После выявленных при взятии Озеряновки и Михайловки просчётов в боевой подготовке, усилиями командования бригады, прежде всего её непосредственного командира, активность командиров подразделений была резко увеличена. Правда, это носило очень оригинальный характер. Вместо активной боевой учёбы, подготовки и отработки боевого слаживания, на каждого из нас были обрушены дополнительные требования по оформлению ещё более многочисленной и разнообразной документации, нежели ранее. У меня в роте помимо меня, делопроизводством последовательно стали заниматься два человека (медицинский статистик и помощник фармацевта‑провизора), потом к ним добавился еще один доктор, — это при том, что сам я нормально владею компьютером, и участвовал в делопроизводстве тоже от всей души. Каждый день в штаб приходилось нести целую папку распечаток — и её толщина неуклонно увеличивалась. Помимо перечисленных трудовых ресурсов у меня в распоряжении было достаточно компьютеров, многофункциональных устройств и безлимитный Интернет. И то мы справлялись с огромным трудом. Что говорить о строевых подразделениях, зачастую имевших всего один комп или не имевших его вообще, и не имевших достаточно персонала для того, чтобы посадить целую толпу бойцов за клавиатуры? Как метко сказал один из них, замкомбат: «Я в штабе так и сказал — «вы допи́шитесь до такой степени, что заметите, как к вам правосеки зашли, только когда они скажут: «Ну шо, москалику, допыса́вся?»

Я уже не говорю о том «малозначительном» факторе, как отсутствие выделения финансов и канцелярских товаров на все эти «изыски» (а расход по бумаге и картриджам выходил весьма значительный). Главное было в том, что у командиров не оказалось совершенно времени для обучения личного состава и подготовки к предстоящим боевым действиям. Но самое главное (и смешное) заключалось в том, что эти огромные количества бумаги, как правило, никто не читал. Лично у меня нередки были случаи, когда буквально на следующий день после сдачи мною очередных «отчётов» из штаба просили принести их ещё раз, так как предыдущие просто потеряли.

Наряду с бумаготворчеством исключительно «активно» штаб подошёл к материальному снабжению подразделений. Мы за войну организовали 10 медицинских пунктов (в горловской бригаде был девятый) — и при этом каждый (!) организовывался исключительно за счёт гуманитарной помощи неравнодушного населения, прежде всего, Российской Федерации. Не стала исключением служба в третьей бригаде народной милиции. Новым командиром бригады (в отличие от прежнего, который многое делал для медицинской службы) не было сделано абсолютно ничего — мы не получили ни килограмма медикаментов, ни одного метра стройматериалов, ни единой запасной части для нашего транспорта. Если учесть, что бригада — более двух тысяч человек, и ожидалось наступление, то в таких условиях способность полностью пренебречь любым материальным снабжением медицинской службы — яркая характеристика командования.

В плане «координации усилий служб бригады» тоже были определённые «достижения»: были отменены ежедневные совещания офицеров управления бригады, введённые прежним комбригом, что самым негативным образом сказалось на координации усилий служб и подразделений. Постановка задач на медицинское обеспечение этапов операций медицинской службе производилась в самый последний момент или постфактум. Информация о точках расположения медицинских полевых пунктов, оптимальных путях и способах эвакуации и других факторах, принципиально важных для эвакуации раненых, своевременно и в полном объёме доводилась нами командованию, однако обычно не передавалась далее, от командования — приданным нашей бригаде подразделениям других бригад, а также подразделениям нашей бригады. Как правило, где находится наш медицинский пункт, знали только те командиры, которых мы предупредили лично. Кстати, то, что связь отсутствовала как класс, командование, мягко говоря, совершенно не беспокоило: на всю медслужбу бригады была выдана единственная «Р‑159», которая оказалась неработоспособной. Многочисленные обращения в службу связи с просьбами починить хотя бы её никаких результатов не дали. Как покажут крупные бои, которые вскоре развернутся, аналогичное положение будет со связью и в других службах бригады….. За собственные личные средства, а также за средства моих личных друзей нами было приобретено 20 радиостанций Kenwood на медицинскую роту, и, хотя связисты предупредили, что глушат связь средствами РЭБ, и пообещали выделить нам частоту, на которой связь будет работать, однако не смогли сделать и этого — фактически радиостанции работали только в пределах прямой видимости. Таким образом, когда несколько позже начнутся активные боевые действия, из работающих средств связи главным будет мобильный телефон, а ввиду того, что когда «активизация» — по нему болтают все и противник его ещё и глушит, — то посыльные. Как во времена Наполеона.

Наряду с вышеописанным идиотизмом, — активизация делопроизводства и полный абзац по всем остальным направлениям подготовки, — остро нарастали кадровые проблемы. Точнее, они активно создавались на ровном месте усилиями нового командира бригады.

Сначала произошёл исключительно оригинальный случай, когда комбриг вызвал меня к себе и в чётко определённой форме запретил проводить допросы и другие следственные мероприятия в моём подразделении. Это было довольно странно, если учесть, во‑первых, полное отсутствие каких бы то ни было контрразведывательных структур в нашей бригаде, во‑вторых, — традиционно высокую активность вражеских разведывательных и диверсионных служб, а в‑третьих, — то, что командир вообще согласно уставу является полновластным хозяином в своём подразделении, полностью ответственным за всё, что в подразделении происходит, тем более — в боевое время. Довольно скоро моё удивление развеялось. Дело в том, что медицинская служба бригады получила довольно много штатной техники, — в том числе столь необходимые для вывоза с поля боя раненых МТЛБ (малый тягач лёгкий бронированный). Все 15, положенные по штату. Правда, большинство из них были в совершенно ужасающем состоянии, а никаких запчастей к ним не было. Итого, к моменту начала боёв из них в строй удалось поставить примерно по 1 машине в медвзводах батальонов и «аж три» — в медроте бригады. Однако как только начались активные боевые действия (буквально через пару недель после этого памятного разговора), в моей роте начались «непонятные» вещи. То «сама собой» открутилась крышка у бака с охлаждающей жидкостью, и вся она вытекла, то оказались перерезанными шланги топливной системы, и происходило такое постоянно. В принципе, это логично: если механик‑водитель осознает, что, с одной стороны, поехав на МТЛБ на поле боя, он легко может сгореть в нем, а с другой — знает, что если МТЛБ будет сломан, он никуда не поедет и ему ничего за это не будет, то несложно предположить, какие действия многие из них предпочтут. Оставим за скобками простой и весьма актуальный вопрос — как мне руководить подразделением, если в нём, в боевой обстановке, производятся акты саботажа, а я даже не могу их расследовать?

Однако самое интересное «в кадровой работе» генерала Соколова развёртывалось параллельным курсом. Жаль тратить время на подробные описания совершенно недостойных этого людей, однако «из песни слова не выкинешь» — без этого будет непонятно многое из происходящего далее.

Про то, что у меня завёлся ротный — Мерко Геннадий Васильевич, я писал выше. Причина того, что он стал командиром роты, довольно прозаична. Кому из врачей — офицеров медицинской роты ни предлагалась эта должность — все ответили отказом. Причины этого самые разнообразные: и то, что многие решительные врачи уже давно воевали в боевых подразделениях, занимали там командные пехотные должности, и оставлять своих боевых друзей не хотели. И то, что многие люди с опытом руководящей работы банально сбежали — на Украину или в Россию. И наконец, та частая и весьма досадная причина, что многие порядочные и самоотверженные люди болезненно скромны и избегают командных должностей. При этом на ротного ложилась огромная нагрузка — в плане посещения совещаний, составления документации и так далее. Я, пару месяцев совмещая обязанности начмеда бригады и ротного, понял, что далее так не вытяну, и был вынужден, за полным отказом всех прочих, предложить эту должность Мерко. При этом я изначально слышал от многих, что это человек нечистоплотный и непорядочный, однако надеялся, что путём тщательного контроля удастся добиться от него хоть какой‑то пользы на этой должности. Кроме того, повторю, у меня просто не было другого выхода.

Какое‑то время он трудился вполне добросовестно, выполнял немало бумажной работы. Потом в его трудовой деятельности наметился и стал всё более активно проявляться некий «перекос». Выражался он в том, что Мерко стал всё больше усилий посвящать попыткам вытеснить со службы наиболее добросовестных, активных и боевых бойцов и командиров нашего подразделения. Вместо них проталкивались его «протеже» — все как один «феноменальных» душевных качеств. То начальник отдела снабжения — человек, который за пару месяцев службы занимаясь только складом, так и не сумел (или не захотел) произвести полноценной его ревизии и учёта материальных средств. То доктор‑терапевт Шевцова, — которую со страшными усилиями он затолкал на военную должность. Ещё бы, там зарплата в 2,5 раза выше! При этом я ей внятно объяснил, что военная должность безусловно подразумевает участие в боевых действиях. Она однозначно согласилась. Но как только начались реальные боевые действия — сразу отказалась в них участвовать. Ещё и хватило наглости написать рапорт: «Прошу не отправлять меня для участия в боевых действиях, потому что у меня двое детей». Интересно! Наша гинеколог тоже имела детей, служила на гражданской должности за гораздо более скромное жалованье, — но ездила охотно, безо всякого скандала. Доктор Юдин, который погиб, имел пятерых детей. Да и вообще — дети были почти у каждого из нас. Что же, те, кто идут вперёд, — только выращенные в пробирке мутанты, у которых ни жён, ни детей, ни престарелых родителей, ни страха смерти?

Причины такого подбора кадров более чем просты. Сам Мерко, хотя и позиционировал себя как «офицер» (так как, как и многие в нашей стране медики, числился офицером запаса), был отчаянным трусом. За всё время, пока шли обстрелы Горловки, он не только ни разу не руководил действиями своего подразделения по оказанию медицинской помощи гражданскому населению, но даже и ни разу не выехал с расчётом «Скорой» на помощь пострадавшим. То, что сами мы носились круглосуточно, падали с ног от усталости, поскольку на такой огромный город несколько бригад медслужбы, — это ничего, и я, как начмед, сам не стеснялся ездить, а вот он — совсем другое дело. Навсегда запомнил краткий разговор с ним в штабе, когда он мне объяснял, что, оказывается, это гражданская «Скорая» должна ездить под обстрелами, а мы должны вместе с больными сидеть в бомбоубежище. Я ещё помню, ему сказал что‑то про долг и офицерскую честь — он на меня посмотрел удивлённо, просто не понял. Я тогда сообразил, что нужно беседовать с ним на понятном ему языке, и распорядился, чтобы впредь он ночевал в расположении роты (как командиру и положено), а не дома, и выезжал с медицинскими расчётами на вызовы. После этого он стремительно ушёл на больничный. Диагноз был действительно весьма впечатляющ: сахарный диабет, гипертоническая болезнь, тяжёлая черепно‑мозговая травма. Каждое из этих заболеваний (а тем более — все вместе) является противопоказанием к несению службы по контракту. Нужно ли говорить, что за всё время ни разу не принял участия в боевых действиях. После того, как я ему пообещал, что при следующем его появлении в роте мы вместе поедем на боевые, он перестал являться к месту несения службы даже по истечении больничного.

Ротный не просто бездельничал, полтора месяца не являясь к месту службы, что в военное время, особенно для командира подразделения, является тягчайшим военным преступлением. Он ещё и постоянно подрывал боеспособность подразделения — звонил сотрудникам, встречался с ними, стращал тем, что их убьют на боевых, призывал к саботажу, неподчинению приказам и совершению других воинских преступлений. То есть по нормам военного времени, уверенно нарабатывал себе весьма «почтенный» багаж. Ах, да! Ещё он фабриковал (вместе с парой соучастников) компромат на меня… Правда, об этом — несколько позже…

Обо всей этой его деятельности командования было подробно проинформировано. Что же в итоге? Предыдущий командир бригады, который создал бригаду и хорошо разбирался в ней, а также, по отзывам знающих его давно людей, имел огромный опыт участия в боевых действиях, на моём ходатайстве об увольнении со службы данного феноменального индивидуума поставил свою визу. Однако потом прислали нам нового — и все прежние кадровые решения утратили свою силу, понадобилось их проводить сначала. А Соколов‑Брест вцепился в Мерко со страшной силой. Как и тот в него. Причины этого, думаю, были разнообразны. Точно знаю только то, что Мерко, не являясь на службу, не вылезал из штаба и исходил доносами на меня и коллектив роты. Всё остальное — домыслы разной степени достоверности, не люблю тиражировать и пересказывать слухи.

Зато правда состоит в том, что невзирая на всё вышеперечисленное, «Соколов‑Брест» при личных встречах неоднократно мне обещал, что ротный незамедлительно будет уволен со службы, буквально «вот‑вот». Однако при этом я узнал, что он приказал не давать хода никаким моим рапортам, даже не подписывая все мои ежедневные рапорты о неявке ротного к месту службы.

Так вот, в преддверии предстоящих жестоких наступательных боёв, мне приходилось активно бороться с командованием, решать вопросы материального снабжения медслужбы БРИГАДЫ — исключительно за счёт добровольной помощи моих друзей, и предпринимать меры на случай покушения на меня, либо попытки незаконного самочинного ареста.

Надоело о подлецах, — вспоминать крайне неприятно. Тем более, что весьма вскоре начнутся активные боевые действия, и трусость и низость одних будет оплачиваться большой кровью других.

В довершение остаётся только отметить, что в медроте на тот момент имелось несколько нештатных специалистов, в том числе врачей, которые служили не просто добросовестно, но самоотверженно. И в боевых действиях принимали активное участие, и лечили людей с мастерством и успехом. Имелось и несколько вакантных должностей, на которые я пытался их поставить. При этом на словах Соколов всячески призывал отдел кадров «побыстрее всех ставить в штат, чтобы не было внештатников!», на деле же — за три месяца их поставить в штат мне так и не дали. Таким образом, при выполнении боевых задач я оказался перед искусственно созданной необходимостью посылать на поле боя внештатных сотрудников, что является уголовно наказуемым преступлением, а штатных сотрудников, не желающих выполнять приказы и разрушающих подразделение в меру сил, командир бригады всячески покрывал.

В данном случае «уголовное преступление» — совсем не фигура речи. Именно несколько моих вынужденных «внештатников», которые были на поле боя, позволили командованию сфабриковать на меня дело о «создании незаконного вооружённого формирования». Это не говоря о том, что когда один из них погиб — семья не получила ни компенсации, ни какой бы то ни было помощи…. Впрочем, об этом — чуть позже, в своё время.

Итак, на фоне такой «феерической» деятельности командира бригады в воздухе витало напряжение — было понятно, что активизация боевых действий не за горами. Никаких штабных учений, планирования и отработки совместных действий, пусть даже на карте, между службами бригады не проводилось. «Секретность» была такая, что, например, мне как начальнику медицинской службы бригады не были доведены никакие планы возможных действий бригады, дабы я мог спланировать работу моей службы по медицинскому обеспечению действий бригады. При этом ещё за неделю до активизации боевых действий один из водителей (!) моей роты вполне подробно сообщил мне о «секретных» планах командования — когда и куда собираемся наступать. В принципе, общее представление о своих алгоритмах действий у меня уже было, но эта информация оказалась весьма полезной, когда час «Ч» наступил…

В один из вечеров, мне кажется где‑то в половине двенадцатого ночи, меня срочно вызвали в штаб. Штаб был переполнен офицерами высшего звена. Напряжение буквально висело в воздухе, как грозовой разряд. Там же я увидел множество командиров малых, но действительно боевых подразделений — спецназа ДНР, ЦСО МГБ, СОБРА, ряда других. Присутствие этих людей, чьи формирования всегда находились на самом острие боевых действий, могло означать только одно: направление главного удара — здесь, у нас. Мы, молча, очень душевно обнимались, радуясь друг другу и без слов понимая важность происходящего. Внимательно смотрели друг на друга. Чётко понимали, что завтрашний день для любого из нас с большой степенью вероятности может оказаться последним.

Думал ли я в тот миг о том, что возможно мы сейчас обнимаемся с ними — как с Шайтаном, тогда, перед атакой? Гадал ли, кто завтра останется в этом мире, а кто уйдёт в Высший, Горний? Нет, не думал. Мы собрались здесь, чтобы уничтожить ненавистного врага и защитить свою землю. Только это имело значение. А смерть в бою, да ещё в наступлении, — разве это не мечта любого настоящего мужчины, разве это не счастье?

Присутствовал сам Александр Владимирович Захарченко. Он и поставил нам боевую задачу следующего дня: Углегорск. Небольшой населённый пункт, строго на восток от Горловки, тысяч на тридцать жителей, совсем близко от окраины нашего города. Всем было понятно, что это — только первый этап предстоящего наступления, окончательная цель которого — окружение дебальцевской группировки противника. Многотысячной толпы кровавых хохломутантов, которые заняли важнейший железнодорожный центр — Дебальцево, настроили там укреплений, создали плацдарм для наступления, имевшего цель разрезать надвое нашу донецкую республику. В нарушение тех же проклятых минских договорённостей эти укрозомби не собирались покидать Дебальцево. Как верно сказал в своём выступлении Захарченко: «Дебальцево надо взять! Это сотни спасённых от обстрелов мирных жителей, это предотвращение вражеского наступления, это успешное окончание войны!»

Общая задача для командиров подразделений звучала просто: к пяти утра развернуться на исходных позициях в готовности начать наступление. При этом нужно было собрать личный состав, составить приказ на марш и боевое расписание задействованных сил, довести его до личного состава, осуществить полную подготовку техники, вооружения и материальных средств к движению и развёртыванию. Ещё нужно было, по особому приказу командира бригады, выдать наркотические обезболивающие медикам спецназа ДНР — у этого подразделения была крайне ответственная и опасная задача, что закономерно было чревато многочисленными жертвами. А ещё нужно было согласовать усилия нашей медицинской службы с командирами множества подразделений, которым предстояло работать вместе с нами. Плюс к тому — зима, гололёд, неосвещённая, изрытая воронками, простреливаемая противником дорога. Времени не было совершенно, от слова «совсем». Так что после получения общей задачи я предпринял несколько судорожных попыток согласовать своё решение с командиром бригады — однако понял полную бесплодность своих попыток ввиду того, что комбриг куда‑то исчез, и его судорожно искала толпа не менее меня ошарашенных текущими вводными командиров и начальников служб. Потому я подошёл к начальнику штаба, кратко доложил ему свои соображения, получил их одобрение и разрешение «отправиться выполнять».

Тут не могу не сказать несколько слов о начальнике штаба нашей бригады. Помните, я уже упоминал этого достойного воина, когда рассказывал о бое за Озеряновку и Михайловку?

Начальник штаба нашей бригады являл собой редкий, почти вымирающий тип настоящего офицера. Высокий, худощавый, с прекрасной выправкой, светлые усики «щёточкой» — как на плакате про идеального офицера царской армии. Всегда сдержанный, уравновешенный, с умным блеском синих глаз прирождённого воина. При этом всегда весёлый, приветливый, корректный и идеально приятный в обращении, даже под шквальным огнём. Он уникальным образом сочетал в себе лучшие черты офицера царской армии и старой советской школы. Если кого и ценю по результатам кампании, если кого и хотел бы очень сильно увидеть вновь, — так это его. Собственно, если бы не он, усилиями комбрига всё под Дебальцево было бы угроблено… Но об этом — чуть позже.

Хорошо, что на тот момент имелись вполне внятные планы действий в такой ситуации. Буквально за три часа удалось сделать всё: укомплектовать машины всем необходимым для похода и боя, собрать личный состав, напечатать, подписать и отправить в штаб проект приказа на поход и бой. В данном случае, как и во многих других, ключевым моментом успешности действий является моральный дух личного состава. Потому я, прежде всего, построил личный состав и произнёс краткую речь. Дословно, естественно, не помню, но смысл был в том, что от успеха нашего наступления зависит очень многое, если нам удастся успешно выполнить боевые задачи, то тысячи людей будут спасены, и каждый обязан исполнить свой долг. После этого личный состав зашуршал, как «электровеники» — в данном случае я должен сказать только самое лучшее о способности наших людей мобилизоваться на выполнение ответственного задания. Важно суметь их правильно мотивировать.

Должен сказать ещё пару слов о роли одного замечательного человека в наших рядах — доктора‑анестезиолога Андрея. Не называю его по полному имени по той же причине, по которой в своей книге не называю многих достойных людей: война продолжается, спецслужбы противника не дремлют, среди своих сил немалое количество феноменальных пид…сов, которые изо всех сил изживают нормальных людей.

Я знал его очень давно, с самого начала нашего Движения он показал себя незаурядным человеком, даже в рядах наших патриотически настроенных самоотверженных докторов — добровольцев. Заманивал к нам на службу, рассчитывал, что он будет моим замом, а если со мной что‑то случится — займёт моё место. На тот момент он уже был в составе нашего подразделения. Его значение в руководстве коллективом в авральных ситуациях трудно переоценить. Спокойно, очень взвешенно, он отдавал и выполнял приказания в самой сложной обстановке, был неизменно хладнокровен под огнём и при самом тяжёлом стрессе. В данной ситуации, как и во многих других, переоценить его заслугу в том, что за несколько часов всё было готово, невозможно.

Итак, три — начало четвёртого. После неимоверного количества беготни и ещё большего количества мата, проверив каждую машину, я убедился, что всё готово. После этого выстроил личный состав, довёл свой приказ на порядок совершения марша и действия при различных вводных. Потом, как делал всегда перед боем, построил личный состав в кружок, встал в центре и вслух прочёл «молитву воина перед боем». Вывели технику за территорию расположения медицинской роты, выстроили и выровняли колонну, проверили радиосвязь. Вдох‑выдох. «С Богом, вперёд!» Медицинская рота двинулась навстречу своей судьбе.

Дорога мало того что была сплошь покрыта льдом — она была убита наглушняк задолго до войны. Один мой близкий друг, уже упомянутый в этой книге, объездивший весь мир, ещё задолго до войны по прибытии в Горловку долго молчал, глядя на дорожное полотно, а затем изрёк задумчиво: «Юрич, ты был прав — ТАКИХ дорог я не видел даже в Африке в зоне боевых действий». Теперь, в разгар войны и массового хождения техники, дороги стали ещё страшнее — в выбоинах на них легковушка легко могла оставить колесо в любой момент. В довершение всего лежал густейший туман, в котором едва просматривались габаритные огни идущей впереди машины. Больше всего я боялся за МТЛБ, следовавший в нашей колонне, — лишь бы он не слетел с дороги и не помял гусеницами ни прочие машины нашей колонны, ни кого‑нибудь встречного. Однако водители — хоть мехвод МТЛБ, хоть всех других машин — показали себя с самой лучшей стороны. Чего не скажешь о нашем проводнике.

Дело в том, что немалый на тот момент мой опыт вождения войск говорил следующее: «Идти без проводника — верный способ заблудиться». Заблудиться в боевых условиях — простейший способ заехать как минимум на минное поле, а как максимум — прямо в расположение противника. Поэтому я заранее выдернул у одного из командиров, чьи позиции были как раз на рубежах нашего планового развёртывания, одного бойца. Который, со слов командира, «был толковый и знал дорогу». К огромному сожалению, по меткому выражению: «Пехота бывает трёх видов: морская, крылатая и тупорылая». С первыми двумя у нас в ДНР как‑то не заладилось.

На самом деле настоящую простую пехоту, которая идёт в самое пекло и которая всё решает, я очень люблю. И те ребята, которых мы оттуда выдернули, это могут подтвердить. Но с соображением у некоторых наших доблестных пехотинцев иногда бывает весьма туго — особенно у тех, у которых по нескольку контузий, и никакой военной подготовки. Это не их вина — они честно защищают свою Родину как могут. Короче говоря, наш проводник основательно заблудился, и мы некоторое время плутали по буеракам горловских окраин, в пределах видимости вражеских наблюдательных постов — хорошо, что плотнейший туман надёжно скрывал наши перемещения. В принципе, для наступления погода была исключительно благоприятной.

Всевышний был милостив к нам, и огромные футуристические контуры ЦОФ «Кондратьевская» возникли из тумана вокруг нас. Началось стремительное развёртывание. И к началу шестого утра полевой медицинский пункт был готов принимать раненых.

В то же время знакомого грохота артиллерийской подготовки всё не было и не было. Потихоньку прибывала бронетехника и пехота, блуждая в тумане, рассредоточивалась по окрестностям. Удалось отловить нескольких знакомых командиров — из общения с ними ситуация стала более‑менее понятной. Наши подразделения частью оказались небоеготовы, частью — заблудились на марше, и не успели прибыть на позиции развёртывания в установленные сроки. Впрочем, это более чем естественно: командир бригады поставил задачу на выдвижение и развёртывание для наступления в совершенно неисполнимые сроки. Это у меня была малая по численности и количеству техники медицинская рота: кроме того, усилиями большого количества водителей и ремонтников мы держали нашу технику в высокой степени готовности. Она была большей частью гражданской, и мы могли достать для неё запчасти и чинить своими силами. В мотострелковых подразделениях бригады все эти плюсы отсутствовали. Они были многочисленными по составу, с большим количеством штатной военной техники, — изначально почти поголовно небоеспособной и без малейшей возможности обеспечения запчастями. Так что иначе и быть не могло.

Туман потихоньку развеивался, всходило солнце, техника и личный состав прибывали. Я помалкивал, в душе порадовавшись, что мы воюем не с фашистской Германией, пусть даже образца 1941 года: она бы сейчас накрыла нас артогнём — сгрудившихся, без укрытий, вместе со всей бригадой, и наступление закончилось бы даже не начавшись. Было ясно, что командование не сумело подготовить и спланировать наступление, теперь стоял вопрос — то ли невзирая ни на что, наступать в районе обеда, то ли застрять в неопределённости. Если бы комбриг был прежний, он бы, я уверен, невзирая ни на что, приказал наступать, попытаться использовать хотя бы малый, какой‑никакой эффект внезапности. Однако новый комбриг был отнюдь не чета прежнему… Ладно, ждём… Связались с гражданскими учреждениями здравоохранения, согласовали возможности помощи с их стороны в случае необходимости — как по совместной эвакуации раненых, так и по их лечению. Личный состав подразделения кипятил чай, готовил какой‑то простецкий супчик из консервов: командование наполовину женским подразделением имеет свои существенные плюсы.

Ночь противостояния. Первая

После обеда мы получили приказ сворачиваться и возвращаться в расположение. Моё подразделение свернулось ещё быстрее, чем собиралось, — и вскоре мы были в расположении. Времени на то, чтобы матерно думать об умственных способностях командования, не было: я понимал, что всё далеко еще не закончилось, и мы с личным составом лихорадочно устраняли выявленные в ходе маршей и развёртывания недостатки в работе техники, комплектности материальной части. Часам к семнадцати меня опять вызвали в штаб.

Наш медпункт на ОГА

Тут происходило то, что по здравому уму и любой формальной (не говоря уже военной логике) должно было происходить вчера, когда был получен приказ на наступление. Командиры подразделений и начальники служб бригады представляли свой план действий командованию, согласовывали с ним и с другими подразделениями.

Мне было довольно просто: мало того, что я чётко представлял себе расположение медицинского пункта, варианты своих действий при различных развитиях событий, маршрут эвакуации и способы взаимодействия с гражданскими учреждениями, — мы ещё и отработали за сегодняшний день всё это практически. Поэтому я кратко доложил комбригу своё решение. И тут генеральский рёв в ухо едва не вынес мне барабанную перепонку. Перемежая свою мудрость матерной руганью, он поведал примерно следующее:

— Медицину беречь надо, а вы врачей на смерть посылаете! Медрота должна находиться в расположении и лечить раненых, а не лезть на передовую!

Если бы я имел классическое военное образование, то мнение вышестоящего командования, да ещё в таком «матерно‑приказном» формате, возможно, произвело бы на меня какое‑то впечатление. Однако такого «багажа знаний» у меня не было. Я оценивал обстановку строго с точки зрения формальной логики и целесообразности действий.

Потому сдержанно (это был второй раз за войну, когда на меня орал командир — первый был тогда, когда мы чуть не пострелялись с командованием спецназа ДНР) я ответил:

— Если медрота не будет выходить из расположения, то её можно расформировать, а всех раненых прямиком везти в городскую больницу № 2 г. Горловка. Она как раз находится в одном километре от места расположения медроты, успешно справлялась с лечением раненых, когда ещё бригада не была сформирована — справляется и сейчас. Задача медицинской службы бригады — прежде всего в организации эвакуации раненых с поля боя.

Генерал проорал ещё что‑то, состоящее из: «Я запрещаю… и я приказываю…» Из его сбивчивого мата следовало, что я только и думаю, как угробить личный состав, и выводить медицинскую роту из расположения мне запрещается. В задумчивом недоумении я покинул просвещённое общество своего непосредственного командира. Помимо того, что с точки зрения формальной логики и требований устава всё сказанное им было просто бредом, меня удивила в воплях генерала какая‑то явно ощутимая интонация личной обиды. Всего за войну на меня было совершено пять покушений (это не считая, само собой, участия в боевых действиях). Такое поневоле учит вниманию к мелочам. Я чувствовал, что у комбрига имеются какие‑то неведомые мне глубоко личные претензии. Только много позже я узнаю, что оказывается, генерал своим приказом, не ставя меня в известность, как раз накануне восстановил на службе Шевцову, отказавшуюся ездить на боевые, — а чтобы избегнуть понятного при такой ситуации обострения, своим же приказом дал ей двадцать пять суток отпуска. Не знаю, каким образом ей удалось убедить его это сделать — она и до сих пор числится на службе, не являясь ни разу в медроту, её часто видят в штабе — при том же командире бригады.

Интересно, что чуть позже именно генерал опять же своим приказом, в обход меня (с нарушением, как всегда, армейских норм субординации) пошлёт на смерть двух медработников из моего подразделения — оба погибнут, вместе с большим числом раненых. Это будут единственные потери вверенного мне подразделения за всю войну… Так что известная мудрость: «не судите да не судимы будете» — она вполне жизненна… И ещё одно — тогда я наивно полагал, что отдание таких вредительских приказов — это просто следствие генеральской тупости. Лишь гораздо позднее стало ясно, что на самом деле всё гораздо печальнее.

В полном изумлении от генеральской «гениальности» я побрёл к начальнику штаба. Тот вежливо выслушал меня, мягко улыбнулся и резюмировал: «Юрий Юрьевич, доложите мне своё командирское решение — и уверяю вас, оно будет принято». Именно этому достойному офицеру мы обязаны тем, что наша бригада, а также приданные ей части не остались в ходе наступления вообще без медицинской помощи. Огромное счастье, что в нашей армии ещё есть такие офицеры, очень жаль, что их так мало…

Вечером того же дня Александр Владимирович Захарченко, собрав всех офицеров нашей бригады, произнёс краткую речь — о том, что наступление завтра начнётся во что бы то ни стало. Многое запомнилось из той речи. Он говорил о том, что, если мы не возьмём город, он сам пойдёт в атаку со своей охраной, пусть нам будет стыдно. О том, что, если мы возьмём Углегорск и захлопнем противника в котле, множество жизней, прежде всего гражданского населения, будет спасено. О том, что сейчас в больнице в Донецке лежит маленькая девочка. У неё не будет того, что есть у всех деток — папы и мамы. Их убило снарядом. И не будет того, что есть у всех детей — радости, счастья, возможности играть. Потому что осколками ей оторвало её крошечные детские пальчики. Я молча слушал это и ощущал, как горячие слёзы ненависти омывают моё сердце, не имея возможности прорваться наружу. Лично для себя я решил, что, если надо будет, лягу вместе со всем подразделением, но Углегорск возьмём…

…Утро следующего дня мы точно так же встречали на ЦОФ Кондратьевская. Было ясно, что командование совершило одну из самых тяжёлых ошибок, какие вообще возможны в военном деле: развернулось в наступательную конфигурацию, чётко обозначило противнику место своих будущих действий, — а потом всё свернуло. Чтобы на следующий день начать развёртываться там же. Противник получил бесценные сутки на лихорадочную подготовку обороны к нашему наступлению. По хорошему счёту, эта ситуация была проблемной, но отнюдь не катастрофической. Командованию в такой ситуации нужно было перестроить свои планы и нанести удар в другом месте. Тогда все оборонительные усилия противника и перемещение его резервов сработали бы против него. Однако командование почему‑то решило по‑другому: тупо таранить живым человеческим телом бригады оборону противника там, где теперь он этого и ожидал. Тогда у меня впервые, где‑то на периферии сознания, мелькнула мысль, что может быть это не глупость, а нечто худшее.

Медпункт развёрнут, всё готово к работе, личный состав, особенно женский, умеренно кусает губы от волнения. Мы быстренько выловили всех командиров подразделений, которые работали на нашем участке. Убедились, что как мы и предполагали, наш гениальный генерал не довёл ни до кого из них информацию о месте размещения нашего полевого медицинского пункта, проинформировали их, где мы и, соответственно, куда везти раненых и обращаться за медицинским обеспечением. Я в нескольких кратких преисполненных тупого армейского юмора выражениях заверил всех, что всё будет в порядке, лёг в пустые пока носилки — по полной боевой, положив себе на грудь автомат, и мгновенно вырубился, как выключают свет. Во‑первых, я не спал уже вторую подряд ночь и понимал, что всё дальнейшее — в чём‑то может и тайна для простого смертного, которому не дано видеть будущее, однако одно совершенно очевидно:

(как поёт «Строри и скив»).

Площадь перед зданием ОГА

Когда начнётся махач в полный рост, мне уже выспаться не удастся, а от точности моих действий будет зависеть весьма многое.

Во‑вторых, вид спящего начальства (если оно трезвое) неизменно действует успокаивающе на личный состав: «Если командир спит — значит, всё идёт по плану».

В‑третьих, пока не привезут первых раненых — работы у подразделения всё равно не будет. Произойдёт это через пару часов. А уж тогда меня разбудят…

…Грохот нашей артподготовки для меня послужил приятным аккомпанементом к здоровому сну. Так началась битва за Углегорск.

Вскоре привезли первых раненых. Сначала я увидел доблестного командира разведвзвода из приданного нам на время операции спецназа ДНР. Как всегда спокойный, он, почти не матерясь, рассказывал нам, что вчера вечером, после идиотских наших «экзерциций» с развёртыванием здесь, укры в открытом эфире активно обсуждали, что «завтра здесь ватники пойдут. Нужно мины и ПТУРы ставить». Обговаривали и где именно ставить, и как. Командиру бригады нашей было обо всём этом сообщено, как и о позициях противника, которые наши разведчики выявили. Доложено, что ни в коем случае там идти нельзя. Он выслушал — и утром, в походном порядке, загнал прямо в огневой мешок колонну второго батальона.

Я не успел переварить это сообщение, как в следующей партии раненых мне в глаза бросился молодой боец с характерным ожогом лица и волос — явный мехвод из горелой «коробочки». Подошёл ближе узнать подробности. «Мы ехали в колонне, тут они как дадут с ПТУРа! Я выскочил, а Агибалов не успел…» Длинная ледяная игла вошла мне в сердце, перехватило дыхание. Агибалов был командир медицинского взвода второго танкового батальона. Спокойный, немногословный, исполнительный и толковый врач. Их батальон стоял на отшибе, в отдельном населённом пункте. В неимоверно тяжёлых условиях полублокады, почти полного отсутствия снабжения, он умело организовал медицинскую службу. Без лишнего шума грамотно руководил ею. Я очень ценил его. В его медицинском взводе кроме него был только один мужчина — механик‑водитель. Сберегая жизни своих девочек‑медсестёр, он, как и положено настоящему офицеру, сам сел в МТЛБ, пошёл в колонне подразделения — как и положено по уставу. Идиотским (как я тогда неверно классифицировал) приказом подразделение загнали в тщательно приготовленную ловушку противника. Нет, не идиотизм это был…

Так наш комбриг своим приказом убил первого медработника моей службы. Наряду со многими другими напрасно погибшими ребятами второго батальона. «Никого не осуждайте, чтобы не оказаться на его месте». Его осуждение, что я «медработников на смерть посылаю», — очень быстро реализовалось в причудливой, зеркально отражённой форме — он сам так поступил.

Как бы тяжело ни было, надо было взять себя в кулак и работать далее. День обещал быть исключительно интересным. Мои медики работали как часы, Андрей руководил, Женя и Алексей — один местный, второй — из Москвы, оба прирождённые военные врачи, творили чудеса.

Горловская «Скорая» тоже показала себя с самой лучшей стороны: в установленном заранее безопасном месте дежурили их машины, и нам не нужно было удлинять плечо эвакуации — за счёт этого мы легко справлялись с самым большим количеством раненых своим небольшим автопарком. На этом празднике жизни главное было — не мешать, и, удостоверившись, что, во‑первых, и без нашего руководства всё идёт замечательно, а во‑вторых, никакой связи ни с кем из строевых командиров нет, связь со штабом чудовищная и штабу не до нас, мы с Ангелом прыгнули в «мотолыгу». В таких условиях самым разумным являлось выехать на самый передний край, чтобы самим на месте оценить обстановку, лично установить контакт с командирами подразделений, но самое главное, — наметить место для самого передового медицинского пункта. В современной военной медицине присутствует понятие «золотого часа». Чем ранее с момента ранения оказана медицинская помощь раненому — тем больше его шансы на спасение. Особенно важно оказать помощь в первый час — это позволяет спасти наибольшее число бойцов. Пусть трусы и подлецы скрывают свою лень и страх выполнять свой долг за звучными словами о том, что «медики слишком ценны!». Пехота, готовая идти на штурм и врукопашную опрокидывать противника, — сама по себе наибольшая ценность армии, а для своих детей шахтёр Вася — не меньшая ценность, чем врач Дима — для своих. А искусство командира в том и состоит, чтобы правильно оценить и минимизировать риски и так выбирать место и способ действия своих подчинённых, чтобы они выполнили боевую задачу — и при этом оставались живы.

Приземистый зеленошкурый драккар, моя верная «мотолыга», бряцая тяжёлой сталью гусеничных лент, несётся сквозь заснеженные поля. Мимо пролетают километры освобождённой земли, которые ещё утром были «нейтральной территорией» между нами — и укрофашистской нечистью.

На окраине Углегорска, у железнодорожного переезда — чудовищный грохот стрельбы, снег в свежих воронках, раздолбанные строения. Наша пехота вгрызлась здесь в оборонительные позиции противника, тот остервенело гвоздит артиллерией со всех калибров. В поисках наиболее подходящего для медпункта строения в одном из домов обнаружили совершенно бесценный трофей — вражеские ПТУРы. Отдали их героической пехоте из БТГР первого батальона.

Там же, прямо среди пехоты, увидели «комбат‑раз», командира первого батальона, Севера. Вот ещё один в высшей степени достойный офицер, на котором держалось в нашей бригаде очень многое. Всегда уравновешенный, сдержанный, с прекрасными манерами, чаще всего — смертельно, до обморока усталый, переполненный заботами о личном составе, самоотверженно сосредоточенный на выполнении своего воинского долга. Его ценил и уважал сам Игорь Иванович Стрелков, и он вполне соответствовал самым высоким оценкам. Прославился ещё в начале обороны Горловки, когда с двумя десятками бойцов отразил под Карловкой атаку нацистского карательного батальона хохломутантов. Наши упокоили почти двести этих тварей, из них несколько десятков отправил в ад уже весьма пожилой на тот момент боец с позывным Батя.

Позже Север многократно лично участвовал в боевых операциях. В том числе сопряжённых со смертельным риском — даже будучи комбатом, не гнушался ходить в тыл противника, чтобы лично наводить разящий огонь нашей артиллерии на вражеские колонны. Всевышний неизменно покровительствовал этому достойному воину, а командование терпеть его не могло за неизмеримое превосходство его профессиональных и человеческих качеств над их низменными душонками и канцелярскими потугами к военной деятельности.

Мы перекинулись парой слов, он мне сообщил, что его медицинский взвод развёрнут на месте вражеского опорного пункта, и сказал, что пока они здесь, нет смысла переносить сюда часть медроты для развёртывания ещё одного медпункта. Это было вполне логично. Мы мотнулись ещё в пару хорошо знакомых нам подразделений для уточнения обстановки, потом собрались обратно — и тут разведчики попросили нас взять на буксир трофейную вражескую БРДМ. Пока они её цепляли, успели заснять коротенький ролик — наша техника идёт вперёд, наши бойцы на броне, наши пулемётчики на переезде. Которые, кстати, сказали, что «ещё до вечера этот город будет наш!». И оказались правы!

Счастье от того, что мы освобождаем родную землю, переполняло нас. Снимая технику, мы пели хором, наше любимое, из «Любэ»:

Много позже, читая комменты на этот ролик, который собрал почти миллион просмотров в ютубе, я ещё обратил внимание на феноменальный по злобной лживости высер про «пропитые голоса» наши. Ну, кто знает меня — в курсе, что я совсем не пью. А вот умника бы этого посадить на броню в десятиградусный мороз — да заставить денёк перекрикивать грохот канонады и рёв танкового двигателя. Который, к слову, такой, что ты сам себя не слышишь. Впрочем, что с них взять — с диванных воинов.

Все ушли на референдум

С трофейной бээрдээмкой на буксире попёрли по трассе обратно на Горловку.

Наступал вечер. Махач за город шёл по стандартному для такой ситуации сценарию: наши подразделения, вклинившись в него со своей стороны, потихоньку выжимали противника, тот отчаянно сопротивлялся. Образовалась густая каша — месиво наших и вражеских подразделений, известная военным профессионалам под названием «слоёный пирог». Лезть в неё, не имея надёжной связи с работавшими там подразделениями, было крайне опасно — легко можно было оказаться прямиком в расположении противника. Однако я лихорадочно анализировал информацию, получаемую из всех источников — от раненых, от командиров, от проезжавших мимо водителей, из эфира. Точнее, собирал эту информацию целый «мини‑штаб» при мне — руководили им Ангел и Красный, а уж наиболее актуальное из всего этого потока сведений доводилось мне. Получалось, что ситуация с медицинским обеспечением подразделений (прежде всего — приданных нашей бригаде, брошенных в бой на самые опасные участки и соответственно, несущих самые тяжёлые потери) — не так хороша, как хотелось бы. Мягко говоря.

Причины этого носили комплексный характер. Командование не довело нижестоящим командирам ни место размещения нашего медицинского пункта, ни порядок действий и эвакуации раненых. Командиры, с которыми нам удалось связаться и сообщить эту информацию, не всегда смогли адекватно довести её до личного состава. Тем более что во многих подразделениях настоящей эвакуационной медицинской службы не было, и раненых вместе с погибшими чаще всего вывозили на первом попавшемся транспорте. Соответственно, водители в большинстве подразделений так и не имели представления, куда везти раненых. Дополнительно надо отметить, что водители — это не отважные разведчики или лихие «штурмовики» из ударных подразделений. Оказавшись на поле боя, они впадали в тяжёлый шок и теряли даже те крупицы разума, которые у некоторых из них и так были весьма скудны. Говоря иначе, многие стремились просто уехать как можно дальше от поля боя, и, сознательно или нет, проскакивали мимо медицинского пункта, который был в пятидесяти метрах от дороги, в хорошо различимом здании.

По этому поводу выставили на дороге регулировщика в белом медицинском халате, который оповещал всех интересующихся, где медчасть, — проскакивать мимо стали реже. Однако понятно было, что медицинское обеспечение работающих в городе войск нуждается в улучшении.

Под вечер Красный получил весточку от наших друзей из спецназа ДНР: наши были в своём амплуа. Вообще, именно это подразделение я ценю больше других, с которыми дал Бог работать, именно за отчаянную, безумную храбрость и решимость. Если бы все так воевали, а не прятались……

Итак, они обошли город с севера — пешком, по минным полям, с ящиками БК на горбу — и, зацепившись за северную окраину, подняли остервенелую стрельбу, начали кошмарить противника, потихоньку расширяя захваченную территорию. При звуках бурной стрельбы в тылу стойкость противника резко просела. Проблема была в том, что ребята из спецназа ДНР в данной ситуации были именно «пехотой» — на всё подразделение у них не оказалось ни одной единицы транспорта, которым можно было бы подвезти БК и вывезти раненых и погибших. Пока цеплялись за дома, пока кошмарили противника — основательно пожгли боезапас и сейчас рискуют остаться в тылу противника отрезанными и без патронов.

Надо знать Красного, чтобы представить, насколько эмоционально‑матерно он сообщил нам эти известия. Вообще необходимо отметить, что его речь отличается яркой образностью, многообразием метафор и гипербол, уникальным сочетанием резкой, иногда матерной формы и глубокого, мудрого смысла, но в данном случае он сам себя превзошёл. Закончил свой спич он кратким выводом: «Вы как хотите, а я еду к ребятам!»

Оснований возражать этому предложению я не увидел. С человеческой точки зрения — сейчас там, в сплошном пламени и грохоте взрывов, истекают кровью ребята, с которыми мы столько раз ходили вместе в бой. Как можно им не помочь? С логической точки зрения, устойчивость и наступательный потенциал спецназа, нависшего над тылами противника, являлись очень важным, если не решающим фактором в успехе нашего дальнейшего наступления. Но, чтобы не заехать к противнику, нужен был хороший проводник. Такой вскоре подскочил к нам на легковушке прямо из Углегорска, — здоровенный, весь увешанный снарягой ловкий боец из СОБРа с позывным «Вандам».

И сразу же заснеженная знакомая дорога на Углегорск опять зазмеилась мимо нашей «мотолыги».

Улицы только что взятого города были загромождены разбитой, свежесгоревшей техникой. Сорванные головы башен и раскуроченные гусеницы чудовищными змеями валялись поперёк дороги. Из окон зданий рвались огромные оранжевые языки пламени, и его гул заглушал рокот канонады, когда мы проезжали мимо. Работа стрелковки доносилась отовсюду: как и при штурме любого города, когда противник ожесточённо обороняется, позиции сторон перемешались, превратились в «слоёный пирог». Пальцы на спусковых крючках, головы движутся как у совы — на триста шестьдесят градусов…

Благодаря Вандаму поездка в Углегорск удалась на славу. До сих пор с удовольствием вспоминаю взаимодействие с этим воином: спокойный, уравновешенный, очень быстро соображающий, прекрасно ориентировался на местности. Благодаря ему мы не только успешно добрались до дерущегося на окраине спецназа ДНР, по пути мы побывали на позициях СОБРА и ЦСО МГБ — двух также исключительно лихих и боеспособных подразделений, с которыми нас связывала давняя дружба и совместная боевая работа. Из общения с их командирами и личным составом, по результатам работы с картами мы получили гораздо более точное представление о расстановке сил на территории города, чем даже могли надеяться.

Хорошо помню командиров ЦСО МГБ. Не могу написать их позывные — и по тем же причинам, по которым скрываю позывные многих хороших людей, и потому, что при их службе — лишняя реклама ни к чему. Спокойные, решительные, очень толковые и много думающие. Работать с ними для нас было большой честью. Их бойцы всегда были мотивированными, устойчивыми и мужественными в бою, как правило, — очень толковыми и быстро соображающими. Но самый лучший, самый талантливый среди них — Василий. Помните, я уже рассказывал о нём — во время описания нашего периода службы в МГБ? Теперь в Углегорске, в чадном дыму горящей мебели, над языками которой грели пальцы его бойцы, я был счастлив увидеть его вновь. Вскоре он и его ребята сыграют одну из решающих ролей в боях за Дебальцево.

Вскоре после общения со всеми ними, тихонько лязгая гусеницами, подползаем по дворам к позициям спецназа ДНР. Сейчас, когда я пишу эти строчки, всем понятно, что раз пишу — значит, жив, здоров и тогда всё закончилось благополучно. Однако, как говорит известный мем в Инете, «всё не так однозначно». Например, только неделю назад, во встрече с одним из бойцов этого подразделения услышал любопытную подробность. Он тогда как раз находился на верхних этажах здания, к которому подъезжали, — стоял «на фишке». Услышал лязг гусениц, подумал «совсем укропы обнаглели». Схватил «РПГ‑7», привычно навёл его — и в последний момент вспомнил, что из помещения стрелять из гранатомёта нельзя. Выхлопом контузит очень сильно. Пока соображал, что делать, бросил гранатомёт, схватил «калаш» с подствольником — внизу раздались голоса. Стало понятно, что, если бы это были укропы — вряд ли они стали бы болтать с нашими. Правда, спуститься к нам он не успел — мы уехали. А так, одно движение пальца — и всё могло бы «сложиться совсем иначе»…

…Пока Красный с ребятами выгружали БК из транспортёра, мы перекинулись парой слов со смертельно уставшими, осатаневшими от целого дня стрельбы командирами подразделения. Командиры сказали, что высшее командование вечером, когда они зацепились за дома и противник дрогнул, приказало им отходить. Они отказались, сказали, что останутся здесь до конца. Потом подошли ребята и попросили съездить с ними за двухсотым.

В темноте проплывают мимо строения. Среди руин, на раздолбанной дороге без единого огонька, несколько раз чуть не заблудились. В городе двигаться на бронетехнике очень опасно, потому вскоре десант спешился и ушёл чуть вперед, мы аккуратненько — следом за ним. Сказать «напряжение нарастало» будет неточным — оно почти постоянно держалось на высшей точке и ни на минуту и не ослабевало. Беззвучно вернулась разведка с телом павшего. Уже когда ехали обратно, наш пулемётчик заметил движение — всеобщее напряжение нашло разрядку в дружной беспорядочной пальбе. Тепло попрощались с «ограниченным контингентом бешеных спецназовцев» на окраине, и вскоре уже хорошо знакомая заснеженная трасса «Углегорск — Горловка» ложится под широкие траки нашей мотолыги.

Разумеется, очень хорошо, что я увидел обстановку своими глазами, побеседовал с командирами самых передовых подразделений. Для планирования действий, особенно ночью, в наступлении, это не просто важное, а ключевое условие. Однако это условие «необходимое, но не достаточное». Ещё чтобы толково спланировать свои действия, необходимы глубокие знания и боевой опыт, умение адекватно оценить возможности своих подчинённых, своего подразделения, а также — хладнокровие в принятии решений. Думаю, что в тот момент мне не хватило всех упомянутых качеств в совокупности. Видя бедственное состояние медицинского обеспечения многих строевых подразделений, понимая исключительную важность успеха этой наступательной операции и желая им помочь по максимуму, а также окрылённый удачной разведкой, я допустил вполне частую у молодых командиров оплошность — погорячился.

Сразу по прибытии собрал на самый мини‑совет — Андрея, Ангела и Красного, — и довёл им своё решение: развернуть медицинский пункт бригады в здании школы, которое занимало подразделение ЦСО МГБ.

Разумеется, у этого плана было логическое обоснование. В данном случае географическое расположение обеспечивало возможность оказания не только доврачебной и первой врачебной, но и специализированной врачебной помощи всем раненым в кратчайшие сроки после ранения, что обеспечивало самые лучшие условия для их выживаемости на этапах дальнейшей эвакуации. Близость дислокации самых боевых подразделений группировки не только обеспечивала относительную безопасность медицинской части, но и гарантировала, что «локтевое взаимодействие» с ними будет на высоте — то есть те подразделения, которые отличаются наибольшей боевой ценностью и решают самые важные задачи, получат медицинскую помощь в первую очередь. Рискованным моментом этого плана было то же самое, что у каждого решительного действия, — значительно большая вероятность поражения артиллерийским огнём медицинского пункта, нежели на ЦОФ Кондратьевская. Однако если учесть, что отсюда до ЦОФ Кондратьевская было свыше часа езды (при этом зимой темнеет быстро, скорость перемещения существенно снижается), то тогда становится понятным, насколько важным было как можно ранее обеспечить раненым специализированную врачебную помощь, — чтобы потом уже спокойно, без спешки эвакуировать их далее. В современной тактической медицине существует понятие «золотого часа» — это первый час с момента ранения. Именно в его ходе умирает большинство военнослужащих, получивших тяжёлые ранения. Напротив, те, кому помощь в течение этого часа была оказана, как правило, выживают. Словом, мне приходилось решать стандартную дилемму: безопасность медиков или спасение жизней пехоты. Я, естественно, решил её, расставив приоритеты привычным для себя образом. Насколько это было оправданно — узнать мне не довелось. Потому что помимо фактора риска в дело вступили ещё и естественные ограничения. В данном случае — это отсутствие необходимого оборудования для развёртывания полевого медицинского пункта и недостаточная полевая выучка личного состава.

Ангел с Красным пытались меня отговорить, однако это им не удалось. Рота очень быстро свернулась — буквально за полчаса, и колонной двинулись вдоль по заснеженному шоссе. В воздухе висел густой промозглый туман, прекрасно скрывавший наши перемещения. Переход прошёл, как говорят, «с незначительными техническими трудностями». Сначала на одном из участков колона разорвалась, и отставшая часть стала. Нам с МТЛБ пришлось возвращаться за ней. А потом на дороге у блокпоста стояли три подбитых танка, и их нужно было объезжать по колее на минном поле. Благодаря мастерству и мужеству нашего названого сыночка (а также прочего личного состава, облепившего застрявшие «Скорые» как муравьи) удалось протолкать постоянно застревавшие «Пежо», а всё остальное и само прошло. И вот наша колонна наконец‑то остановилась во дворе школы.

Была глухая ночь, непривычный к такого рода действиям в непосредственной близости от противника медицинский персонал сильно перенервничал. При этом противник активно обстреливал окрестности плотным огнём. Близкие разрывы добавляли стресса личному составу — в итоге у народа очень быстро наступило «запредельное торможение» — медицинский персонал (за исключением водителей) впал в ступор и к дальнейшим активным действиям стал непригоден. Не оставалось ничего другого, как расположить народ на ночёвку. Пока все пытались отоспаться в чаду горевших в бочках обломков мебели, мы с Ангелом пререкались в соседней комнате. В принципе, я действительно недооценил готовность к лишениям со стороны личного состава, и она была права — в такой обстановке полноценно работать наш медицинский пункт не сможет. Потому под утро, когда все выспались (кстати, чуть не задохнувшись в дыму), мы выстроили колонну и по тому же минному полю двинули обратно. Может, потому что только что был отработан навык хождения в колонне, а быть может потому, что шли назад, домой, и желание оказаться подальше от передовой придавало энтузиазма водителям, но до ЦОФ Кондратьевская колонна дошла гораздо быстрее и без проволочек. Туман опять успешно скрывал наше движение. Я торчал в люке шедшей головной «мотолыги» и маялся угрызениями совести по поводу напрасной нашей вылазки в Углегорск. Вновь и вновь я обдумывал всё происшедшее. Дело в том, что в таких ситуациях на войне, когда передо мной вставала проблема выбора оптимального образа дальнейших действий, я часто обращался за помощью с молитвой к Всевышнему. Просил надоумить, как лучше всего поступить. Многим моим читателям, атеистам до мозга костей, это может показаться смешным — но мне их мнение безразлично, а воевавшие люди меня поймут. В данном случае я был уверен, что нам нашим медицинским подразделением нужно побывать в Углегорске. И теперь, когда мы «несолоно хлебавши» возвращались назад, я всё пытался сообразить — в чём был смысл этой вылазки с точки зрения Всевышнего? Или я просто ошибся, и это было совершенно напрасно?

Наш отряд принимает присягу на площади Ленина

Принятие присяги ополчением Донецка

После принятия присяги народу ДНР

Во всяком случае, слава богу, что обошлось без потерь. По прибытии на ЦОФ Кондратьевская вновь, уже привычно, развернулись, отвезли отсыпаться тех, кто был на дежурстве — сменив их более‑менее отдохнувшими.

Во второй день раненых было заметно меньше: гениальный комбриг Соколов не сумел организовать загон ни одной нашей колонны в огневой мешок. Наши подразделения теснили противника в уличных боях, тот постепенно оставлял в хлам раздолбанный город. Мы, чуток отдохнув, вновь смотались на МТЛБ в город, на тот самый железнодорожный переезд, — и, убедившись, что условия расквартирования там вполне соответствуют необходимым (имеется даже блиндаж с массивным бетонным перекрытием), усилили стоявший там медицинский взвод первого батальона «эвакуационным пунктом» в составе двух врачей и одной машины «Скорой медицинской помощи». Это позволяло гораздо надёжнее стабилизировать состояние раненых и доставлять их к нам на ЦОФ Кондратьевская быстрее. Заодно осмотрели окрестности и присмотрели место для развёртывания полевого медицинского пункта здесь, как только интенсивность вражеского огня уменьшится. Днём в сопровождении МТЛБ съездили в центр — к школе, где стоял ЦСО МГБ и СОБР. По городу везде была активная работа стрелковки. Противник, вопреки обыкновению, упорно и довольно умело сопротивлялся, и его приходилось выбивать из укрытий. Пришлось побегать под певучий звон рикошетов — но мы сами почти и не постреляли, задача медицины — спасение раненых, эвакуация убитых. Вечером по делам службы пришлось побывать в Горловке в штабе. Тут и произошёл крайне любопытный случай, который убедительно иллюстрирует давно мне знакомый тезис: «если ты очень сильно хочешь чего‑то — Всевышний обязательно даст тебе это». В данном случае я очень сильно хотел получить ответ на вопрос: зачем я водил нашу медицинскую роту в Углегорск?

Рядом со зданием ОГА

Улица Стратонавтов близ аэропорта

Один их офицеров служб нашей бригады, пригласив меня к себе в кабинет, показал мне распечатку фотографии: вот развороченный танк, а вот, совсем рядом с ним, почти цепляясь за его бронированный бок, выползает из густейшего тумана наша «Скорая». За ней виднеются ещё несколько таких же машин. Качество снимка и многочисленные ориентиры не оставляли никаких сомнений: это наша медицинская рота возвращается из Углегорска. У меня всё опустилось внутри. Глядя на моё вытянувшееся лицо, он крайне строго поинтересовался: «Как вы можете это объяснить?» Пауза затягивалась. Офицер не выдержал напряжения момента — он начал дико ржать надо мной. Я тем временем ощущал себя феноменальным идиотом, не зная, как реагировать. Отсмеявшись, он шёпотом поведал мне историю, связанную с происхождением фотографии.

Оказывается, после того как танки подорвались на минах, возникла большая задержка в развитии нашего наступления. Вызванное к самому Захарченко руководство сапёрных и танковых подразделений переругалось: танкисты кричат: «Сапёры — пид…сы!», сапёры кричат: «Танкисты — долб…бы!». Кто виноват — понять невозможно, однако дружно сходятся на одном и том же: минные поля густые, многослойные, поставлены на неизвлекаемость и пройти там невозможно. Чтобы разобраться в происходящем, Александр Владимирович отправил кого‑то из своего окружения. Тот, по милости Всевышнего, прибыл на место эпической битвы как раз в тот момент, когда колонна нашей медроты, скромно белея штатскими боками машин «Скорой помощи»: «таблеток» и «Пежо», неспешно проползала мимо битых танков в тумане. Невзирая на своё удивление, проверяющий оказался достойным первого лица: расторопным и сообразительным. Он быстро наделал фотографий и после этого не стал более ничего проверять на минных полях — быстро вернулся в штаб и положил фотографии на стол премьер‑министру. Далее, по словам рассказчика, когда Александр Владимирович беседовал с сапёрами и связистами, в здании чуть не повылетали окна от крика. «Сапёры пройти не могут, танки пройти не могут, а медицина — ходит! Идиоты!..» Легенда о «полной непроходимости» данного минного поля, увы, была безнадёжно дискредитирована.

На территории воинской части рядом с аэропортом

У меня оставалась крупица надежды, что что‑то из сказанного было шуткой, на которые так ловки кадровые офицеры. Однако фотография не оставляла сомнений, что «не бывает дыма без огня», и мне не оставалось ничего, кроме как готовиться к неизбежным при такой ситуации последствиям. Они не замедлили проявиться весьма скоро. Меня вызвал к себе начальник штаба бригады и сообщил, что по личному распоряжению Александра Владимировича Захарченко за выдающееся мужество, проявленное при штурме Углегорска, велено наградить всех без исключения бойцов и офицеров медицинской роты, принимавших непосредственное участие в медицинском обеспечении наших войск. Мне нужно было писать на всех наградные листы.

Немалый на тот момент опыт участия в БД сразу же заставил меня подумать о том, что радоваться тут нечему. Наградят или нет — ещё неизвестно, а то, что как минимум в лице двух участников событий — сапёра и танкиста, я приобрёл крайне пылких «доброжелателей», считай, свершившийся факт. А помимо них как всегда найдётся немало других, кого это событие в том или ином аспекте задело.

Ещё начштаба поставил мне задачу: во взаимодействии с заместителем командира бригады по политической работе с утра осуществить эвакуацию остатков гражданского населения из Углегорска.

Вечер прошёл в подготовке к выполнению этой задачи. Дело в том, что для вывоза большого количества гражданского населения военная техника подходит не лучшим образом. Нужно было договориться с местными гражданскими властями о выделении нам автобусов, об организации пункта приёма беженцев, спланировать и организовать множество прочих, незаметных глазу, но крайне важных деталей.

На следующий день с утра наш МТЛБ чихал выхлопом солярки на знакомом перекрёстке на въезде в Углегорск. Я просто обалдел, когда увидел, что всё заснеженное поле стало сплошь чёрным, — со всего города сюда сползалось уцелевшее население. Это были самые обездоленные — те, кто никак не смог покинуть город своевременно. А когда в городе укрепились вражеские войска, они запретили выезд населению — держали его здесь в качестве живого щита. Среди пришедших было много престарелых, были женщины с больными детьми на руках, были инвалиды на колясках. Никаких слов не хватит, чтобы отразить масштаб безмерного народного бедствия, катастрофы, постигшей всех этих несчастных. Вся эта огромная масса людей молча воззрилась на меня полными надежды глазами. Я быстро проорал им с брони, что сейчас будут поданы ещё автобусы, а пока, соблюдая очередность, пусть грузятся в наш — тот, что был в расположении медицинской роты. На выходе из Горловки, у самого блокпоста я видел ещё три жёлтых гражданских автобуса, прибывших сюда по приказу командования для эвакуации гражданских. По непонятным причинам они пока там и оставались, и мы на самом полном ходу дёрнули на нашем МТЛБ за ними. Мы очень спешили: перекрёсток на входе в город был традиционным местом плотного артиллерийского огня противника. Всю дорогу у меня перед внутренним взором стояла картина: что будет, если хоть один снаряд упадёт рядом с этими людьми. Общая паника, затоптанные инвалиды, дети — а там и минные поля совсем недалеко…

…Автобусы мирно стояли у блокпоста. Я скомандовал водителям ехать за нами, и взгромоздился обратно на МТЛБ. И тут меня окликнул один из старших офицеров нашей бригады, которому было приказано осуществлять эвакуацию гражданских.

— Здесь я командую! — сообщил он мне.

— Прекрасно, — вежливо ответил я. — Вам приказано эвакуировать гражданских, — вот и командуйте, чтобы автобусы следовали за нашим МТЛБ, а мы сопроводим их к месту концентрации мирняка.

Тут он меня удивил. На этой войне разные долбоёбы и пидорасы удивляли меня достаточно часто, но привыкнуть никак не удавалось, — потому что постоянно удивляли всё сильнее и сильнее.

На фоне трофейной техники

— Да, мне приказано эвакуировать население. Но я не знаю обстановки впереди — поэтому до получения от командования подтверждения на разрешение вывоза, ехать не могу. А подтверждения получить не могу, потому что нет связи, — и демонстративно понажимал на кнопочки мобильника.

За десяток километров отсюда беспрерывно грохотала канонада. Отчаявшиеся, измученные голодом и холодом, страхом смерти и издевательствами укромутантов местные со всего раздолбанного города медленно сползались на перекрёсток — дети, старики, женщины. Дорога была каждая минута, потому что она могла стать для них последней.

Я звякнул по телефону начальнику штаба, доложил своё решение — вывести туда автобусы и эвакуировать население, получил от него добро. Потом слез с брони и неспешно пошёл к тому старшему офицеру. На ходу, незаметно, не напоказ, а для себя, расстегнул ремешок набедренной кобуры — а патрон у меня всегда в патроннике. И подойдя к нему на пару метров, внимательно глядя, спокойно сказал:

Трофейная техника в Донецке на площади Ленина

— Здесь командую я.

Перед моим внутренним взором стояли глаза всех тех сотен людей на перекрёстке. Как позже оказалось, их было более полутысячи. В данный момент времени я счёл их спасение приоритетной задачей. И если бы он попытался мне возражать — я бы его убил на месте. Меня, скорее всего, потом расстреляли бы за это — но это не имело бы большого значения. Пятьсот мирных, во всяком случае, дороже, чем один военный.

Он всё понял. В такие моменты люди очень чётко всё понимают. И молча растворился среди стоявшей везде бронетехники. Через час огромная толпа беженцев тусовалась на относительно безопасной территории нашей медчасти. Пили чай, грелись, и группами убывали далее — на сборный пункт, в город. А я несу это воспоминание об этом случае в своей душе до сих пор. В душе я тогда незримо для материального мира уже перешёл за черту, на которой мой палец выжимает спусковой крючок. Мысленно я уже убил своего. После такого ты никогда не сможешь быть прежним.

На следующий день он был в Москве. Докладывал о спасении мирного населения. По слухам, был награждён. Думаю, что именно этот эпизод, как никакой другой, прекрасно объясняет, почему после года участия мою военную форму не украсила ни одна награда.

На третий день активность боевых действий в городе несколько снизилась: наши подразделения очистили от противника большую часть города, но некоторые районы всё ещё оставались занятыми врагом. В ходе рекогносцировки по городу мы навестили городскую больницу. Это был вполне логичный шаг, со многих точек зрения. Прежде всего, там могли оказаться (и оказались) местные жители, дома которых пострадали в ходе обстрелов. Некоторые из них были ранеными или контуженными. По привитой ещё старыми временами привычке, они собрались в надежде на помощь в разгромленном, заброшенном здании городской больницы, точнее, — в её подвалах. Больница была разгромлена не вследствие прямых попаданий — просто верные «давним казачьим традициям рыцарского ведения войны» (как изволил выразиться их недофюрер Петрушенко) подстилки Запада, всегда широкие на «рыцарские жесты» вроде грабежа и расправ над беззащитными, разгромили больницу и растащили её содержимое.

В тот же день мы развернули медицинский пункт на окраине Углегорска — в одном из частных домов. Теперь специализированная врачебная помощь существенно приблизилась к раненым. Удалось обеспечить медпункт электрическим освещением, в доме было бесперебойно функционирующее печное отопление. Пара комнат были приспособлены под палаты интенсивной терапии. Как всегда, мои медики «в поле» работали выше всяческих похвал: чётко, спокойно, самоотверженно. Считаю, что мне очень повезло с коллективом. Разумеется, речь идёт о тех, которые выезжали «на передок» и выполняли свой воинский долг. Помимо них в коллективе было некоторое количество «крыс», которых выгнать из расположения было совершенно невозможно (выше я о них уже рассказывал). К сожалению, при случайном наборе личного состава, по принципу «набрать 100 % любой ценой», и невозможности применения каких бы то ни было дисциплинарных мер к проштрафившимся (что всё вместе представляет собой полный нонсенс), влияние этой небольшой горстки вредителей было строго как в народной пословице — «Капля дёгтя портит бочку мёда». В любом случае, всем медикам, которые честно выполняли свой долг в боевой обстановке, я хотел бы от всей души поклониться и выразить свою искреннюю благодарность: их роль в спасении жизней наших ребят невозможно переоценить.

Бои за овладение городом уже подходили к концу, когда произошёл ещё один яркий случай. Однажды ночью мы вывозили двух раненых на «Скорой помощи» из Углегорска. Дорога простреливалась, шли как всегда — без света. И когда буквально в десятке метров перед капотом нашего автомобиля, буквально на уровне наших глаз, вспыхнули огромные фары «Урала» — махины рядом с букашкой нашей «Скорой», летевшего на полном ходу и выскочившего на встречную полосу, я только успел подумать: «Конец». В следующий момент раздался треск столкновения.

Мы вылетели из машины, искренне не веря тому, что живы. Однако это было именно так: отделались лёгкими ушибами. Каким образом так получилось при столкновении «лоб в лоб» с летевшим на полной скорости «Уралом» — для меня до сих пор неразрешимая загадка. Скорее всего, даже «Пежо» был разбит отнюдь не так сильно, как должен был при таких обстоятельствах.

Бои за Углегорск окончились. И в тот же день вечером, поедая тушёнку, я почувствовал в еде что‑то твёрдое. Посмотрел — осколки зуба. Пощупал пальцем — минус один, раскрошился в ноль. Как позже мне расскажут классные стоматологи, потеря зубов — норма для боевого стресса, они разрушаются очень часто.

Второй у меня рассыплется сразу же после того, как мы возьмём Логвиново.

И много позже, когда любимая доченька спросила меня: «Папа, куда делись твои два зуба?», я с улыбкой ответил ей, показывая пальцем на пустоту:

Это две мои награды — за Углегорск и Логвиново. Я не получил ни одной награды за войну. Полгода командуя медицинской службой бригады, остался в первоначальном военно‑медицинском звании — нонсенс? Да, но только для непосвященных в истинные закулисные картины этой войны. Которая была организована исключительно для того, чтобы возвысить недостойных и их руками перебить достойных. Мой друг, командир одного очень достойного подразделения, так мне сказал: «Мне всё равно, что у меня нет наград. Лишь бы ребята были живы». Я с ним целиком согласен. И ещё я горжусь крошечным осколочным ранением кисти. Ведь это и вправду честь — пролить кровь за свой народ.

В короткий период затишья после взятия Углегорска наш названый сын, боевой разведчик, лихой механик‑водитель, скромный и беззаветно храбрый боец рассказал нам один, но зато беспредельно яркий (и по‑своему — чудовищный в своей яркости) эпизод своего боевого пути.

«…Мы не знаем, с какого хрена наводчик этого укропид…кого танка решил распиз…вать девятиэтажку с мирняком. Никто не стрелял из неё, в окнах горел свет, — издалека было видно, что это обычное жилое здание. Там было полно местных. В том числе и семья с одним грудным ребёночком. Их мы запомнили на всю жизнь…

…Я люблю свою мамочку. Она такая ласковая всегда. И добрая, и очень большая — она для меня весь мир. На её ручках тепло и безопасно. Когда она берёт меня и начинает покачивать, всё вокруг плывёт и я так уютно засыпаю… И во сне ощущаю её тепло. Мне так уютно… И безопасно.

— Агу‑агу‑агу!

— Маленький, ну что ты кричишь так? Зубки вроде не режутся. Кормила только что, пелёнки сухие. Эх, жаль памперсы закончились — а на новые денег нет. Ну, ничего, вон в пелёнках все наши деды выросли — и ничего.

Мамочка, мне страшно! Неужели ты не чувствуешь, что сейчас прямо сюда ползёт дракон? Он огромный и страшный, и воняет мерзко‑мерзко. Сам он грязно‑зелёный, у него тусклые, блестящие, выпачканные глиной лапы, низкая твёрдая башка и хищное, длинное жало. И ещё он плюётся огнём! Мамочка, мне страшно, я боюсь, любимая мамочка!

— Сынок, не кричи. Мы тут, рядом с тобой, и всё в порядке!

Это папа. Он худой и всегда колючий. Ему некогда бриться — он всё время «зарабатывает», чтобы нам было что «кушать». Я не знаю пока, что значит «зарабатывать» — но «кормить» знаю точно. Мамочка меня постоянно кормит — от неё так вкусно пахнет молочком… Папа мой жилистый, худой и тоже меня очень любит. Когда он берёт меня на ручки, я чувствую себя таким защищённым. Но сейчас и он не может меня защитить: дракон такой сильный, такой хищный. Он уже убил множество людей. Я чувствую, как под его весом дрожит земля! Мамочка, папочка, неужели не слышите?

Укропидар нажал своим грязным копытом на педаль спуска. Хобот ствола плюнул пламенем, и тяжёлый грохот выстрела докатился до нас почти одновременно с гулом разрыва. Первый фугасный врезался в стену, и здание содрогнулось. Мы всем взводом ломанулись к дому со своей стороны. На хера? А не знаю. Их с той стороны — рота, бэтээры, миномёты, танк опять же. Нас — взвод, автоматы не у всех, и на всех — один РПГ. Танк тем временем пиз…нул ещё раз, и ещё, и ещё. Фугасы лупили в стены, и дом раскачивался, как живой, как студень, который трясут в решете, как обезумевший плот из тонких жёрдочек на океанской двенадцатибалльной волне. И, почти заглушая звук выстрелов, из стен дома нёсся истошный вой обезумевших от перепуга местных жителей. Первым нескольким этажам относительно повезло — кого не разорвало в клочья горячей волной разрывов, выносившей двери и окна, проплавляющей в стекло несущие конструкции, — те попрыгали в окна, ломая кости, но оставаясь живыми. Всем остальным повезло гораздо меньше — пролёты лестниц рухнули и ходу сверху вниз не было.

Гу‑гух! Гу‑гух! Гу‑Гух! — работал механизм заряжания, и летели фугасные снаряды. Панельная девятиэтажка раскачивалась всё сильнее. И было ясно, что этномутант, обкумаренный пиндостанской боевой наркотой «свидомый украинэць» за прицелом будет жать педаль спуска до тех пор, пока дом не рухнет. На балконах метались крошечные фигурки жильцов — сдерживаемые инстинктом самосохранения, понимающие остатками рассудка, что прыгать нельзя. И подгоняемые всё страшнее, всё неистовее раскачиваемыми толчками разрывом стенами и полом. И всех ужаснее метался на седьмом этаже молодой худой парень — отец семейства, с ребёночком на руках, раздираемый страхом не за себя, но за своё дитя.

— Агу! Агу! Папочка! Мне страшно! Моя бедная мамочка! Я её чувствую, как часть себя. Я же совсем маленький! Я не успел отделиться от неё ещё. Почему ей так больно? Почему она лежит в комнате? Почему вокруг неё всё красное? Мамочка! Мне страшно, мамочка! Папочка, не прыгай!..

— Твою мать! Не прыгай! — хором орали мы подбегая. — Стой! Ё. ый в рот, куда?

И громче наших криков, гораздо громче, громче всего вокруг хлопала на ветру куртка молодого отца те несколько бесконечных секунд, пока он и дитя летели вниз. А потом раз: хрясь‑чавк! — и два двухсотых. Отец и сын. Прямо об асфальт. Прямо перед нами. Метрах в десяти…

Мы молча повернулись. Все как один. Все одновременно — туда, где пиз…вал фугасными танк и сидели укропидары. Дом раскачивался всё сильнее.

Вперёд! Бесконечное голое поле. Колючие иглы трассеров — всюду, как в фейерверк, как искры из точильного колеса, прямо в глаза. Ветер в лицо, гулкие фонтаны разрывов — частоколом, повсюду. Мы не спецназ, мы не военспецы — мы ополчение, мужики от станка, от сохи, из забоев, кое‑кто из зон, мы и стрелять‑то толком не умеем. Мы не увешанные железом «рэмбы» — у нас автоматы с парой рожков и то не у всех. Их — рота с тяжёлым, нас — полтора взвода. У нас нет ни единого шанса в атаке, — но надо спасти весь этот мирняк в девятиэтажке. Надо! Пошли, б…! Мы не «супермены» — мы обычная русская пехота. Как наши прадеды против Наполеона — под Смоленском, как наши деды против Гитлера — под Севастополем. Атакует русская пехота! В лоб, без крика, не ложась — на пулемёты.

Они — обкумаренные боевой наркотой до полной утраты инстинкта самосохранения. Напичканные ненавистью ко всему русскому, к своему собственному народу до утраты человеческих чувств. Увешанные бронежилетами и касками, спрятавшиеся за броню танков и перекрытия блиндажей. Настоящие зомби западного мира — бывшие русские люди, с переформатированным сознанием, ставшие вурдалаками, пожирающими плоть своего собственного народа. Безумно ржёт и выкрикивает проклятия «москалям» командир танка, и наводчик вторит ему, вгоняя новый фугасный в угол девятиэтажки.

Мы — в рваной форме и трениках, с автоматами без ремней, в кроссовках и кедах, горсточкой идущие на них через бескрайнее поле — молча, не ложась.

У них стреляет всё, что только может. От трассеров светло как днём, но с нами Бог, а с ними — их отец, дьявол, лжец от века и человекоубийца. А Бог поругаем не бывает! И на последней сотне метров до их окопов, когда автоматный и пулемётный огонь должен скосить нашу пехоту, у проклятых этномутантов не выдерживают нервы. Они выскакивают из окопов — сначала один, потом двое, и вот уже целая рота драпает сломя голову. Карать, карать проклятых! Упокоить нечисть, очистить родную землю, спасти мирняк! Стальные спицы тульских бронебойных сердечников протыкают тяжёлые плиты вражеских броников и рикошетят внутри их. Некоторые падают сразу — тем повезло. Некоторое, уже не раз простреленные, несутся дальше — наширянные БНВ до полной утраты болевой чувствительности, живучие не как люди, но как нечисть. Позже, лёжа под кустами по всему полю, они будут доходить долго и мучительно, днями, расплачиваясь предсмертной мукой за иудин грех предательства своего собственного народа. Впереди всех несётся танк — далеко и быстро, хрен догонишь.

— А вот хуй тебе! Не уйдёшь!

Это Хохол — худой, высокий, с бешеным блеском стальных глаз.

Наземь летит оторванная крышка багажника. Старая серебристая «девяносто девятая» уносится вдаль, бешено прыгая на кочках поля, неистово кренясь на зигзагах. Хохол стоит в багажнике, впившись в крышу, как всадник, как Георгий Победоносец, несущийся на верном скакуне на дракона, и как копьё торчит перед ним вдаль тяжёлое острие кумулятивной гранаты РПГ. Стальной дракон перебирает блестящими лапами стальных траков, вертит под собой пласт поля, всё быстрее уносясь в своё логово.

Гу‑гух — шаррах! Метров с пятидесяти, почти в упор, под чешуи активной защиты! Медленно, чадно дымя, разгорается стальной гроб, и охваченные пламенем, суетятся рядом фигурки танкистов. Пылайте, вы своё заслужили — этномутанты, палачи своего народа! Догорайте и отправляйтесь в ад — гореть вечно!

…Далеко за океаном пировали пидорасы — много, целая большая страна, сотни миллионов. Они разожгли огонь войны в России и рассчитывали неплохо погреться у него, попутно спалив в нём всю нашу великую страну, культуру и народ. Храм Василия Блаженного, кремлёвские звёзды, Достоевского и Толстого, берёзки и наших детей. Но в своей безумной жажде наживы и служении Золотому Тельцу и миньону его — Дьяволу, они забыли историю, забыли, что до них уже многие поколения таких же как они приносили в пределы Руси огонь и смерть: половцы и печенеги, монголы и фашисты, драбанты Карла и гвардия Наполеона… Они все остались здесь и удобрили собой, на много метров вглубь, нашу скудную и горькую, стойкую и любимую землю. И ещё, эти пидорасы за блеском виртуальных миллионов не видели, как рванув на груди штопаные тельники, голым полем в лоб, на броню идёт врукопашную страшная для врага, жертвенная русская пехота, своим смертным телом закрывающая жён, детей и стариков, свой Народ и свою Веру.

Видел это американский инструктор укропидаров, которому посчастливилось успеть убежать. Он как раз всё понял и продолжал драпать — с твёрдым убеждением сразу же написать рапорт об увольнении, как только добежит до своих. И в его мозге билась вечная, на все времена, пока стоит Мир, фраза Господа, обращённая ко всем завоевателям Земли нашей: «Не ходи на Русь, ибо там живёт Смерть твоя!»

Этот рассказ перевернул мою душу безыскусным описанием жертвенности нашей простой, серой «боевой скотинки» — безвестной ополченческой пехоты, своей кровью искупающей грехи нашего народа, своим телом заслоняющей женщин, детей и стариков. У Всевышнего все ходы записаны — этот рассказ был явлен мне не просто так. Очень скоро мне понадобится частица мужества этих лучших людей нашего народа.

Буквально через день мне позвонил мой друг из Донецкого Штаба корпуса. Исключительно честный и порядочный, очень умный человек, беззаветно храбрый воин, за свои выдающиеся интеллектуальные и боевые качества вознесённый причудливой волной нашей борьбы с самого низа на самый верх силовой иерархии. Мы вместе ходили на смерть, я ему уже был обязан жизнью. Как всегда добрым, приветливым голосом он сказал:

— Юрчик, пожалей себя. Я не хочу носить цветы на вашу могилу. Тем более, что запросто может так получиться, что и где могила — я знать не буду. По результатам вашей деятельности в Углегорске, на вас с Ангелом приказ с самого верха на обнуление. Кому‑то вы сильно помешали. Собирайтесь и уезжайте.

Я почувствовал, что кожа у меня на лице стала твёрдой. Я чётко понимал, что без нас никто не полезет в бутылку, не станет выдёргивать пехоту из‑под огня, не будет развёртывать полевые медпункты там, где надо.

— Впереди решающие бои. Если мы уедем — пиздец будет нашей пехоте.

Вдохнул и выдохнул, ощущая, как на сердце легла бетонная плита. Решение оформилось, и я сразу успокоился.

— Пусть не мешают мне делать мою работу. Хотят меня арестовывать — пусть приходят. Взорву всё здание — взрывчатки хватит. Ты нас знаешь.

…Нас тогда не посмели тронуть. Затаили злобу, но сделать ничего не отважились. А через пару дней начались бои за Логвиново…