробовать все новое? Помнишь, как я разок предложил попрыгать по облакам и ты вся загорелась, пока не припомнила, что я, вообще-то, монстр, убивающий малышей. – Я ухмыльнулся, а она заморгала, припоминая тот день. – А еще ты спихнула меня с лестницы, да так, что я набил себе синяков!

Она неуверенно засмеялась:

– Я и забыла… как дала тебе пинка.

Я кивнул:

– Здорово было, правда? И тебе было плевать, что, вообще-то, я бог и что угодно с тобой сотворить могу, если рассержусь. Ты делала что хотела и меньше всего думала о последствиях.

Наконец-то в ее глазах появился прежний огонек. Да, теперь она была старше и мудрей и сегодня бы подобной глупости нипочем себе не позволила, но это вовсе не значило, что ей такого не хотелось. Желание еще жило – глубоко похороненное, но не убитое. И этого было достаточно.

– Так попытайся, – сказал я. – Сделай что-нибудь для забавы!

И я подпрыгнул на упругой мягкости постели. Шахар взвизгнула и покачнулась, потеряв равновесие, но рассмеялась. Я тоже заулыбался, наконец-то избавившись от дурноты.

– Хватит думать! Просто делай что нравится!

Я еще раз подпрыгнул, теперь уже как следует. Шахар чуть не свалилась с кровати. Она завизжала от ужаса и восторга, от шального чувства свободы и тоже подпрыгнула – иначе ей было не устоять. Подпрыгнула очень неловко, потому что едва не упала после моего прыжка. Я расхохотался, обхватил ее, и мы запрыгали вместе – настолько высоко, насколько у меня получалось без применения магии. Она вновь завопила, когда мы едва не дотянулись руками до купольного потолка. Приземлились мы с такой силой, что внутри кровати что-то возмущенно застонало, но мы снова унеслись ввысь, и Шахар смеялась, смеялась, ее лицо прямо светилось. Поддавшись капризу, я дернул ее к себе, и мы завалились набок. Пришлось воззвать к магии, чтобы мягко упасть навзничь, но с этим оказалось все в порядке – магия вдруг снова начала легко мне даваться, и вообще все получилось так здорово, что я расхохотался и чмокнул ее.

Честно, я ничего «такого» в это не вкладывал. Прыгать было славно, смеяться и веселиться было славно, и поцелуй тоже стал исключительно славным. Ее губы были теплыми и мягкими, дыхание щекотало мне верхнюю губу. Улыбаясь, я оставил игру и сел.

То есть хотел сесть, но не успел. Ее руки сгребли ткань рубашки у меня на спине и снова потянули меня вниз. Я даже вздрогнул, когда ее губы снова прильнули к моим. Они были слаще всякого цветочного нектара. А уж когда она пустила в ход язычок… Какой там нектар – то был сущий мед, густой, золотой и душистый. Он лился мне в горло, растекаясь по телу жарким блаженством. Она передвинулась, прижимаясь ко мне нежной девичьей грудью. (У девочек ведь не бывает грудей или как?) Боги благие, до чего же здорово было ощущать ее руки на спине: меня целую вечность так не радовал ни один смертный. Или, может, это вспыхнула любовь, которую поспешила включить в свои планы Ремат? Нет, я и раньше любил Шахар, любил с самого ее детства, о, да, да, да, да… «О, совершенная смертная, вот моя душа, познай же ее, ибо я так хочу…»

Тут мы отстранились друг от друга. Она, ахнув, отпрянула, я же испустил долгий судорожный вздох.

– Что… что… – Она прижала руку ко рту. Послеполуденный свет преломлялся в зеленых глазах, как бы подсвечивая их изнутри, – я мог бы пересчитать все прожилки ее радужек. – Сиэй, что…

Я потянулся, накрыл ладонью ее щеку и медленно, блаженно выдохнул:

– Это был я. – И прикрыл глаза, наслаждаясь моментом. – Спасибо тебе.

– За что?

Объяснять не хотелось, и я не стал. Просто перекатился на спину и отдался на волю незримых волн бытия. К счастью, Шахар надолго замолчала и просто тихо лежала рядом.