– Дальше я встретил в Москве Надю, женился, а потом был отправлен на Дальний Восток…

– В каком году вас арестовали? – спросил фон Вальдерзее.

– Летом тридцать седьмого.

– А какова причина?

– На Дальнем Востоке я был адъютантом командующего байкальской группой Дальневосточной армии у полковника Горбачева. Горбачев же до этого работал в военной миссии в Германии. Руководителем ее был соратник Тухачевского Путна.

Немец прошелся по комнате, разминая затекшие мышцы. Подошел к окну. Посмотрел на улицу. И задал неожиданный вопрос:

– Как вы считаете, заговор Тухачевского действительно был? Или это параноидальные страхи Сталина?

Тарасов удивился:

– Лично я не знаю. Тогда я был всего лишь майором.

– Но ведь вы были адъютантом, и какая-то информация до вас все же доходила?

– Герр обер-лейтенант, вы плохо себе представляете нашу жизнь…

Тарасов вдруг задергал щекой.

А Юрген фон Вальдерзее вдруг наклонился над старым столом.

– Не понимаю вас, господин Тарасов.

– И не поймете, герр обер-лейтенант…

– Нихт ферштеен…

Тарасов грустно посмотрел на немца. Шмыгнул. Потер спадающую на левую бровь повязку…

* * *

– А как ты думаешь? Это моя страна! Понимаешь? Ленин, Сталин, Троцкий, даже Николашка! При чем тут эти говнюки, а?

Николай так шарахнул по столу стаканом, что кот сбрызнул с кухни в комнату.

– Коль, ты не горячись так. Ты майор?

– Майор. Что это меняет?

– Все, Коля, все меняет, – полковник Горбачев махом кинул в себя полстакана кваса, запивая горький водочный вкус, горько осевший на корне языка. – Ты – майор. Ты старший. Так это с латыни переводится?

– Так. Дальше-то что?

– Под тобой десятки. Нет. Сотни бойцов. Значит, что?

– Что? – пьяно покачиваясь на табуретке, спросил Тарасов.

– Что ты не один. Понимаешь? – хлопнул его по плечу Горбачев.

– Нет, – качнулся Николай.

– Сейчас я тебе объясню… Вот ты, – полковник положил на кривоногий стол кусок хлеба с тарелки.

– Ну?

– Не нукай, не запряг… Где твой батальон?

– У меня нет батальона. Я ж адъютант твой, забыл, что ли?

Горбачев откинулся на спинку единственного в квартире стула.

– Будет у тебя батальон, когда-нибудь. А может, и полк. Или бригада. Или дивизия. Да хоть отделение. Какая разница? Дело не в количестве! Дело в отношении. Понимаешь?

Тарасов почесал щеку:

– Не понимаю.

– Твою мать… Начну сначала. Какая разница – кто у власти? Кто нынче царь? Ты же не за царя в атаку идешь? Так?

– Так… Ну и что?

– Что? Вот тебе вопрос, – Горбачев оперся локтем на столешницу. – Что такое Родина?

Тарасов взялся за бутылку:

– Бахнем, таарищ полкник?

– Бахнем. Но чуть позже. Ты на вопрос-то ответь. Или слабо?

Тарасов подержал бутылку на весу, подумал… И поставил ее:

– Надя.

– Что Надя?

– Надя – моя родина. А вот еще родит…

– Поздравляю. Но не в этом суть. Значит, Надя – твоя Родина?

– А кто еще?

– Тебе виднее, кто еще…

Как это часто бывает с пьяными, майор Тарасов вдруг нахмурился, поскучнел и двинул граненый стакан к центру стола. Горбачев широко плеснул водкой по стаканам, непременно залив столешницу…

– Мужики, вы спать-то собираетесь? – Надя стояла в дверном проеме, осторожно держа одной рукой тяжелый живот. Второй она держалась за ручку двери.

– Наденька, мы по последней за тебя и спать! Служба ждет! – спас Тарасова Горбачев. Почему-то друзья всегда первыми начинают такой смешной, но острый разговор с женами. Чуют запах беды, что ли?

– Вот еще секундочку, Надин… Коль, думаешь, Тухачевский предатель? Я, когда в Германии работал, понял одну вещь, – почему-то Горбачев казался Тарасову трезвым. – Надо что-то менять. Что и как, не знаю… Но немцы нас сделают. На раз-два сделают. Легко и непринужденно. У них нет ничего. Ни техники, ни солдат обученных, ни идеи. Есть только одно – организация. Они злые. По-хорошему злые. На весь мир. И они выиграют следующую войну. А мы просрем все. У нас есть все – танки, люди, орудия. А они все равно выиграют. Потому что они за Фатерлянд, а мы против Родины. Согласен?

Тарасов покачнулся, почти упав, и на всякий случай решил согласиться – тем паче, что такое Родина, он не знал. Просто пытался не думать. НЕ ДУМАТЬ!

Надя презрительно покачала головой и тяжело унесла беременный живот обратно в комнату. «Завтра опять ругаться будет… Надо бросать пить. А то ведь беда…»

А настоящая беда пришла позже. Под утро…

– Открывайте! НКВД!

Бешеный стук ломал дверь.

Еще пьяные, они открывали двери. Еще пьяные тряслись в открытой полуторке. Еще пьяные весело затянывали: «Черный ворон, чооооорный вороон!»

– Имя, звание?

– Тарасов… Майор…

– Цель заговора?

– Какого еще заговора? Не понял!

Конвоир так двинул прикладом, что все вопросы снялись.

Особая тройка дала пять лет. Полсотни восемь дробь три.

А освободили в сороковом. По бериевской амнистии. Статью не сняли, но хотя бы поражения в правах не было. Живи – где хочешь, работай – кем хочешь. Но не в армии.

В Харькове его встретила Наденька с дочкой на руках. Со Светланкой…

Четыре года он просидел в одиночке. Есть такой город – Ворошиловск. Родина, говорите?

А потом он работал инструктором по парашютному делу. В парке развлечений. Ну, лекции еще читал. Сто семьдесят прыжков! Сто семьдесят! А он – лекции…

А двадцать четвертого июня его снова призвали в армию.

Двадцать четвертого июня сорок первого…

* * *

– Двадцать четвертого я первый раз водку попробовал. Когда батю на войну провожали. Мать тогда как зыркнет… А отец спокойно так ей: «Он сейчас старшой». И в стакан мне плеснул на донышко. Не чокаясь. Как знал. Осенью похоронка пришла. В октябре. Пропал без вести под Киевом. Вот же… Где Киров, а где Киев?

– И что?

– Что, что… – пожал плечами рядовой Шевцов. – Ничто! Унесло меня тогда с того самогона… Батю так и не проводил толком. Полуторка за ними пришла, а я в кустах блевал. Стыдно до сих пор. А после похоронки я в военкомат побежал. Добровольцем, говорю, возьмите. А они говорят – приказа нет такого, чтобы до восемнадцати. А мне восемнадцать в ноябре. В ноябре и ушел. Сначала в запасный полк. А оттуда уже в бригаду.

– За сиську баб так и не подергал в колхозе-то? – засмеялся кто-то из темноты.

– Коров только… – вздохнул Швецов. – Матери когда помогал…

И тут до рядового дошло:

– Что? Что ты сказал? Да наши девки…

– Да не ори ты, – добродушно ответил ему голос. – Бабы, они же и в Турции бабы. Их дергать надо, да. Иначе тебе дергать не будут.

Отделение заржало в полный голос.

– Ошалели совсем? Сейчас у меня кто-то не по сиськам огребет!

Сержант Заборских выскочил из темноты:

– Млять, епишкин корень, вы чего, уху ели? Швецов – три наряда вне очереди!

– А я-то что? – возмутился рядовой. – Это они!

Рядом кто-то прыснул со смеху.

– Норицын! Три наряда!

– Есть три наряда! – придавливая смех, ответил ефрейтор Норицын.

– Заборских, мать твою! – послышался голос отдалече. – Совсем обалдели? Тишину соблюдать! Еще один звук – пять нарядов сержанту.

– Есть, товарищ младший лейтенант! – Сержант Заборских показал отделению кулак.

Парни замолчали, тихо смеясь про себя.

А потом кто-то из них свистнул. Тихонечко так.

– Млять, кто свистит? – зашипел командир взвода.

В ответ свистнули еще раз.

– Удод! Заткнись! Узнаю – хохолок в жопу засуну. Заборских, опять твои хулиганят?

– Никак нет, тащмлалей! – полушепотом крикнул сержант.

За его спиной кто-то засмеялся вполголоса. Отделение зафыркало в рукавицы.

– Лежать! Лежать, я сказал!

В темноте щелкнул затвор.

– Лежать, пристрелю! Вы чего, бойцы, совсем охамели?

Младший лейтенант Юрчик погладил левой рукой дергающуюся щеку – результат летней еще контузии. Ссука… Сколько дней прошло…

– Лежать тихо. Без звука. Чтобы слышно было, как мышка пернет. Что особо не ясного? Почему орем на весь котел, так что в Демянске слышно?

Небо чернело мартовской ночью. А ели почему-то голубели…

– Товарищ младший лейтенант, вы бы пригнулись… Хоть и темно, но демаскируете…

Юрчик заиграл желваками. Сержант явно издевался над ним. Знают, сволочи, что не воевал еще. Хоть и контузия…

…Младший лейтенант Женя Юрчик не всегда был младшим лейтенантом. Раньше он был студентом Гомельского педагогического техникума. Только вот доучиться не успел. Двадцать шестого июня наскоро сформированный из коммунистов и комсомольцев истребительный батальон приступил к охране «Гомсельмаша». Там-то Женя и столкнулся с первым немцем.

– Ваши документы, товарищ командир!

Высокий, ладный артиллерийский капитан с удивлением посмотрел на двоих студентов в кепочках, но с винтовками за плечами.

– Вы еще кто такие?

Женя показал ему красную повязку на рукаве:

– Истребительный батальон Центрального района, товарищ капитан.

– Ну да… Истребительный батальон… Свои документы предъявите для начала!

Студенты смущенно переглянулись. Патрулировать им приходилось в гражданской одежде. Хотя командир батальона – старший лейтенант НКВД товарищ Соловьев – обещал в ближайшее время обеспечить истребителей армейским обмундированием.

Женя закинул винтовку на плечо и полез в карман белой рубашки.

Капитан взял временное удостоверение и стал его изучать:

– Действительно, истребители… А что ж как махновцы одеты? – Капитан добродушно улыбнулся.

– Так не успели еще, товарищ командир. А вы с фронта? – спросил товарищ Юрчика – Коля Савельев.

– С фронта, ребята, с фронта.

– И как там? – жадно спросил Костя. У него даже заблестели глаза, и он подался всем корпусом к капитану так, что тот слегка отодвинулся.

– Нормально! – спокойно кивнул капитан. – Мы давим. Временные трудности есть, но мы их скоро преодолеем. И пойдем вперед.

– Эх… Не успеем повоевать… – грустно вздохнул Женька, поджав губы.

– Не переживайте, – подмигнул артиллерист. – А покажите-ка мне, как к заводоуправлению пройти.

Женька повернулся, показывая дорогу:

– Значит, вот прямо сейчас пойдете, вдоль этого забора, там свернете налево и…

Вдруг он запнулся, будто вспомнил что-то:

– Товарищ командир, а документы все-таки покажите…

– Вы что, ребята, немецкого шпиона во мне разглядели? – развел руками капитан, удивленно улыбаясь.

– Порядок такой, товарищ капитан…

Капитан опять улыбнулся, полез левой рукой в карман гимнастерки и мельком посмотрел за спины ребят.

Юрчик машинально стал оглядываться…

Последнее, что тогда увидел Женя – финка, летящая в горло Косте. А потом сокрушительный удар чем-то тяжелым сзади.

Диверсантов тогда так и не взяли. Это Женя узнал уже в смоленском госпитале. А в октябре его призвали в армию…

– …Заткнитесь, говорю, ироды! – Юрчик вышел из себя от злости. – Немцы рядом!

– Лейтенант, разведка возвращается!

Взвод моментально затих. Послышался скрип снега… А потом появились две фигуры в маскхалатах. Ребята из его взвода, посланные за речку посмотреть – что там да как.

– Ну что там?

– Речка промерзла. А за речкой в перелеске – кабели связи. Тихо, следов нет. Что делать будем?

– Норицын! Бегом до командира роты. Доложи.

– Да, товарищ младший лейтенант.

– Бегом!

Норицын исчез в темноте.

Ребята-разведчики разгребли снег до земли и зажгли там сухой спирт-пасту – синее пламя давало иллюзию уюта и крохи тепла – и торопливо стали грызть гороховый концентрат.

– Эй, вы что это? – возмутился Юрчик. – Это же НЗ. Паек не трогать!

– Товарищ младший лейтенант, сутки уже не ели… – не отрываясь от сухпая, пробурчал один из разведчиков.

– И в самом деле, – поддержал их Заборских. – Кишка кишке бьет по башке. Последний раз перед заброской суп хлебали, силы-то надо восстанавливать.

– Есть приказ по бригаде… – сквозь зубы, зло и решительно сказал Юрчик. – НЗ не трогать. На то он и НЗ. Продукты будем добывать у немцев. Вот возьмем обоз или продуктовый склад, там и поедим. Да и местные жители нам помогут.

– А на кой черт мы тогда жратву с собой тащим, а, товарищ младший лейтенант? – спросил кто-то из темноты и тут же зашуршал фольгой. – Пока до немцев дойдем – копыта отбросим.

Стоявший рядом Заборских ухмыльнулся.

Юрчик же, понимая, что бойцы после суточного перехода хотят есть как волки, махнул рукой. Зимой голодным быть нельзя.

– Черт с вами. Разрешаю по половине брикета горохового концентрата. И по сухарю.

– Вот это дело!

Взвод обрадованно загомонил и моментально стал шуровать в вещмешках.

Сам же млалей сел чуть в стороне, прислонившись к старой березе. И с огромным удовольствием вгрызся в соленущий брикет.

Половины его молодому желудку не хватило. Но он, переборов себя, сунул брикет обратно в мешок. И вовремя. Вернулся ефрейтор Норицын.

– Комбат приказал – уничтожить кабели к эээ…, в общем, к такой-то матери.

– Комбат?

– Да, он в роте сейчас.

– Понятно… Первое отделение! Есть возможность отличиться!

Юрчик торопливо надел вещмешок:

– Смирнов, поведешь дорогу показывать! – бросил он одному из разведчиков.

– Смирнитский я, товарищ младший лейтенант. А чего ее показывать? Мы как слоны лыжню натоптали.

– Не рассуждать! Вперед!

Десантники попрыгали на месте, проверяя – не бренчит ли снаряжение, и пошли на спуск к речке.

Каждый шаг давался с трудом – спуск ночью по берегу, заросшему кустами, чреват опасностями. Полуметровый слой снега скрывал все, что угодно – от валунов до стволов деревьев. Шагать приходилось высоко. Да и шума было, как от стада коров.

Кусты трещали, кто-то упал, сбряцав котелком, кто-то матюгнулся вполголоса.

Наконец спустились на лед реки и зашагали по сугробам. Юрчик шел вторым после разведчика, чью фамилию он так и не мог запомнить.

На противоположный берег поднялись не так шумно – подниматься всегда легче – лесенкой, один за другим.

– Пить хочу, сил нет, – тяжело дышал замыкающий маленькую колонну Миша Иванько. – Товарищ младший лейтенант! Там промоина. На обратном пути наберем водички?

– А что, фляжка пуста уже у тебя? – утирая пот с лица – мороз, а ходьба на широких лыжах по ночному лесу способствует согреванию организма, – ответил вопросом Юрчик.

– Да концентрат этот – соленый, ужас!

– Терпи. На обратном пути попьешь. Далеко до кабеля?

– Километр, примерно.

– Отлично… вперед, вперед, вперед!

Смирнитский протянул свою фляжку Иванько. Тот сделал несколько больших глотков и пошел…

Кабель нашли быстро. Пережгли термитными шариками в четырех местах, куски же выбросили подальше.

Немцы здесь не бродили зимой – целина нетронутая. Так что времени много. Часа два, а может и больше. Не любят немцы ночью по лесам ползать.

Поэтому не спеша тронулись обратно. На речке наполнили фляги ледяной водой. Иванько, как самого легкого, положили на лыжи, и он подполз к промоине. Напился сам, потом и фляжки наполнил.

А через час его скрутило от боли в животе.

Санинструктор Белянин ничего не мог понять – любое прикосновение к животу вызывало у рядового дикие стоны.

– Мама, мама, ой, мамочка!

– Хрен его знает, товарищ младший лейтенант, – растерянно чесал затылок санинструктор. – Живот тугой, как барабан. На аппендицит не похоже. Может, отравился чем?

– Да чем он травануться-то мог? Не водой же из реки?

Пришлось соорудить волокуши и тащить его в батальон.

Еще час прошел в томительном ожидании. И немцев с той стороны, и санинструктора Белянина.

Вернулся он мрачнее тучи.

– Помер Иванько.

– Как?! – всполошился взвод.

– Как, как… Взял да помер. Скрутило парня так, что разогнуть не смогли.

– Сержант Заборских! Вещмешок его дай, – заиграл желваками Юрчик.

Младший лейтенант начал рыться в мешке. Гранаты, патроны, тротил, лыжный ремнабор, смена белья, продукты…

Продукты!

Командир взвода достал шесть пустых бумажных оберток из-под горохового концентрата.

– Батюшки-светы! – изумился Белянин. – Так он что… Шесть упаковок сожрал?

Юрчик хмуро кивнул.

– Так это он, почитай, ведро супа разом умял… Таперича и понятен ход… Заворот кишок у парня случился…

– Все всем понятно? – спросил Юрчик. – Командиры отделений! Довести до личного состава, что продуктовый НЗ не трогать ни под каким предлогом.

А сам стал готовиться к неизбежному вызову к комбату, а то и комбригу. А Тарасов был суров на расправу…