Его разбудил звонок домофона.

Подскочив с кровати, Ильяс сморщился и чуть не взвыл, так болела голова. Да и вообще было отвратно и тухло, а вчерашний вечер помнился смутными обрывками. Как, впрочем, и утро: кажется, проснулся на полу в студии, влез в душ и там же выпил какую-то антипохмельную хрень – откуда она взялась на полочке под зеркалом, черт знает. А потом перебрался в спальню и снова уснул. По крайней мере пахло от него не так гадостно, как должно бы. И одет вроде… да, точно. В душе нашлись свежая рубашка и джинсы. Странно. Лилька, что ли, позаботилась?

Проклиная вчерашнего урода-благотворителя, спирт и собственную дурь – надо же было так нажраться! – Ильяс побрел открывать. Точнее, спрашивать, какого урода принесло в такую рань, и за каким хреном? Посреди холла догадался глянуть, что творится в студии. Если, упаси боже, приперся кто-нибудь из заказчиков… Вот будет вобля-а…

Готовясь увидеть картину «здесь были свиньи», толкнул дверь. Удивленно оглядел чистую и аккуратную студию, принюхался – даже запаха не осталось. Свиньи ушли и за собой прибрали?

Хотел позвать Лильку, спросить… о, черт. Спросить, с чего такая доброта или что он вчера творил? Нет. Сначала выпроводить урода, который барабанит в дверь. С чего это консьерж поутру пускает всяких уродов, а? Спать надо в такое время, спать!

Он так и сказал Вовчику, который уже весь извелся, пытаясь отстучать по косяку что-то этакое. Все равно получалось «спартак-чемпион». Дылда гнусно захохотал, сообщил, что день на дворе, а некий нехороший человек забыл, что у лучшего друга сегодня день рождения.

– Эта, поздравляю. – Ильяс скривился. – Не ори так, будь человеком.

Вовчик захохотал еще гнуснее, тряхнул крашенной под блонд челкой, отодвинул Ильяса с дороги и потопал на кухню. На хохот выглянула Лилька, посмотрела на Ильяса сочувственно, а гостю улыбнулась, позвала пить кофе – все равно уже идет на кухню – и убралась обратно. Вовчик пожал плечами и постучал себя пальцем по лбу, имея в виду, очевидно, Лилькину водолазку под горло посреди июльской жары – но точно не свои грязные ботинки на чистом паркете.

В голове тут же всплыла картинка, как некая пьяная свинья вчера сбрасывала казаки посреди студии и попала в софит. Черт. Зря он прямо в дороге начал. И коньяк в бардачке зря хранил. И вообще, на хер нажрался?

Ответом на риторический вопрос всплыла другая картинка: фото из хосписа на мониторе и пустая бутылка из-под виски. На полу. У, черт. Только не хватало, чтобы Лилька увидела. Хотя… она же пофигистка. Не стала бы она перекапывать всю папку, чтобы найти одну-единственную улику, да и не узнала бы его. Нет, не видела.

Из кухни тем временем послышался жизнерадостный гогот Вовчика и тихий Лилькин голос.

Ильяс вздохнул, потер глаза и пошел следом за приятелем. Вовчик вольготно развалился на любимом Лилькином месте – в углу диванчика, и громко выражал сожаления об отсутствии коньяка к кофе. Лилька быстро и молча накрывала на стол. Перед Ильясом поставила большую кружку бульона, блюдце с гренками и со своей чашкой села на подоконник.

Бульон был вкусный, а Вовчик, как всегда, нахальный и непробиваемый. Поглядел на Ильяса и бульон, ухмыльнулся и заявил:

– А говорил, никогда не нализываюсь! – Тут же расхохотался, хлопнул его по плечу. – Нормально, братан, не кисни! Щаз мы по пивасику, и все как рукой…

Руку Ильяс перехватил, вежливо положил на стол и очень вежливо сказал:

– Засохни, младенец.

Допил бульон, искоса глянул на Лильку – она сидела на подоконнике и украдкой кидала на гостя любопытно-опасливые взгляды. Видеть ее в роли смущенной старшеклассницы было странно, и вообще как-то неправильно она реагировала на Вовчика.

Самого же Вовку младенцами и пожеланиями засохнуть было не смутить.

– Слышь, я чего, вообще, пришел-то. Напомнить – будем вечером праздновать, чтоб ты был. Вдвоем. У меня для тебя подарочек.

– А может, не надо подарочков? – без надежды на понимание спросил Ильяс.

Он от прошлого два месяца лечился. Вовчик ради лучшего друга расстарался, нашел черную стриптизершу, красивую и экзотичную, как орхидея, вот только справку от доктора с нее не потребовал. А зря. Негритяночка принесла не то птичий грипп, не то свиную чуму – в общем, мерзкую мерзость, передающуюся воздушно-капельным путем.

– Надо, – уверенно заявил Вовчик. – Тебе понравится. В общем, вечером жду. Насчет формы одежды так: тебе как художнику – свободная, а даме – в перьях. То есть в вечернем.

Ну да, в перьях. Очень в Вовкином стиле. Сколько Ильяс его знал, всегда таким был: обаятельный хам, добрейшей души пофигист и вообще благородный разбойник. Своеобразная помесь Робин Гуда, того, что из сериальчика восьмидесятых годов, с Витькой Корнеевым. Только на вид чистый Робин Гуд, по крайней мере был, пока ему не взбрело в голову остричь патлы и выкраситься в блондинистый ужас. Познакомились они лет тринадцать назад, в Питере, Вовчика занесло из Первопрестольной на студенческий тусняк – и заносило в Питер еще несколько раз, к их общей подруге-художнице. А потом Ильяс столкнулся с ним в Москве, когда только переехал и искал, где бы обосноваться. Собственно, и Рублево выбрал из-за Вовчика – тот и сам тут жил и другу присоветовал. Вовчик был единственным, кто знал молодого-амбициозного-талантливого-бесштанного Илью тогда-еще-не-Блока. С теми, кто знал уже не такого молодого и не совсем бесштанного, а почти восходящую звезду, за круглосуточной работой пополам с тусней прозевавшую рак, Ильяс не общался. Принципиально. И в Питер не ездил, тоже принципиально.

Лилька фыркнула в чашку и пробормотала под нос:

– А в Средние века это вроде считалось наказанием. В смысле в перьях. А теперь – пожалуйста, модный наряд.

– Хм. Что-то в этом есть, – почти искренне улыбнулся Ильяс: сейчас Лилька походила на синичку, маленькую и нахохленную. – Тебе пойдет. Точно.

Вовчик посмотрел на него как на идиота. Лучший друг не понимал, что Ильяс нашел в этой бледной моли. А может, просто привык, что Ильяс не слышит, что там пищат его модельки, и тем более – им не отвечает.

– А? – Лилька подняла глаза и уставилась на него недоуменно. Потом так замотала головой, что чуть кофе не разлила. – Я? Нет-нет, я никуда, и вообще… нет. Извини.

И снова уткнулась в чашку.

Вовчик хлопнул Ильяса по плечу:

– Ладно, приходи один. Найдем тебе конфетку на месте.

– Сами разберемся, – буркнул Ильяс, вместо того чтобы послать Вовчика лесом. Все равно без толку.

– Не умеешь ты пить, – посочувствовал ему Вовчик и смылся.

Смываться вовремя он умел даже лучше, чем хамить, и потому почти никогда не бывал бит. А временами хотелось, ох, как хотелось. Вот как сейчас. Уж точно хотелось больше, чем смотреть в глаза Лильке. Он сам ненавидел пьяных свиней и очень хорошо знал, что эти свиньи могут учинить. Особенно если ты – мелкий и слабый, а свинья здоровенная и пьяная в дрова.

Когда Ильяс, заперев дверь, вернулся на кухню, Лилька невозмутимо жевала бутерброд и запивала второй чашкой кофе. Послал Бог пофигистку, уже привычно подумал он. Лучше б ругалась, честное слово, тарелку разбила об его голову, что ли! Тогда можно было б потом помириться… Черт. Попозже, мириться – попозже!

К горлу подкатила тошнота, бульону не нравилось в организме. Может, лучше кофе?

Лилька, как обычно, угадала – или просто привыкла, что кофе он хлещет литрами. Помахала огрызком бутерброда в сторону кофейника и осторожно уточнила:

– Может, правда, лучше пива?

От одной мысли о пиве и пьяных свиньях снова затошнило. Кофе, только кофе! Или гильотину.

После третьей чашки в голове прояснилось, и до него дошло, почему Лилька не хочет на тусняк. Боится, что он снова нажрется. И надеть ей нечего, женщинам всегда нечего надеть.

Оставив ее на подоконнике, пошел раскапывать шкаф в студии. Помнится, там оставалось после очередной рекламы очередного бутика нечто бирюзово-золотистое, безразмерное и открытое… ага. Есть.

На бирюзово-золотистое Лилька глянула как на живую гадюку.

– Это я не надену! – Она поежилась и одернула рукав водолазки. – И не пойду никуда. – Подумала и добавила на всякий случай: – Уговаривать не надо, я не кокетничаю, я правда не хочу.

Что-то снова было не так.

– Капелька, я не могу к Вовчику не пойти. А без тебя… – скривился, подумав, сколько там будет «конфеток», которым очень хочется ключи от квартиры, а можно сразу банковскую карту, ну или на худой конец жирный заказ на рекламу. – Пить не буду, обещаю. Хватит уже.

Лилька скорбно вздохнула:

– Ладно. Но в водолазке! Или рубашку надену.

Нет, это определенно было неправильно. Слишком легко она согласилась, и почему рубашка-то? И эти рукава еще!

Бросив платье на стул, он подошел к подоконнику. Попытался взять ее за руку.

Лилька немедленно сделала вид, что обе руки у нее страшно заняты и в ближайший год не освободятся.

– Ну я же ем! – Сунула ему под нос огрызок бутерброда, вдруг так не поверит.

Значит, пьяные свиньи. Черт.

– Может, расскажешь, что вчера было? Мне стыдно, но я не помню.

– А я не знаю. – Она пожала плечами. – Я поздно пришла, принесла тебе кофе и легла спать. Ну слышала из студии «Крематорий».

Ильяс покивал и поймал руку с останками бутерброда. Мягко поймал, даже не сжал. Она закаменела, словно руку судорогой свело, и глянула укоризненно – а в глубине глаз был страх. Пугать ее дальше не хотелось, совсем не хотелось, но надо было выяснить масштабы бедствия. Потому он задрал рукав водолазки…

– Не трогай!

Она отдернулась, уронила бутерброд на пол и снова натянула рукав на синяки.

Ильяс отступил на шаг, сглотнул ком в горле. Было стыдно и мерзко, а еще он совсем не помнил, что же натворил.

Помотав головой, спросил:

– Прости, я… я сильно тебя обидел?

– Не обидел, – неохотно ответила она. – Напугал. Ну и… – Прикусила губу и стянула водолазку. – Вот…

Оценив засос на ключице, укус с кровоподтеком на плече и пять синяков на запястье, Ильяс длинно выругался. Остро захотелось дать пьяной свинье в рожу, да толку-то. Он еще отступил – теперь она наверняка его боится. И совсем непонятно, почему она до сих пор здесь.

Лиля поморщилась.

– Не ругайся. – Снова натянула водолазку. Отвернулась и уставилась в окно.

– Лучше бы ты поругалась, что ли. – Он попробовал усмехнуться, но не вышло. – Лиля?

– А? – Так и не обернулась.

– Черт, да выскажи уже все, что думаешь, хочешь, в рожу дай, хочешь, тарелки побей. Только не отворачивайся. Пожалуйста. Я… что мне сделать, чтобы ты простила и перестала бояться?

Лилька буркнула в окно:

– Я уже не боюсь и не сержусь. Просто не трогай, ладно? Сейчас неприятно, потом пройдет. И еще я не хочу никуда идти. – Подумала немного и обернулась, робко улыбнувшись: – Ну… или хочу покрасить тебе бороду. – Покачала тапочкой и объяснила: – Это у меня такая истерика. Наверное.

Ильяс хихикнул. Нервно. Наверное, это у него тоже истерика. И со вздохом согласился:

– Тогда бороду. Только не зеленкой.

– Нет дома зеленки, – вздохнула Лилька и спрыгнула с подоконника. – Пойду куплю краску.

Вернулась она примерно через полчаса, притащила кучу расчесок и зачем-то кисточку, развела в чашке сомнительный порошок с резким травяным запахом и велела снять рубашку.

– А то она тоже покрасится.

Ильяс смотрел на эти приготовления, как на свеже-разложенный костер инквизиции. Сам себе не верил – он, добровольно, в здравом уме и трезвой памяти, позволил красить себе бороду?! Нет. Такого не может быть, потому что не может быть никогда. Тем не менее снял рубашку, замотался старым полотенцем и сел на стул посреди кухни, утешаясь тем, что бороду можно и сбрить. Или будет у него персидская, крашенная хной борода. Забавно же.

Лилька хищно блеснула глазами, потерла руки и сцапала со стола расческу. Потом хлопнула себя по лбу и вытащила из кармана перчатки. И принялась за покраску. Покрасила не только бороду, но и усы, бурча при этом «а то будет негармонично…».

– Маньячка, – хмыкнул Ильяс и пожертвовал усами. И даже не попытался выпросить «Nikon» и снять пару великолепных кадров. Мученик искусства, не меньше!

Закончив свое черное дело, Лилька велела сидеть час, а лучше два, и, мурлыча под нос, принялась возиться с кастрюлями и сковородками. Мученику искусства она принесла ноутбук и кружку кофе, чтоб не так страдал и поменьше на нее пялился. Он и не пялился. Размер знал и так, а образ уже сложился. Раз девушка хочет рубашку… в конце концов, не только у нее истерика и всякие эротические фантазии.

Едва успел найти и заказать все что нужно, пришлось, правда, платить вдвое, чтобы привезли прямо сейчас, но чего не сделаешь ради искусства?! Он даже удивился, что все уже, когда Лилька окликнула:

– Можно смывать, – и торопливо добавила: – Учти, ты сам согласился!

«Это не зеленка. Точно не зеленка!» – напоминал он себе, пока шел в ванную и смывал траву. Вода была какого-то странного цвета, может, просто басма?

С некоторой опаской глянул в зеркало. Ничего ужасного не обнаружил, борода как была черная, так и осталась. Может, цвет проявится когда высохнет? Терпеть не было никаких сил, и он взялся за фен.

Лилька тоже не утерпела, сунулась в дверь, кивнула сама себе и смылась. И хлопнула кухонной дверью.

Это не к добру, подумал он и, отложив фен, снова глянул на себя. Сначала не поверил. Пощупал отливающее густой синевой безобразие, подергал – на всякий случай, может, спит? Ничего подобного. Это – явь. И он сам на это согласился. Вот ненормальный. А Лилька так вообще такая Лилька… Маньячка. Натуральная маньячка! Извращенка! Ну он этой Капельке стрихнином отплатит…

Еще несколько секунд он пялился в зеркало, а потом не выдержал, заржал.

Так ржал, что свалил стойку с полотенцами и сам свалился. И живот заболел.

На грохот прибежала Лилька. Заглянула в ванную, испуганная, прям святая невинность. Уставилась на него, честно попыталась изобразить сочувствие. Выдержала секунд пять, а потом смех победил.

Оторжавшись, Ильяс грозно насупился, ткнул в нее пальцем и вопросил:

– Почто ты учинила сие непотребство, о женщина?!

На последнем слове чуть не задохнулся, пытаясь не заржать снова. Не преуспел – и откинулся обратно на пол.

– Была в истерике, не понимала, что делаю, за себя не отвечаю! – отчиталась женщина, давясь хохотом. – И вообще, это не я. Это твоя внутренняя сущность. Синяя Борода, сатрап и деспот!

Лилька показала ему язык.

– Да! – Ильяс ухмыльнулся. – Сатрап и деспот! Как хорошо ты меня понимаешь, душа моя. А теперь марш снимать кастрюли, будем красить и одевать супругу Синей бороды. Ха-ха три раза!

Для ускорения он запустил в Лильку полотенцем. Она артистично взвизгнула и захлопнула дверь и тут же, за дверью, захохотала. Совершенство. Мечта! И засос очень в тему, как раз под ее костюмчик.