Завод Точмаш, 29.08.2014. Кадет, замкомандира роты бригады спецназа ДНР

— Вы про то, что у меня на поясе? «ПМ»‑переросток, в девичестве — «АПС». У моего папы, после службы, был такой же — с наградной гравировкой. И я мечтаю. Есть у меня мечта: получить такой же, с наградной надписью. И чтоб вручали мне его на главной площади Львова.

— А разве правильно будет ограничиться одним Львовом? — это уже я. — Вот, например, в Испании в Стране Басков народ хочет независимости, страждет под игом монархической тирании, желает провести свой референдум. Надо им помочь, тем более что я так хочу попрактиковать испанский, уже подзабыл его. Опять же Шотландия скоро проводит референдум о независимости.

— А я французским владею, — это уже наша снайпер, Ангел. — И думаю: давно наша армия не брала Париж, уже два века прошло, они берега попутали. Надо им напомнить.

— Товарищ командир, мы, конечно, постараемся вашей роте помогать, но вам нужно будет найти хотя бы одного врача на роту, так как постоянно мы состоим при другом подразделении. А вообще, не хотят врачи служить — просто беда. Впрочем, если взглянуть на проблему шире, местных вообще служит очень мало. Если бы не добровольцы из России, которых столько приехало, вообще не знаю, как бы мы держались. В принципе, все воевать не могут: при самом большом мобилизационном напряжении воюет максимум 5 % населения. Но у нас здесь что‑то и полпроцента не собралось воевать. Все разъехались.

Бабушка с внучкой, которых мы эвакуировали с ул. Короленко г. Горловка

— Сам я не из России, уже годы немаленькие, — это опять Кадет. — Но оставил прекрасную работу (был главным инженером строительной фирмы) и пошёл сюда! Потому что понимаю: на мою землю пришло Зло. Мне под шестьдесят. Но, как только сюда пришёл, и всё началось, — мне снова двадцать пять стало!

У меня сын воюет в Горловке, у Беса. Второй сын просто не может, у него мышечная атрофия (дистония)? Он в Подмосковье. И невестка там с внучкой. Жена в Краснодаре. Вот и распалась семья…

— Семья не распалась! Женщины и дети в безопасности, мужчины воюют — всё как положено. Гораздо крепче семья, чем если бы все прятались за одним диваном.

Енот, ополченец

— В Славянске было много интересного. «М‑53», «чешска зброевка» — усовершенствованный вариант знаменитого «MG‑42». Высокая точность и скорострельность — 1500 выстрелов в минуту, правда, вес — 11 кг без ленты. Мы взяли один такой у правосеков, 20‑го апреля, на Пасху, когда эти уроды расстреляли пасхальный крестный ход. Их было 4 джипа, два мы сожгли, а два уехать успело. Нам всем повезло, что пулемёт их заклинило на десятом патроне, что‑то случилось с подавателем. Бог есть, а нечего стрелять по крестному ходу! Потом мы его настроили — местные охотники помогли. С ним была лента всего на 200 патронов натовских, калибра 7,92 мм, больше не было.

И позже мы с него, из этой ленты, в самом конце апреля вальнули вертушку. Кстати, моя группа была первой, которая 2‑го мая приняла бой на Карачуне с регулярной армией. Как и немцы в 41‑м полезли, эти твари — в 4 утра, на броне, расслабленные. И ох…ли с этого блицкрига сразу. У меня был «РПК» с бронебойными. Было их 4 бэтэра, на каждом до отделения. Я из «РПК» сразу снял с первого всё отделение, Кацо со второго снял с подствольника двух офицеров. А потом у нас не сработал «РПГ», две 26‑е «Мухи» и по нам заработал «КПВТ». И когда я увидел, как угол трансформаторной будки разлетается, — понял, пора валить. И мы отошли, быстро и без потерь, потому что заранее планировали свои действия. Хорошее планирование — основа успеха.

Боевой Енот

Вообще, тот вертолет, что вальнули из чешской машинки, был далеко не первый. Первого вальнули с «СПШ», то есть из ракетницы, в апреле — они первое время летали нагло, ничего не боясь, — у нас же ничего не было.

И вот летит он совсем низко, все стреляем по нему из чего только у кого есть, и одна ракета залетела через форточку в кабину, начала летать по кабине, пилот потерял управление и вертушка рухнула.

Так вот, второго мы вальнули из чеха. Прокоп с Азовом, два парня, которые были контрактниками в 25‑й аэромобильной бригаде укров, которая теперь аэромогильная, они одними из первых перешли на нашу сторону. Это было на Карачуне — «Ми‑8» ползал очень низко, возле вышки, за что и получил, — его просто изрешетили. Страшная машинка этот чешский «М‑53».

Кстати, с питанием было традиционно плохо — дадут немного хлеба и воды, а дальше крутись, как знаешь. И это правильно, разведчиков кормить нельзя, а то они спать будут.

Итак, самая интересная история была с последней, третьей вертушкой. Во‑первых, она была юбилейная, десятая. Во‑вторых, КАК её сбили — это был хит сезона.

Предыстория. Дали нам «игольчиков» на подразделение, моя задача как командира ДРГ была вывести их на позиции и обеспечить прикрытие. Вышли, заняли позицию на железнодорожном мосту — вполне удачная позиция, если бы летали они высоко. Упустили караван из трёх «Ми‑8» и одного «Ми‑24», которые прошли на Карачун и дальше — на Краматорск. Стрелять было нереально ввиду сильно пересечённой местности и малой высоты полёта целей. Да и ещё два «Ми‑8» и «Ми‑24» шли с НУРСами на пилонах, а у нас «Игл» — всего две. Кстати, у укров нет даже системы распознавания «свой‑чужой» и летают они с двумя полосочками, как беременные.

Вернулись ни с чем, но задача была от Первого — «сбить!». С помощью местных была найдена ложбинка, через которую вертушки проходили очень низко, незамеченными, и сразу выходили на Карачун. Огромный плюс ложбины в том, что если ты там ловишь вертолёт, то деться ему некуда, нет пространства для манёвра. Минус — совсем рядом укровский блокпост.

Выходили мы туда на доразведку по гражданке, из оружия — по «ПМ» и две гранаты на человека. Потом мы уже 4 дня выходили на позиции по форме, взяли два «ПКМ», ленты только с бронебойно‑зажигательными. Тщательно согласовали расположение своих боевых точек, боевой порядок, кто и по какой цели ведёт огонь, если вертушек будет несколько. Я уж если планирую, то планирую тщательно, вплоть до того, кто в какие кусты ходить ссать будет!

Четыре дня выходили — нет вертушек. Перестали летать, как назло. Потом просыпаюсь днём, иду в туалет, и слышу — вертушка идёт на Карачун. Я ору: «Быстрее!», грузимся в «Газель», кто в чём был, я успел нацепить штаны, тапочки и схватить пулемёт. До места засады было километров шесть, я был за рулём — валили так, что я думал, у «Газели» поршня повылетают. Прилетели на позицию. Какой там порядок! Двое — при машине, остальные — бегом на позицию. Успели. Он как раз обратно шёл с Карачуна. Низко‑низко, чуть брюхом не цеплял землю. Я никогда эти звуки не забуду! Взводит оператор аккумулятор, он начинает пищать, нужно успеть выстрелить за 40 секунд, иначе — цепляй новый аккумулятор.

Итак, сначала «пип‑пип‑пип», потом длинное «пиииип» беспрерывное — есть захват цели! Пуск. Характерное шипение, она же сверхзвуковая, и большой «бабах». Он упал в поле и красиво горит. Накрылись все, кто был на борту. А позже выяснилось, что везли каких‑то высокопоставленных офицеров СБУ. Кстати, было это во время «перемирия», как раз когда укры жестоко обстреливали город.

Немо, оператор БПЛА, Спартак, сентябрь

Человек редкой судьбы — начал вооружённую борьбу против фашистского путча, когда тот ещё не победил, в феврале. Улыбчивый, невысокий, скромный — всё точно как у Флеминга о красноармейцах 41‑го: «Эти невысокие ребята будут крепким орешком для любого противника».

— Что заставило убивать? Потому что у меня бабушка воевала против фашистов, потому что для них герои — бандеровцы, убийцы и палачи, потому что знал, что всё закончится геноцидом Донбасса, и пытался это предотвратить. Кстати, киевляне нас тоже поддерживали, в нашей группе борцов против фашизма было три толковых хлопчика с Троенщины.

Как всё началось? Я там работал в охране. Собрал единомышленников из числа местного населения, двое — с Донбасса, несколько — с Сумской области, с Луганска и Харькова. Одевались под местных «хохлобесов» — в камуфляже, с дубьём, чтоб не выделяться, и предотвращали попытки майдаунов грабить и насиловать местное население. А ещё приглашали активистов Майдана в близлежащие дворы для совместного распития алкогольных напитков, и там им говорили: «Ну что, бандеровцы, приехали?»

Кроме нашей были ещё такие группы. Противник знал о нас, пытался нейтрализовать. Называли «титушками». Они переодевались в наших и с криком: «За Януковича!» ебошили машины и прохожих, устраивали на нас облавы. Самый тяжёлый момент был, когда 18 февраля «Беркут» готов был их зачистить, а Янукович не отдал приказ. На следующий день «Беркут» ушёл, а милиция перешла на сторону фашистов. Со Львова приехало 8 автобусов боевиков, они гнались за нашей машиной, стреляли из автоматов, а у нас — только палки. Мы все с перепугу на пол попадали. Спасибо водиле, который был местный, — он полями, лесами, но вывез нас».

— Было что‑то, чего не хотелось бы вспоминать?

— Весь Майдан. Целый город в дыму, один орёт на сцене — все остальные орут в ответ.

— Были ли признаки применения противником психотропных веществ, боевых стимуляторов?

— Было такое. Бывает, фигачишь его битой, а он смеётся и орёт: «Слава Украине!» — и улыбается.

— Потом что?

— Сразу как приехал с Киева, пошёл в самооборону, участвовал в боях под Томашовкой, а потом пришёл Мозговой и я по мобилизации пошёл в батальон «Призрак».

— Что там было интересного?

— Всё интересное. Границу охраняли, под обстрелом побывали. Боеприпасов хрен, гранатомёты — из трёх один срабатывает.

Ян (стрелок, разведчик, минёр)

— Родился я в Луганщине в 1979 году, день рождения у меня — в один день с Владимиром Владимировичем, а именно 07.10. Переехал с родителями в Питер, тогда я учился в третьем классе. Там у меня четверо детей теперь, самому младшему — восемь месяцев. И две жены. (Среди многих лихих бойцов — весьма распространённое явление.) По специальности я водитель. Когда всё это, в смысле путч, началось в Киеве, я быстро осознал, что не смогу с этим смириться, и был готов что‑то делать уже в феврале. Я был несогласен потому, что у меня жена родилась в Лутугине, Луганский район, самый младший ребёночек — в Алчевске, тот же район. И бородатая женщина становится у власти, нашим детям приготовили педерастическое будущее? Меня сегодня‑завтра может не стать, и дети — это наше маленькое, персональное бессмертие. И если они станут пид… ми, кому нужно такое бессмертие?

Ещё мне нравится виноград, груши, абрикосы, шелковица, которые здесь растут, за них я тоже готов воевать. Для меня это дары моей Родины, её символ, мне этого так не хватало в Питере. И за эти дары моей Родины я обосную любому и каждому, что он пришёл сюда незваным гостем.

И когда ДНР 24 мая объявила мобилизацию, 26‑го я уже был здесь. Приехал я сюда по своей воле, без приказа, — значит, это не вмешательство России, а свободный мой гражданский выбор, как патриота. И кстати, когда бы я так ещё попутешествовал по Донецкой и Луганской области. И это — только начало вояжа по Украине.

В данный момент времени мы занимаем оборонительные позиции на краю деревни в ожидании танковой атаки противника. Нас рота, у противника — 18 танков и батальон пехоты. Ничего, панфиловцев был взвод, а фашистов — как бы не полк. Ещё днём были беспилотники, а вечером по нашим позициям на окраине начали работать танки, потом миномёты, было несколько неразорвавшихся мин, а потом у нас хватило ума сменить позицию. Лично я успел на 150 метров отойти, когда по нашим позициям сработал «Град». Сыпанули они от души, половину кассеты минимум, и хотя много снарядов, к счастью, не взорвалось, перепахали наши позиции исключительно. Я свой РПГ прихватил, а запасные заряды к нему разворотило, моя фуфайка‑лежаночка там была — её вдребезги убило.

— Брат, про тебя напишут в истории?

— А мы, брат, и есть те люди, которые сейчас делают историю. Я как занялся этой деятельностью, аж изменился, говорят те, кто знал меня раньше. То я был потухший, а сейчас ожил. И когда мы в Россию приезжаем, даже без оружия, нас сразу спрашивают: «Вы с Донбасса?» Нас глаза выдают.

Когда всё начиналось, все ждали, когда войдут русские войска. И вот я смотрю на здешнюю молодёжь, которая прячется за диван, и хочу спросить: «Почему за вас должны гибнуть русские пацаны?» Спрашивают меня: «Когда победим?» А я отвечаю: «Возьми в руки оружие — победим быстрее». Они мне: «Не могу воевать, потому что у меня жена и дети, работа». Можно подумать, что мы — инкубаторские: у нас нет ни родителей, ни жён, ни детей, ни работы, ни инстинкта самосохранения.

Вот посмотреть: «не могу воевать, у меня есть работа». Во‑первых, ему зарплату уже несколько месяцев не платят, во‑вторых, оплата его угля — это бюджет той страны, которая уже распадается, считай, не существует, но при этом воюет с нами, убивает нас и старается убить его детей — бомбёжками, обстрелами, голодом. Впрочем, бомбёжки прекратились, потому что мы сбили всю их авиацию, а голод пока не удался, потому что Россия прислала гуманитарную помощь, — а то бы мы уже тут вымерли все. Поэтому получается, что он раб — раб, добровольно сдавшийся в рабство враждебной стране, чтобы помочь уничтожить себя и свою семью…

Некоторые стесняются давать интервью и записывать эпизоды происходящего. Стесняться записывать и рассказывать не надо. Мы сейчас воюем, опираясь на героический пример наших дедов и прадедов. Нужно, чтобы наши дети тоже имели в нашем лице пример для подражания в момент, когда понадобится защитить свою землю, так как история развивается по спирали, и каждое новое поколение русских должно быть готово отстоять свои права на родную землю. Всё, что не доделали наши деды, сейчас доделаем мы!

О боевых действиях мне рассказывать нечего, потому что это очень тяжело. Встречаем местного, он идёт с пулевым ранением в руку. Спрашиваем: «Откуда?» Оказывается, на блокпосту стояли поляки, они его спросили, какие телеканалы он смотрит, он ответил: «Какие показывают» и получил из автомата пулю в руку. Вот так они воюют. Да не воюют они, они боятся ближнего боя.

Бывает, что ты говоришь с товарищем, а через час руками собираешь его обугленные остатки. Это очень тяжело…

Когда мне становится невыносимо тяжело, я говорю себе: «Ян, ты звено общей цепи. Цепь не может быть крепче самого слабого звена. Ты должен держаться!» А если трудно кому‑то из наших — мы вместе его тоже поддержим.

Со всех сторон сыплются полные юмора замечания бойцов.

— Док, не будет книги — палец отрежу!

— До Киева дойдём быстро.

— Может, стоит вспомнить, что Варшава в древности тоже была русским городом?

— А я лично хотел бы дачу под Лиссабоном.

— Кстати, на Кипре издавна была русская военная база.

— Так Кипр же сейчас пополам поделён: часть — Греции, часть — Турции?

— Ну, вот мы их и помирим: будет единый Новороссийский — в смысле, в Новороссии — Крым… тьфу, то есть Кипр…

…Спартак. Как много в этом звуке… Дотоле неизвестный никому крошечный посёлок на окраине Донецка, недалеко от донецкого аэропорта, вскоре станет известен всему миру. Раз за разом мы приезжали туда, чтобы дать бой хохломутантам, окопавшимся в районе аэропорта. У противника — тяжёлая артиллерия, танки, мощные укрепления, способные вынести ядерный удар. У нас — носимое стрелковое, из тяжёлого максимум — «АГС» и «Утёсы».

Каждый раз, когда их разведка — совершенные системы радиоперехвата из Штатов, беспилотники из Израиля — обнаруживали наше присутствие в селении, по нему следовал мощный артиллерийский удар. Горели как свечи дома, заборы уцелевших всё более становились похожими на решето, а из асфальта дорог торчало множество стабилизаторов неразорвавшихся мин. Почти все жители давно покинули Спартак, там осталось всего несколько семей — зато эти люди неизменно помогали нам, готовили немудрёную еду, помогали разместиться, служили проводниками. Точно как в Великую Отечественную, когда пацаны несли воду усталым бойцам и провожали их по узким тропкам в тыл противника.

Для меня всё происходившее там носило очень личный характер. Именно через Спартак я ездил на нашу скромную маленькую дачу, расположенную недалеко от него. Сосновый лес, пение птичек и неправдоподобно свежий воздух. Райский уголок, куда неспешный маленький автобусик, потряхивая, вёз нас отдохнуть от бешеной суеты многомиллионного Донецка. Каждый раз, проезжая мимо, я любовался тихой идиллией этих тенистых улочек, неспешной жизнью местных на лоне природы и радовался, что в наш век свихнувшегося на жажде наживы человечества существуют ещё такие не тронутые «прогрессом» уголки. Как оказалось, немного поспешил радоваться, и гармоничное существование такого уголка было только вопросом времени. Невыносимо больно было видеть эти улочки разгромленными и безлюдными. Проклятая кровожадная блудница Европа, когда же ты перестанешь приносить на наши земли пожарища и смерть? Будет ли такой век в истории многострадальной России…

Пережидая обстрелы в подвалах и мощных бетонных гаражах, прикрытых со стороны противника домами, мы имели возможность немного побеседовать с бойцами. В том числе и теми, кто был настолько незауряден, что стали «живыми легендами» даже в этом, самом по себе легендарном, подразделении.

— Послушай, дружок, сказочку от Танчика.

«Танчик» — это позывной. Потому что его носитель в прошлом сильно рубился в «World of Tank», имел кучу всякой техники в «ангаре» тамошнего аккаунта. И ещё по одной причине…

— Вообще я еврей, потому что мама моя — еврейка. Мама меня хотела отправить в Хайфу, однако там тоже воевать пришлось бы, потому что если ты не врач и не инженер, то путь только один — в армию. Так что очень сильно мама не хотела, чтобы я воевал, но от судьбы не уйдёшь…

Я поперхнулся, сбиваясь с ритма записи интервью. Поверить, что Танчик — еврей, практически невозможно. Сознание автоматически рисует тщедушного, замученного нападками грубых антисемитов интеллектуала, в умном блеске глаз которого — вся скорбь иудейского народа. Танчик же — богатырь за два метра ростом, квадратный как в плечах, так и в талии, ещё и в бронике пятого класса — эдакий самоходный бронированный шкаф. Огромная борода лопатой, решительный отсвет стали в серых глазах прирождённого воина, чудовищные кисти‑лопаты, в которых неподъёмный «АГС» смотрится детским конструктором. В этом — вторая причина его позывного. Сплошная мощь, настоящий живой танк!

— У меня всё началось 4 апреля, мне звонит товарищ и говорит: «Ты готов принять радикальное участие?» Он, кстати, сейчас съ…я в Россию и живёт там себе тихо. А мне совесть не позволяет. Я тогда схватил полотенце — кухонное, зелёное, сам не знаю зачем, и на базу. Там встретил толпу наших, очень яркие ребята, большинство уже — царство небесное, думаю, встретимся на том свете. Выломал себе какую‑то трубу, и прихватил с собой. Когда мы заходили на СБУ, я этой трубой как начал х. ть в щит мента, уже после команды «Милицию не трогать!». Так лупил, что щит вмялся внутрь. Меня от него оттащил Пономарёв, будущий мэр Славянска, и меня тогда чуть не расстреляли. А бил я потому, что он этим щитом рубанул одного нашего, рассёк ему шею и кровь хлынула потоком!.. Кстати, когда брали наркоманскую точку, я взял руками железную дверь и скрутил её как рулон до замка, а потом аккуратно замок открыл.

При взгляде на этого человека‑гору память услужливо подсовывает образ ветхозаветного могучего иудейского воина Самсона, который ослиной челюстью за один раз убил четыре тысячи солдат противника. Да, не перевелись ещё богатыри в народе иудейском… на Земле Русской, кстати!

— У меня было всё, что только можно себе представить: две квартиры, дача, машина, лодка, шикарная работа — я всё это бросил, пошёл воевать. Причём работа бы сохранилась даже в этом бардаке, если бы я не ушёл с неё. А хобби моё — байкер, я сам себе мотоцикл собрал. Жена у меня толковая и красивая, а что её очень люблю, я осознал только на войне. Тогда я ещё весил 150 кг, а как всё это началось, сильно похудел, жена мне стала говорить: «Ты похудел очень сильно, так скоро себе новую жену найдёшь!» Жена сейчас в Орле, нашла себе работу, и что интересно — сестра мной гордится, а жена нет, говорит: «Ты мне жизнь испортил!»

У меня есть мечта — купить «ZZR‑1000» и проехать на нём до Байкала. И деньги на него у меня уже были. Если бы у меня мозги были нормальные, я б его купил и жил бы себе под укропами. Но я не нормальный, как и все мы — мы правильные…

Тогда, на СБУ взяли золотую медаль одного человека, лояльного к нам. Он так просил её вернуть, — а я знал, кто её взял, он так и не вернул. А потом струсил и с…ся в Россию. Чуть позже ребята поехали брать телевышку, и неизвестные снайперы в чёрном открыли по нашим огонь, а наших всего чуть, из вооружения одни пистолеты, тогда вышку не взяли, взяли её позже.

Вообще, смешного за это время много было… Когда мы заехали в Константиновку, там ВОХРа с Полтавы стояла, а на мне форма новая, бородища огромная, и ВОХР испуганный меня спрашивает:

— А вы чэчэнэць?

Я ему отвечаю: «Я на этом заводе каждый метр знаю, я местный!»

— Как так? Нам сказали, что здесь только русские и чеченцы.

Кстати, когда я был на нуле, чеченские добровольцы приняли меня за своего, пытались говорить со мной по‑своему, по‑ичкерийски, и ели со мной свинью, а именно жареные свиные рёбрышки.

А ещё у меня есть друг Карась — яркий представитель ополчения, у нас с ним общий учитель, Татарин, царство небесное, с Константиновки, Татаринов Сергей, он погиб, когда наши городские власти договорились, что нацгвардия сдаёт нам блокпост со всем оружием, а сама уходит. А тут припёрлось краматорское ополчение с оружием, на блокпосту их увидели и перепугались, давай стрелять… Эх, Татар, Татар… Сколько времени прошло, до сих пор простить себе не могу. Он тогда так хотел рыбы, мы рыбы нажарили, ухи наварили. Ими и помянули.

Потом я воевал с Дедом, с ним было весело, выскочим несколько человек на блокпост и давай их фигачить. Я тогда бейсбольной битой фигачил посты, проломишь несколько голов — остальные бежать. Зарубок тогда наделал на автомате… Тогда я даже поляков ложил — у меня на автомате были рисочки и крестики. Рисочка — укроп, крестик — иностранец. По документам — поляки. Вот только на нуле я опоздал, ни одного негра не убил.

Хвала Всевышнему, я прекрасно понимаю, о чём он говорит. На всю жизнь запомнил тот день, когда единственный раз за всю кампанию мне довелось побывать в родной Горловке. Я страшно хотел съездить в родные края, ехать туда было совсем близко, но непрерывные военные и организационные хлопоты не давали такой возможности. В один чуть менее хлопотный, чем прочие, день вырвался, чтобы увидеть близких и забрать из дому скромные подарки для самых дорогих моих друзей, собственные монографии по экономике. Экономика эта была ребятам — как рыбам зонтик, но я им подписывал трогательные надписи на обложке, типа: «Софочка, можешь гордиться своим дедушкой! От автора». Такая малость страшно радовала этих простых и честных людей, ежеминутно балансировавших на грани вечности, и многие из них, кстати, уже там…

Так вот, я едва успел взглянуть на родню и ухватить увязанные в стопки монографии, как звякнул мобильник: наши штурмуют здание УВД! Было ясно, что без жертв не обойдётся, нужна будет медицинская помощь, и мы естественно метнулись туда.

Рокот разгневанной толпы вокруг здания. Истеричные крики нескольких этномутантов — только что присланных из Западной Украины начальника милиции и его зама, и ещё каких‑то таких же особей. Они только что сбросили со второго этажа здания парня, который пытался поднять флаг Новороссии, тот получил множественные тяжёлые переломы. «Скорая» едва успела увезти его, как разгневанные горожане, словно рой пчёл, слетелись отовсюду. Воздух сгустился от напряжения, стал физически ощутимым. И в этом напряжении толпа, как влекомая чудовищной силы магнитом, хлынула на штурм. Прямо на автоматный огонь этномутантов. Грохот очередей. Страшный мат, который перекрывает звуки выстрелов. И общая, самоотверженная решимость всех присутствующих. Исчезло своё я, ты растворён в общей толпе, среди лучших людей своей Родины. Кажется, что ты огромен, до неба, что автоматчику невозможно промахнуться, не попасть в тебя, но это не имеет никакого значения: ты идёшь вместе со всеми навстречу смерти, с гибельным восторгом ожидая разящую иглу пули в грудь. С голыми руками — на автоматный огонь. За Родину, за Веру!

Потом трепалась по ветру спускаемая двухцветная тряпка с трезубом, на место её восходил гордый российский триколор, и от счастья щипало в глазах, и стоял в горле ком. Мы лично, своими руками, освобождаем родной город от нечисти!

Так что это и правда счастье — с бейсбольной битой — на врага, на огонь, в рукопашную! Своей волей, своей самоотверженностью и преданностью родной земле опрокинуть точность прицела вражеских стрелков, за мгновения, когда всё решается, проскочить простреливаемую зону, смести их стойкость своей решимостью, увидеть в глазах врага понимание того, что он — мёртв, ещё до того, как первый удар с чавкающим звуком проломит череп грязного этномутанта.

— До сих пор считаю себя «рязанским». Потому что состоялся как воин благодаря нашему командиру Рязани. Здесь для меня всё началось, когда я получал снаряды на складе и страшно переживал, чтобы дали побольше. Рязань подошёл, спросил у командира про меня, и взял мой телефон. Позвонил через неделю и предложил отработать по блокпосту. Машина на тот момент у меня была шикарная, «джихад‑мобиль» девяносто девятая, камуфлированная, со звёздами. На крыше приварен «АГС», крышка багажника выброшена и в нём закреплена стулка, а на ней сижу я, — в больших баллистических очках, бандане и новом камуфляже.

Рассказчик морщится от удовольствия, вновь переживая то ощущение пьянящего счастья, знакомое любому опытному воину, когда ты во всём чистом, на полной скорости, несёшься навстречу ветру и смерти, сам готовый мановением своей руки сеять колючие искры разрывов, кромсать иззубренными клинками осколков плоть врага, лить свою и чужую кровь.

— Выехали на задачу, Рязань всё объяснил. А весь прикол в том, что «АГС» я изучил только по книжке, и чуть из Интернета. При этом пришёл ко мне «АГС» в совершенно разобранном виде, как детский конструктор. Правда, совершено новенький, муха не сидела. Это был самый первый «АГС», который пришёл на город.

Так вот, сначала планировалось, что все работают по блокпосту, а я прикрываю, но оказалось, строго наоборот. Рязань командует: «“АГС” — огонь!» — а он не работает, опять — и опять не работает. Дело в том, что я неделю просил — но заранее мне стрельнуть ни разу не дали, и оказалось позже, что ленту я вставил неправильно.

Тогда Рязань высыпает на сиденье до фига ВОГов — типа, если «АГС» не работает, давай ими. Мы как начали с подствольников сыпать, и только слышим: бах! бах! бах! А потом — «Ай‑яй‑яй!»

Уехали, вернулись в город ликующие. Около двух часов дня звонит Рязань: «Готов поработать?» При этом, что интересно, он мне даже малейшего замечания не сделал, он всегда говорил, когда мы что‑то накосячим: «Вы же ополчение, что я вам могу сказать?»

Когда подъезжали, Рязань увидел передвигающегося в зелёнке противника, до роты, после его команды я тоже увидел, что их там было дофига. Опять у меня «АГС» не работает, мы уже отъезжали, тут я понял свою ошибку: «АГС» у меня был на предохранителе. Рязань командует: «Уходим!» Я говорю: «А пострелять?» Он мне: «Ты готов?» Я: «Конечно!»

Мы подскочили с Утёсом и как обработали зелёнку! Укры признали потерю 8 убитых и 15 раненых. Ясно, что на самом деле было больше. Тогда же они написали, что «в Константиновке впервые за всё время ополченцы использовали танк «ИС‑3». Меня после этого наши стали называть «еврейский шпион Изя‑3».

Тогда мы трижды за день кошмарили этот блокпост. Они своими мозгами даже представить себе не могли, что такое возможно!

Наша работа «АГС» — очень ответственная. Мы прикрываем ребят, если что не так — мы виноваты. Зато как увидишь мясо от нашей работы — ты будешь счастлив.

Ты думаешь, мне не страшно? Мне очень страшно, я так боюсь, что просто п…ц! Но я понимаю, что идти надо, и поэтому каждый раз иду.

Чечен (пулемётчик)

У меня такой позывной, потому что отец — чеченец, мать — русская, а я — кабардино‑балкарец, потому что тётки живут там, в Нальчике, а сам я всю жизнь прожил в Макеевке. Поэтому сам себя я считаю кабардино‑балкарским украинцем.

Лиса (стрелок, горловчанка)

Поехали мы в Горловке на задержание мародёров, впереди поехал один наш, который дороги не знал, мы его по рации предупреждаем: «Осторожно, впереди блокпост!» Потом ещё раз. Тут впереди слышно — тормоза «ииииии» и сразу «Бах!». Машина перевернулась на крышу. И голос по рации: «Принял!»

Сеня (снайпер, егерь)

Вы подвиги записываете? У семёновцев тогда было пять трёхсотых, очень тяжёлых и противник кругом, не было никакой возможности их вынести. Так один наш вышел, говорит — хотите, убивайте меня, дайте только возможность вывезти раненых. Они в него стрелять не стали — вверх постреляли, но пропустили, когда он на крошечном фермерском тракторе раненых повёз.

Уже трижды был слух, что меня убили — даже бойцы с подразделения выпили за упокой души.

У меня отец — охотник, и он с детства меня брал на охоту, потом стал егерем. Вообще я родился в Казахстане, изъездили всю Среднюю Азию, потом поселились в России, Воронежская область. Служили России и воевали почти все мои предки: бабушка — военный водитель, воевала с немцами, потом в Маньчжурии с японцами. Говорит, что японцы — исключительно фанатичные, решительные солдаты, прекрасно подготовленные диверсанты. Три кольца охраны вырезали, проходили в самую середину расположения и отравляли колодцы.

Один мой дед, по отцу — штрафник, второй — десантник, они прорывали блокаду Ленинграда, про моего деда‑десантника даже в книге написано. Батя у меня был сапёр‑инструктор, помимо СССР служил в Монголии, Египте, Африке, причём в то время, когда там шла война. Кстати, о воинской доблести: его друг рассказывал, про вьетнамцев — исключительно стойкие солдаты. Стоит вьетнамец на посту — даже если 12 часов, не попросится в туалет отойти. А бывало, что стояли и по несколько суток, если сменить его некому.

Я горжусь тем, что воспитывал племянника и всё время приучал его, чтобы он занимался спортом. Так теперь он служит в Симферополе, в учебном центре подготовки морских диверсантов, то есть получается, что меня, дядю, он уже превзошёл.

Моя бывшая жена — она отсюда. Так она ушла от меня, а мне оставила свою дочь на воспитание. И дочь теперь за меня готова горло всем порвать, я её лично воспитывал.

Приехали мы сюда в июле, числа 25‑го, по своей инициативе, сначала я попал в Губаревский батальон, у нас там был настоящий интернационал, десять немцев‑антифашистов, из бывшей ГДР, двое израильтян, сербов — человек пятеро, а сколько с Казахстана, Киргизии, Белоруссии — вообще не сосчитать.

Участвовали в боях на Дубровке, на Нуле. На Дубровке мы приехали на бэтээре, 12 человек — и взяли. Это когда мы с утра, нагло, под обстрелом въехали в середину деревни. Противника там было до фига, не меньше роты, миномётная батарея, танк, БТР — они как раз накануне расстреляли мирную колонну гражданских с детьми, которая из Дубровки выходила. Сначала мы пошли на БТР, нас было человек пятьдесят — они как сыпанули, мы поняли, что поторопились. Тогда мы набрались наглости, утром поехали на одном БТР — они все по нам стреляли, но у них нервы не выдержали и мы взяли село. И сейчас едешь через Дубровку — и видишь, как на въезде стоит колонна сожжённых машин.

Новопавловка — это в окрестностях Красного Луча. Это там у нас одного убило и, пока его вытаскивали, ещё шестерых.

Юмористический случай был под Дубровкой, когда вышел наш Фашист (он сейчас в госпитале), весь изрешечен, бывший спецназ МВД РФ, работал преподавателем — IT‑шником, а когда всё началось, уволился и приехал сюда. Так он сам здоровенный, борода лопатой, а вышел встречать колонну в одних трусах, маленьких очках и с гармошкой. При этом рядом с ним был наш Кулибин, тоже личность незаурядная, усы у него длиннющие и завитые, он себе сделал белую чалму и хиджаб. Ну и с ним Блоггер — был у нас и такой, всегда задумчивый. Он был в трусах, тапочках, фуфайке и с автоматом…

На Спартаке было много интересного. На всю жизнь запомнился случай, ставший анекдотическим. А если бы нас заметили — он однозначно бы стал трагическим. Накануне мы стояли ночью, ждали, пока на нас вынесут раненых, и я подумал, что «Скорая» без тяжёлого пехотного — не «Скорая». Пошёл и выпросил у Змея с Немцем «РПГ‑7» и три заряда к нему. Чисто для самообороны. Довольный и ликующий дотащил «трофей» до машины — и вместо восхищения получил порцию трулей от Ангела и даже нашего водителя, Кортеса. Их что‑то разобрали опасения, что «РПГ» в «Скорой» сдетонирует, и они начали выносить мне мозги за излишний милитаризм, любовь к железкам и непонимание задач медработника. И вынесли до такой степени, что я пошёл у них на поводу (чего никогда себе не позволял) — и отнёс гранатомёт обратно «отцам‑командирам». А уже следующей ночью мы выехали на Спартак забирать наших раненых. Стояли в условленном месте, откуда не могли уехать, — нужно было дождаться наших раненых. И слушали, как в ста метрах, во дворах, ворочается танк. И понимали, что у наших танков в этом районе нет. Я молча достал из «Скорой» «Муху» и «Шмеля», понимая всю недостаточность таких аргументов против бронированной махины. Я молчал, но сопел так выразительно, что Ангел только вздыхала. Когда после этого случая, буквально на следующий день, я решительно затащил в «Скорую» «РПГ» с зарядами, никаких возражений не последовало…

Никогда не смогу забыть 5 сентября — следующий день после подписания Минских соглашений, когда укропидары знаменовали начало «мирного процесса» сильнейшим обстрелом Спартака. Снаряд попал в дом, и тот вспыхнул, как свеча, рядом с ним потихоньку разгорелись два соседних. Наши ребята как раз стояли в тени у сельского магазинчика, в двадцати метрах от дома, но, по наитию Божию, за несколько секунд до попадания, перешли в соседний дворик — и остались живы, их только оглушило. А спустя несколько часов возле свежего пожарища рыдала и убивалась девушка. Как оказалось, её батя обрадовался подписанию перемирия и приехал с утра навестить родной дом, который сам построил, о котором так сильно беспокоился..

Кто виноват в этом всём? С одной стороны — понятно, фашисты. Но это их сущность, тут даже возмущаться как‑то не к месту. Их нужно просто уничтожать, как бешеных собак. А с другой стороны, — какие могут быть вообще с ними переговоры и соглашения? После того, как они подписали кучу обязательств с Януковичем, и уже на следующий день от всех них отказались? После множества случаев, когда они нарушали свои обещания на следующий день? После всех Минсков, когда именно после подписания перемирия они начинали с удвоенной силой убивать мирное население? А Россия нам выкручивала руки, чтобы мы «соблюдали договорённости» и не мешали убивать своё население. То, что сейчас местные жители в Донецке и Луганске чуть ли не плюют в спину ополченцам, то, что сейчас «Россия» и «русское правительство» для многих местных стало ругательствами — результат преступной, предательской деятельности дипломатов РФ, её политиков. Каждый раз, когда ценой невиданного напряжения всех сил, больших жертв лучшими людьми, нам удавалось наконец‑то переломить ход боевых действий и начать «давить» врага, Россия торопливо подписывала с нашими врагами какие‑то непонятные «соглашения», подставляла наших жителей под обстрелы и лишала нас возможности отвечать. Славное слово «Минск», город‑герой, после всех этих унизительных, на грани измены, соглашений, стало нарицательным. Ох, батько Лука, не ожидали от тебя такого! А что касается РФ — то и тем более не ожидали. Она выступала не как наш союзник, но как союзник врага — создавала ему все условия, чтобы он мог оправиться от поражений и безнаказанно убивать мирное население Донецка, разрушать его дома.

Трофеи наших ребят после боя на блокпосту близ Озеряновки

Трофейная бронетехника в Михайловке под Горловкой

Мы с Ангелом бегали по громыхающему, брызжущему разрывами Спартаку, искали раненых местных и оказывали им медпомощь. А наши ребята не могли простить врагу такой наглости — сделали вылазку, закошмарили оппонентов со стрелкового и приволокли штук семь пленных. Солдаты‑срочники, были перепуганы до невменяемости — чтобы их успокоить, я заставил их выпить валерьянки, а ребята открыли им банку тушёнки, заставили съесть по чуть‑чуть. Лысый присел перед ними на корточки и тихо, спокойно говорил: «Вот смотри — дом горит. Это вы всё наделали. Вы и такие как вы. Пришли на нашу землю, убиваете мирных людей». Не кричал, не угрожал. Ещё и наши ребята его одёргивали: «Не пугай их — видишь, они и так трясутся».

Однажды ночью, к нашей «Скорой» прибрёл боец с позывным Арх — кровь сочилась из раненой руки, нужна была перевязка. Вообще в этом подразделении ярких личностей хватало, но он своей самобытностью затмевал любого «влёгкую». Пока я без обезболивания отсекал куски нежизнеспособного мяса, он со смехом, на очень органичном «русском боевом, суть матерном» рассказывал об эзотерических явлениях, космических силах и о своей довоенной жизни, когда был страшно богат. Ангел только вздыхала, типа: «какой молодой и какой тяжело контуженный!» А я тогда ещё подумал, что он действительно очень необычный человек, а вовсе не просто болтун. И только много позже мы узнали, почему командир нашей роты называл его «святым воином». Он только в одном бою угнал у противника танк, БТР и систему залпового огня «Град». Это — не считая множества других лихих дел. Мы сейчас, после войны, дружим с ним, и для меня это — большая честь.

Яркими были события у знаменитой «девятиэтажки». Дом на самом краю Донецка, в двух шагах буквально от аэропорта. Оттуда мы раз за разом пытались штурмовать аэропорт с разной степенью эффективности — а противник ожесточённо отбивался. Тот день все его участники забыть не смогут никогда, а для некоторых он станет последним.

Началось всё утром с того, что мне позвонили ребята с телевидения — «Лайф‑Ньюс», с очередной слёзной просьбой «что‑нибудь поснимать». Просьбы следовали давно и постоянно — настолько давно, что как раз к этому разу я приготовился, провёл предварительные переговоры с местным некрупным командованием (с крупным командованием договариваться о визите телевизионщиков — себе дороже) и на этот звонок ответили им положительно. Они проехались с нами в Спартак, — и не только сняли короткий сюжет о нашей «Скорой», но ещё их ребята покатали на нашем единственном бэтээре, провели по проулкам, где изредка постреливали, показали хвосты торчащих в асфальте мин и руины домов прямо на передке — словом, экскурсия удалась на славу. Журналисты визжали от восторга, но день только начинался.

Михайловка. Раздавленная танком гражданская машина

На всякий случай на ближайшее будущее я выпросил у них камеру на этот день — интуитивно понимая, что таскать их везде за собой не получится, а интересного предвидится много. Работа артиллерии с обеих сторон, перемещения техники и многие другие признаки не просто говорили, а прямо‑таки кричали об этом. Днём наше подразделение переместилось к девятиэтажке рядом с аэропортом. Туда я зазвал друзей — наших коллег‑медиков из МВД, подъехал ещё медицинский расчёт из другого отряда спецназа — и мы решили устроить полевую конференцию тактических медиков. Только разложили наши рюкзаки (а один из бойцов снимал всё это на видеокамеру) — как понеслось! Грохот танковых выстрелов, работа гранатомётов, стрелковка! Резкое усиление боя — обе стороны схлестнулись. Раненых нам потащили просто потоком. Были тяжёлые, были очень тяжёлые — помню, у одного из них на задней поверхности плеча была рана — туда два кулака легко пролезали, в огромной дыре висели просто в пространстве нервы и кровеносные сосуды. Если бы их оборвало — он бы не дожил до медпомощи. Но ему повезло…

Врачей и вообще медработников было много, как и единиц транспорта, — принцип концентрации сил на направлении главного удара в очередной раз блестяще себя оправдал. Всех 11 раненых, которые поступили одной волной, сразу же и вывезли — через полчаса они были уже в больницах — особо тяжёлые на операционном столе. Не умер ни один. Особенно приятно много позже, через полгода, мне было узнать, что даже тот наш боец, который получил такое тяжёлое ранение руки, вернулся в строй. В данном случае, конечно, большая благодарность работникам гражданского здравоохранения города Донецка, которые оказали медицинскую помощь в полном объёме и с высоким мастерством всем нашим раненым. Кажется, именно тогда в ответ на охи и сокрушения медсестёр — типа, за что ребята гибнут? — я ответил: «Как сказала Зоя Космодемьянская — это счастье, умереть за свой народ!»

Вечером, когда мы привезли очередную группу раненых, в больнице нас опять встретили те же телевизионщики. Они сняли бойцов, получивших ранение — и выходящих из приёмного покоя, дающих интервью, в котором они выражали желание дальше сражаться за Родину. Самым интересным в этом съёмочном дне оказалось, что он полностью отобразил почти всё, что бывает с людьми на войне — да и в жизни тоже. Утром — ребята на выходе. Днём — в бою, получили ранения. Вечером — прооперированы в больнице, выходят в повязках, пошли на поправку. Редко вообще так бывает, чтобы вся жизнь так полно отразилась в одном дне.

Помню, тогда же, вечером, произнёс пылкую речь на камеру — о том, что добровольцы из России приезжают, воюют, получают ранения, — а врачи из России не едут совсем, медработников не хватает. Военных врачей действительно катастрофически не хватало — как и офицеров, и военспецов. Добровольцы — и молодёжь, и в возрасте, ехали активно, защищали Родину от нашествия. А огромное количество военных врачей, буквально тысячи, в том числе с опытом участия в боевых действиях, дружно остались в стороне от трагедии своего народа. Что‑то видно сильно не так в подготовке современных военных в нашей стране, если она готовит «профессионалов», но не готовит патриотов.

Наступил очередной короткий отдых для наших ребят — для всех, кроме медслужбы. В перерыве между боями у медиков — множество дел. Нужно пополнить израсходованные запасы в нашей «Скорой», связаться с гуманитарщиками и заказать ещё лекарств (а потом ещё суметь получить, невзирая на страшные происки русской таможни, которая, похоже, целиком работает на укропов). Пролечить бойцам многочисленные развившиеся на боевых и после них хвори. Съездить навестить раненых и больных по лечебным учреждениям города. Это не считая необходимости потренироваться и записать наиболее яркие моменты происходящего.

Трофейная БРДМ в Михайловке

Но, невзирая на всю эту дичайшую занятость, с помощью Всевышнего удавалось увидеть старых боевых друзей. И это уникальные люди, каждому из которых хочется поклониться до земли — настолько сильно их уважаю, вдохновили на написание кратких рассказиков о них.

Вика

Сегодня на несколько минут приезжала с детками Вика. Когда я говорю, что имею честь общаться с лучшими людьми нашего народа, к Вике это имеет самое непосредственное отношение.

Она — всегда необыкновенно толковая, решительная, очень конкретная, мгновенно решающая любые сложные задачи. Бизнес‑леди. Мать троих очаровательных детишек, из которых двое — приёмные, при этом все трое — как две капли воды: светленькие как пшеничка, конопатые, с синими васильками умных серьёзных глазок. Хозяйка большого, своими руками ухоженного двора, в котором дружно гуляют четверо породистых собачек и трое своих котов, не считая котов соседских, — те в часы кормёжки тихо приходят от своих нерадивых хозяев и деликатно рассаживаются на кромке каменного забора, дипломатично напоминая, что кроме Вики их никто не накормит.

Дом Вики — полная чаша. Великолепный ремонт везде, сад камней — в саду. Всё это она запланировала, спроектировала, создала своими руками. Мужа нет — Вика не виновата, что среди современных особей мужского пола так много алкоголиков и наркоманов и так мало настоящих, достойных называться Мужчиной. При этом она — не преподаватель‑взяточник, не чиновник‑казнокрад, натренировавшийся «пилить» бюджет. Она — скромный директор небольшой фирмы, которая встаёт в три часа утра, чтобы послушно выполнять завет Всевышнего — «в поте лица будете есть хлеб свой».

Когда здесь у нас ВСЁ началось, она, мать‑одиночка с тремя детьми и владелица своего немаленького хозяйства, как никто имела все основания сказать: «Если со мной что случится — что будет с ними?» и спокойно сидеть дома. Однако она приняла совсем другое решение: «Если я не защищу своих детей — кто сделает это?»

Впервые я встретил Вику водителем в нашем Добровольческом медицинском отряде, и своей спокойной, толковой решимостью она достаточно обратила на себя внимание, чтобы вскоре получить в высшей степени ответственное и опасное поручение: нужно было проскользнуть в осаждённый карателями Славянск в конце апреля, и доставить туда двоих волонтёров Красного Креста, а по окончании миссии — вернуться с ними обратно. Киевские каратели и европейские наёмники хунты уже тогда пачками убивали журналистов и медработников, и шансы «пропасть без вести» были необыкновенно высоки. Ситуацию многократно усложняло то, что это был российский Красный Крест. Мне доводилось встречаться с агентами международного Красного Креста — железные тиски накачанных рукопожатий, прекрасная выправка профессиональных военных, почти полное незнание основных медицинских вопросов, зато постоянно выпирающие, невзирая на попытки скрыть, глубокая компетентность и интерес в вопросах военных. Запад издревле славится умением засылать в земли наивных туземцев под личиной «миссионеров» прекрасно подготовленных убийц и провокаторов, чтобы сеять там раздоры и распрю, смерть и разрушение.

Российский же Красный Крест — это наивные мечтатели, нигде не служившие, не имеющие никакой подготовки, со щенячьим восторгом лезущие туда, куда лезть нельзя, и задающие вопросы, за которые в военное время сразу стреляют в голову.

Викуля, вместе с Ангелом, успешно притащила туда и обратно обоих балбесов, в нескольких кратких выражениях охарактеризовав «уровень» работы «российских спецслужб», присылающих «сюда» «таких балбесов». Я покаянно сообщил ей, что это отнюдь не разведчики МО РФ «под крышей волонтёров» — это действительно волонтёры. А где же кадровые разведчики?

— А где же кадровые разведчики? — потрясённо поинтересовалась Вика.

— А х… его знает где. Дрочат по диванам и получают выслугу и зарплату со званиями не пойми за что!

Тут необходимо сделать небольшое отступление. Как читателям, возможно, известно, я по чистой случайности имею честь находиться у самых истоков военной медицинской службы ДНР — соответственно, лично знать как наиболее известных её деятелей, так и основные структуры. Так вот, за всё время работы здесь мне не удалось встретить НИ ОДНОГО военного врача из РФ! Одиночки‑добровольцы, типа студента Ильи, или спасателя по специальности, выполняющего в своём подразделении функции медика, — это насмешка над «организацией современной военной медицинской службы». Как организовать помощь на поле боя, эвакуацию, не говоря уже наладить работу госпиталя без подготовленных кадров? Всё методом проб и ошибок, всё наугад и кое‑как, притом что нормальной массовой военной подготовки (в том числе медицинской) на Украине не было, а все военные врачи местные — в войсках карателей. В России сейчас имеются тысячи врачей с опытом Чечни, Дагестана, Таджикистана, с профессиональной подготовкой, с умением организации настоящей службы военной медицины. Где они ВСЕ???

Я понимаю, что «Россия не вмешивается в конфликт на Украине» — но ведь работа медработников всегда считалась гуманитарной акцией? Да если ещё вспомнить, что НАТО и США «гуманитарно работают» от души — их военные врачи и всякие «врачи без границ» лезут сюда толпами, «лечат» майдаунов, жгущих людей, пичкают укровскую солдатню боевыми стимуляторами и вырезают у переработанных нами в трупы карателей органы на продажу в Европу, — словом, ни в чём себе не отказывают!

Ладно, пусть у русских военных врачей нет приказа вышестоящего руководства (кстати, а почему?) — но ведь в позапрошлом веке, в прошлом русские врачи не по приказу, а по зову сердца ехали добровольцами в Африку, Индокитай — лечить тамошнее население от эпидемий и увечий, полученных в ходе военных конфликтов. Что случилось с тех пор с отечественной медициной? Сейчас массово убивают наших соотечественников, не каких‑то там далёких негров. Женщин, детей, стариков — всех без разбора. Если забьют Новороссию, то дальше, фашисты чётко обозначили свои цели, война придёт в Орловщину, Брянск, Подмосковье. Множество простых русских ребят понимают это, уволились с работы и службы в армии, приехали сюда, встали в наши ряды, плечом к плечу с нами. Почему среди них нет русских врачей, прежде всего военных? Где ваша совесть? Почему мы не видим вас здесь сейчас, когда решается будущее русского мира? А ведь ещё хватает наглости говорить: «Донецкие не хотят защищать свою землю…»

После этой вылазки у Вики было много других лихих дел. Она на своём джипе вывозила раненых прямо с полей боёв, не боясь лезть в самое пекло, и кожаный дорогой салон машины, как бы тщательно он ни был отмыт, пропитан кровью «героев и мучеников Новороссийских», пролитой ими в служении своему народу. Она привозила продрогшим, насквозь простуженным бойцам на блокпосты продукты и воду, купленные за свои деньги, тоже под обстрелами, на самый передок. Руководитель штаба японской авиации во Второй мировой войне, Окумия, выразился с присущей военному точностью: «Никакие награды и поощрения так не поднимают боевой дух личного состава, как вовремя поданная горячая пища!» Чтобы понять, что такое ящик консервов и упаковка воды для бойцов, — нужно просидеть хотя бы сутки без еды и воды, в сменяющей парную духоту полудня обжигающей свежести ночи, под уколами вражеских снайперов и булавой укропских гаубиц.

Мы называем таких людей, как Вика, «мирное население». Такие же «мирные» в годы Великой Отечественной войны километрами сквозь стужу и болота несли на себе огромные снаряды тяжёлых орудий — по одному на человека, сквозь обстрелы и вьюгу, день и ночь. На себе, там, где не пройдёт ни один транспорт, и даже лошади вязнут в тине и снегу. Стояли в сибирский сорокаградусный мороз у станков под открытым небом, по три смены на Урале. Тушили зажигательные бомбы на крышах домов, под градом осколков. Такие вот «мирные» тогда вместе с нашей армией сломали хребет хищному зверю европейского фашизма. Даст Бог, мы вместе с ними сломаем его и сейчас!

Детишки Вики несут нам скромные подарочки: кисть винограда, кусок копчёного сала, сушёную рыбку. Обычно, когда детки общаются с незнакомыми взрослыми, они напряжены и насторожены. А у этих личики восторженны и приветливы, они обнимают нас как кровных родственников. Человек в форме — защитник, опора, образец для подражания.

— Детки, ваша мама — героиня, вы должны ею гордиться!

— Да бросьте, какая я героиня! Так, «гражданское население». Вот вы — герои!

— А зачем у вас нож? — это самая младшая, серьёзная и деловитая.

— Ну, во‑первых, в поле всегда нужен нож: отрезать хлеба, или бинт перерезать, если раненого надо перевязать. А во‑вторых… У воина всегда должен быть нож. Даже если кончатся все патроны, — чтобы не сдаваться, не отступить без приказа, чтобы, если надо, — драться до самого конца, врукопашную.

— Я хочу быть таким, как вы! — это средний, самый бойкий, родной Викин.

Непрошенная слеза щекочет глаз — слеза любви к этим детям, благодарности за эти слова. С ненавистью убивать легко — жить трудно. Нас ведёт в бой любовь: к здешней земле, людям, детям, Вере, Богу. И осознание того, что эта любовь взаимна — это счастье.

— Боевая тревога!

Торопливо махнув на прощанье детишкам, мы несёмся по лестнице казармы. И на ходу, на площадке, у тумбочки дневального, успеваю заметить необычного часового. Парнишка лет двенадцати уверенно держит «СКС», спокойно и неподвижно, как надлежит, глядит на пробегающих мимо солдат. Все взрослые уходят в бой, в казарме остаются женщины и дети, их надо защищать, и на караул заступают сыны наших ополченцев. Две маленькие девочки с почтением воззрились на юного воина, сопят. А он спокойным уверенным достоинством олицетворяет все самые древние, самые исконные добродетели нашего народа: стойкость, решимость и выдержку. Я успеваю выразить ему уважение:

— Молодец, я в твои годы даже мечтать не мог о таком оружии!

В голове успевает промелькнуть: наконец‑то мы отбрасываем извращённые ценности растленной Европы и возвращаемся к древним, настоящим традициям своих предков: мужчина должен быть воином, женщина — подругой и матерью воина.

С лязгом хлопают дверцы машин, колонна уносится навстречу бою. К победе — или бессмертию во имя будущего этих женщин, этих детей. Своего народа.

Юля

Необыкновенно грациозная, в прекрасном платье, в чувственном колыхании высокой груди, тая в углах губ томную полуулыбку, по коридору госпиталя плывёт прекрасная Юлия. Многим эстетам из числа креаклов её внешность может показаться далёкой от современных канонов красоты. Причина в том, что они ужалены в мозг скрытой вездесущей пропагандой гомосексуализма, и тяготеют к облику угловатых, костлявых женщин, больше похожих на подростков. Юля же — образчик нормальной, женственной женщины, со спокойной, женственной красотой, плавностью движений и блеском умных, живых глаз, без следов гламура и дорогой косметики, зато с трудовым загаром на лице и плечах, без ужимок и кокетства, зато со спокойным достоинством и внутренней силой.

— Я сейчас в казачестве — там интересно. Из автомата стреляла, из подствольника — тоже, как стрелять из ПЗРК, я уже теоретически знаю. Постоянно тренируюсь — поднимаю его я легко…

Тонкой острой иглой в её голосе просквозила стальная нота несгибаемой, необоримой страсти. Лично встать на поле, в лёгкой ткани камуфляжа, под шелестящий свист вражеских осколков — навстречу ревущей, свистящей многотонной смерти вражеского штурмовика. Качнув гибкий стан, развернуть ему навстречу тяжёлую трубу «Иглы». Сквозь паутину прицельной сетки увидеть нацеленные себе прямо в грудь тяжёлые грозди НУРСов и ФАБов. Расширенными от предсмертного ужаса зрачками увидеть холодный лёд глаз пилота‑карателя, наёмника без чести и совести, урода, говорящего по‑русски, но посмевшего сбрасывать на русских людей, на свой народ тонны стали и взрывчатки. Лично, самой, заслонить своим хрупким смертным телом свой народ от крылатой смерти. Рёв стального дракона. Тонкий свист головки самонаведения ПЗРК, которой нужно время для захвата цели. И истончение этого времени с грохотом разрывов сброшенных штурмовиком ракет, которые всё ближе, которые приближаются быстрее, чем интеллект ракеты успевает заключить пикирующего врага в тиски смертельного уравнения наведения. Миг балансирования на пороге вечности… Ради жизни на Земле, ради будущего своего народа, ради уничтожения фашизма…

Мечта обо всём этом столь явственно скользнула в коротких словах, что холодное стальное остриё медленно пронизало моё сердце. Я знаю, откуда эта тайная, воинственная страсть в хрупкой, женственной девушке…

Впервые я имел честь познакомиться с ней, когда она в составе Первого Добровольческого Медицинского отряда стояла на баррикадах ОГА. Она тогда всегда была в самых трудных местах, причём оказывалась в них без приказа и иногда — даже ему вопреки. На улице в палатке в ночные заморозки, в гуще тогдашнего знаменитого побоища, когда сотня наших ребят разогнала несколько сотен провокаторов, и много ещё где. Она же сумела собрать по социальным сетям порядка двадцати тысяч гривен, и принести их для закупки медикаментов, броников и прочего необходимого в решающий момент, когда средств в кассе не было никаких, и медикаменты у отряда закончились. Не выделять такого человека было невозможно, и все мы, естественно, очень ценили её.

Чуть позднее рядом с ней появился Дима. Высокий, крепкий, чаще всего со щетиной, — потому что всегда на баррикадах. Тоже боец нашего медотряда. И его мама — тоже была среди наших. Они были неразлучны, всегда в брониках и всегда — в самом трудном, самом опасном месте. Дима был несколько моложе прекрасной Юлии, а она не имела детишек — и любила его всей силой неистраченной, единой и чистой страсти. Я был счастлив за них и сразу же застолбил место свидетеля на свадьбе.

Позже они ездили в Славянск, служили медиками при строевых подразделениях, — я помню, как они примчались к нам, на базу МГБ, и мы хохотали, обмениваясь впечатлениями о службе, они нас существенно тогда обскакали по участию в боевых, и мы им сильно завидовали. Мы выгребли со своего скудного медицинского склада всё, что только могли, для их простуженных бойцов, я обнимался с их командиром, спокойным жилистым Монахом, который прославился лихими делами в воинстве моего знаменитого земляка, горловчанина Безлера. Они тогда ещё обещали заскочить к нам через недельку…

— Я вам не показывала? — на тонком изящном пальце отблёскивает бриллиант простого золотого колечка. — Это посмертный подарок моего мужа. Он хотел, чтобы мы с этим кольцом венчались.

Тогда, через пару дней после их приезда, я узнал, что Димки больше нет. Он бежал оказывать помощь раненому, когда его накрыл «Град». Печальный Монах, медленно подбирая слова, рассказывал мне по телефону, как всё случилось. Что больше убитых в его подразделении нет. Что Димка, будучи по образованию фельдшером с опытом работы на «Скорой», умел дотягивать до госпиталя самых тяжёлых, запускать им сердце, спасать тех, кого другие врачи считали совершенно безнадёжными. Что он спас всех раненых в подразделении, до единого. И только себя — не смог…

— Я сейчас еду по подразделениям — надо ребятам инструктажи проводить, как лечить, как помощь оказывать, — а то ужас, насколько им знаний не хватает. Так что недельку меня не будет — постарайтесь конференцию так планировать, чтобы я успела вернуться.

— Юленька, напомни, плз, как у тебя позывной?

Она медленно подняла на меня агатовый блеск умных живых глаз. В их блеске сверкнула сталь тяжёлого, твёрдого клинка, когда чужим, сильным и глубоким голосом она выговорила:

— ЗНАХАРЬ!

Мороз прошёл у меня по коже от этого взгляда, от этой интонации, от этих слов. Это был позывной её Димы. Мне известен этот древний воинский обычай — брать себе имена павших героев, как символ вечного сияния их доблести, как отражение их бессмертия для народа, за который они пали. И как клятву гордо нести их славное имя, с честью служить своему Отечеству и жестоко покарать вероломных, подлых врагов. Но в устах этой хрупкой и женственной дочери Донбасса это было ещё чем‑то бо́льшим, — это было возрождением исконной доблестной традиции нашего народа, когда жёны павших героев и их подруги, надев их доспехи и взяв их имена, шли в бой, — чтобы служить своему народу до конца, как служили те, пока последний враг не будет с позором изгнан с родной земли. Продолжить самое последнее, самое главное дело своих половин в этом мире — служение своему Отечеству, своей Вере, памяти своих предков. До конца, в этой жизни — и всех следующих!

Аэропорт. 25 сентября

Аэропорт. Как много в этом звуке… Для всех, кто был ТАМ.

До войны донецкий аэропорт был одним из чудес света. Он был построен ещё в советское время, весь великий на тот момент Советский Союз вложил в него гений тысяч инженеров, труд десятков тысяч рабочих. Он строился как важный стратегический объект и уже тогда имел огромный запас прочности, рассчитанные на прямой ядерный удар укрытия и много другого. К «Евро‑2012» аэропорт претерпел коренную реконструкцию. Януковича винят в том, что он много воровал, — но именно при нём было построено множество гражданских объектов, та же «Донбасс‑арена», аэропорт, — известные на всю Европу. Как далеко до него нынешним упырям‑недомеркам…

Аэропорт считался красивейшим в Европе. Везде сталь и стекло, сочетание изысканных цветов и прекрасных форм, неземная, устремлённая в будущее архитектура космопорта… Кто мог подумать, что в ближайшем будущем завистливая блудница Европа пришлёт сюда своих наёмников и спецслужбистов, которые превратят это чудо человеческого труда в груду руин… За аэропорт «бодалово» шло постоянно, крайне ожесточённо. Мощные укрепления и тяжёлое вооружение укров — и лёгкое стрелковое нашей пехоты, изредка не очень сильная поддержка артиллерии. Мы несли тяжёлые потери, но надо было идти. Надо было штурмовать. 25 сентября пришла очередь и нашего подразделения.

Чудовищный грохот, от которого дрожит земля. Фонтаны разрывов — повсюду. Петляя между свежих воронок, впереди несётся машина нашего ротного, Капы. Наша «Скорая» спешит следом. У нас за рулём уже давно лихой водитель, храбрый и толковый наш разведчик — Красный.

Вот и самый передок. Уже за этой стеной — прямой обзор на укровские позиции, до которых несколько сот метров. Ротный собирает наших ребят и ребят из Шахтёрской дивизии, даёт краткий инструктаж. Мы, тем временем, по уже выработавшейся привычке быстро выбираем место для «Скорой» — чтобы удобно поднести раненого, быстро выехать, чтобы не зацепило бесценную машину осколками. Развёртываем полевой медпункт — то же самое, чтобы удобно поднести, сразу оказать полный объём медицинской помощи, прикрыто от огня.

Вскоре понесли первых раненых, но ещё раньше — самого первого убитого. Никакая медицина не смогла бы его спасти — граната из гранатомёта разорвалась прямо под ногами. Резким контрастом с развороченной нижней половиной туловища, животом, ногами было спокойное, умиротворённое лицо воина. Звали его простым старым русским именем Арсений — он был добровольцем из далёкого Красноярска. Приехал сюда, на землю Донбасса, сражаться за Россию и здесь обрёл мученический венец. Он жил на нашем этаже, изредка заходил поболтать, и я хорошо знал его. Ангел закрыла ему глаза. В бою нервничать нельзя — я только вздохнул и ощутил, как очередная тяжёлая плита скорби придавила душу, в довесок ко всем, бывшим ранее. В день похорон ребята попросят меня связаться с его родственниками. Я окажусь самым первым, кто сообщит им эту скорбную весть — а в довершение узнаю сам, что он — единственный сын у матери, холостой, не оставивший ей внуков. Для меня, в числе погибших, до сих пор Арсений — одна из самых тяжких утрат. Спи спокойно, дорогой Арсений, я уверен, что Всевышний почтил тебя своею милостью, и ты сейчас — в сонме праведников, «за Веру и Отечество живот свой положивших», в Чертогах Его.

Однако всё равно, страшно горько, когда такие достойные воины, лучшие сыны нашего народа, уходят, не оставив потомства, а всякая мразь, сбежавшая при первых звуках выстрелов, а то и пошедшая в услужение фашистам, сама живёт, да ещё и размножается. Распространяет свои поганые предательские гены среди великого и святого русского народа…

Было ясно как божий день, что это — только начало, и день будет жарким. Я чисто для соблюдения формальностей спросил разрешения у командования, и побыстрее созвонился с ребятами с других подразделений, а кроме того, сгонял машину и пригнал пару крайне толковых и решительных гражданских (на тот момент) врачей, которые давно просили взять их «на махач»…

Не обошлось без смешного (на самом деле возмутительного) эксцесса. Первый военный госпиталь Донецка по нашим просьбам выделил нам на этот день свою машину и бригаду боевых и толковых медиков. Но у них не было бензина — от слова «совсем». Надо было литров сорок, чтобы заправиться — на день работы им хватило бы. Я отправил нашу «Скорую» в расположение части, чтобы Ангел взяла топливо и отвезла им, пока обстановка позволяет. Ротный распорядился топливо выделить.

Прошло совсем немного времени, и противник отработал по нам «Градами». Земля заплясала, как крутая морская волна. И тут я услышал громкие возмущённые вопли Ангела, которые легко заглушили грохот разрывов. Вообще‑то голос у неё если надо — поставленный, командирский, как говорится, «опыт не пропьёшь», — если человек ротой спецназа командовал, то это оставляет свой отпечаток на всю жизнь. Однако сейчас это было нечто запредельное для возможностей человеческой глотки. Как сейчас помню, я приподнялся и с тревогой сказал: «Беда, Ангела кто‑то рассердил». Вопли стремительно приближались, они легко перекрывали грохот разрывов, и отчётливо доносились подробности: «Пидор… тыловая крыса… вернусь — застрелю мразь!» Оказалось, что наш «славный» начальник тыловой службы, по слухам — даже полковник, Сан Саныч, весьма неудачно оказался рядом с гаражом, когда туда подскочили наши. О его «деятельности» на этом посту можно рассказывать долго — всё, что можно, было нами написано и отправлено в сотню инстанций в виде рапортов, однако судя по тому, что его не только не наказали, но даже и не сняли с должности, можно было и не писать. Не хочу марать страницы повествования о героических наших бойцах дальнейшим рассказом о нём, скажу только об этом эпизоде. Этого будет достаточно, чтобы составить себе исчерпывающее представление о данном индивидууме. Итак, когда Ангел сказала, что наши ребята ведут тяжёлый бой, у нас много раненых, и есть приказ ротного выдать топлива для «Скорой», этот «труженик тыла» заявил: «Срать я хотел на ротного, топлива не дам!» Ангел молча достала «макаров» и передёрнула затвор. Убегая за угол, этот увешанный «стечкинами» с «ПБСами» «герой» успел крикнуть: «Налейте этой сорок литров!» Тыловики в этом плане очень сметливы и всё понимают. Он прекрасно почуял всем своим нутром, что за наших ребят Ангел легко его могла «обнулить».

Благодаря этому топливу нам удалось сконцентрировать на медпункте пять машин и восемь медиков — не просто из разных частей, но даже из различных силовых ведомств. Медики того дня были красавцы — лучшие люди донецкой медицины, без преувеличения. Константин Сергеевич, доктор анестезиолог‑реаниматолог, давно просил меня взять его на участие в БД. Невзирая на то, что он заведовал реанимационным отделением в больнице Калинина, имел соответствующий статус — вроде жизнь удалась, мог бы сидеть, как большинство врачей, дома. Однако совесть звала его защищать свой народ — и он в тот день он был с нами, прекрасно оказывал помощь раненым — да что там, спасал их! А в свободное время, взяв чей‑то автомат, бегал по нашим тылам за вражескими ДРГ, пытавшимися просачиваться повсеместно: не убил ни одного зайца, но как говорится, перепугал всех! И только под вечер мы узнали, что, оказывается, это был день его рождения. Как и я, он встретил свою днюху в гуще боя, спасая жизни раненых.

Кондратьевская ЦОФ

После этого случая он уволился из больницы Калинина и поступил на службу в Шахтёрскую дивизию. Слава о лихом докторе гремела по нашей группировке — многие спецназы знали его по имени‑отчеству. А потом, много времени спустя, уже в Горловке, к нам пришла весть о его гибели. Пуля снайпера попала в грудь. Для меня Константин Сергеевич навсегда останется примером для подражания — именно он настоящий врач, а не те, кто попрятался за диваны, тем более — сбежал с родной земли в грозный час. Он служил своему народу, выполнял свой врачебный долг до конца, и теперь, когда он — в сонме новомучеников новороссийских, «За Веру и Отечество живот свой положивших» — он незримо с нами, своими молитвами приближает нашу победу. Царство тебе небесное, дорогой Костя! «Константин» — значит «постоянный», своей кровью он запечатлел своё постоянство и мужество в защите родной земли.

Эта история имеет вопиющее по своей чудовищности продолжение. Недавно с нами вышел на контакт один из наших бойцов. Спросил, в курсе ли мы подробностей того, что случилось с Константином Сергеевичем? Мы ответили: «Пуля снайпера!» Он сказал: «Х…й там! Я его сам забирал. У него на свитере были следы пороха вокруг пулевого ранения! Его свои застрелили!» Очередная мразь пыталась воровать лекарства, а Константин Сергеевич, видимо, мешал. Не говорю, что найду тебя — сука: реально понимаю невозможность этого. Однако от всей души, от всех бойцов, кого спас Константин Сергеевич, и от всех, кого бы он мог спасти, говорю: будь ты ПРОКЛЯТ вовеки! Чтоб тебя Всевышний разбил параличом, и ты годами лежал неподвижно, мразь, в собственном дерьме, и имел возможность отмаливать свои чёрные грехи, весь такой долгий остаток своего жалкого существования, недостойного одного мгновения жизни такого светлого человека!

Наш медпункт на окраине Горловки

Ещё исключительно хорошо показала себя доктор из шахтёрской дивизии, невысокая, очень бойкая и толковая девушка, Кира. Помню, в очередной пиковый момент боя я гаркнул на неё. На поле боя командиры кричат и матюкаются довольно часто, «как правило». Она достаточно вежливо и решительно меня одёрнула: «Почему вы на меня кричите?» Я резко осёкся, — с начала кампании это был первый эпизод, когда подчинённый, да ещё и женщина, меня одёрнул. Подумал — действительно, чего я кричу. И принёс свои извинения, — в этом плане ложным страхом за «имидж командира» я никогда не страдал. Но мне стало интересно — «откуда ты такая спокойная?» После боя спросил её об этом. А она мне ответила: «Это у меня уже восьмая война — чего волноваться?» На следующий день мы узнали, что в этом бою участвовал и был ранен её сын. Железная женщина! Вообще, я там видел много людей, которые движимые велением совести, не в первый раз ехали туда, где какие‑то твари убивают русских, — чтобы спасать, защитить своих. Ехали сами, за свои деньги, движимые не приказом, но голосом совести и сострадания. И, к сожалению, очень мало там видел военных профессионалов — тех, кому стоило бы приехать в первую очередь…

Оказание помощи раненым бойцам в нашем медпункте на ЦОФ Кондратьевская

Грохот боя, который и так был таким, что не слышно человеческой речи, периодически резко усиливался — залпы ложились рядом и земля начинала мерно колыхаться в такт раскатам разрывов. Осколки хлестали по крышам. Если бы снаряд или мина ударили в место нашей дислокации, военная медицина ДНР могла бы разом лишиться очень заметного количества своих крайне немногочисленных военно‑медицинских сил. По нормативам, на роту (а штурмовая группа и насчитывала менее сотни человек — та же рота) полагается один фельдшер. У нас было 8 медработников, пять врачей, из них два — анестезиологи‑реаниматологи высшей квалификации. Однако такая концентрация медицинских сил на направлении главного удара давала свои плоды (как, впрочем, и любая концентрация). Получившие ранение военнослужащие буквально за сто метров от места ранения, спустя пару минут, получали полный комплекс медицинской помощи, включая все мыслимые реанимационные мероприятия, и отправлялись в больницу спустя ещё несколько минут — изредка больше, но в целиком стабилизированном состоянии. В тот день на этапе эвакуации, то есть из тех, кого дотащили до нашего медпункта, мы потеряли только одного человека — пожилого бойца шахтёрской дивизии. Пуля снайпера попала в горло, раздробила трахею, гортань, сосуды. Я помню, как в его глазах светилась надежда, когда мы оказывали ему помощь, — и видел, как его глаза угасали, как искра на ветру. Интубация, внутривенные, непрямой массаж сердца — в больницу с ним поехала реанимационная бригада, всю дорогу держали его, не давали отойти — но по прибытии в больницу он всё же покинул наш мир. Царство небесное тебе, воин! Все остальные раненые, невзирая на тяжесть состояния, выжили и вернулись в строй.

Грохот боя достиг очередного апогея. Нашу немногочисленную пехоту поддерживали два (целых два!) танка — у одного не работал автомат заряжания, у второго вскоре вышло из строя орудие. Я понимаю, что в тот момент все силы Российской Федерации были сосредоточены на разработке «вундерваффе» «Арматы», чтобы она могла торжественно заглохнуть на параде, — потому во всей многочисленной Российской армии, не воюющей на данный момент нигде, не нашлось нескольких десятков исправных танков для истекающих кровью новорожденных вооружённых сил Новороссии. Со стороны противника хлестало всё что можно — пиндосы, в отличие от наших, не были обеспокоены парадами, и потому смогли привезти хохломутантам исправное оружие в достаточном количестве. Но и это не всё. В самый разгар боя, когда наших прижали перекрёстным огнём, один из наших воинов, Мороз, прорвался к вражеским позициям на бросок гранаты. Вернувшись позже обратно, он подошёл к командованию. Я всегда знал его как достойного воина и незаурядного по мужеству человека. Но в этот день он превзошёл сам себя. Среди чудовищного грохота, общего крика и напряжения он, невозмутимо глядя на нас голубыми глазами викинга, очень спокойно, негромко рассказывал, показывая по карте, где находятся какие огневые точки противника, откуда ведётся огонь, где находятся штурмовые группы наших. Кругом кровища и куски мяса, земля ходит ходуном под ногами, все орут — и сами себя не слышат, такой стоит грохот разрывов. А он спокойнее, чем большинство людей за вечерним чаем. И в довершение он добавил, что с вражеских позиций слышал английскую и польскую речь, а также крики хохломутантов: «Иван, сдавайся!»

Вдумайтесь, дорогие читатели! У охуевших от наглости, Богом проклятых пиндосов хватило смелости прислать сюда, на нашу русскую землю, своих военспецов — и в открытую нахально воевать против нас. А Российская армия не может защищать исконно русскую землю у себя под боком.

Ну и отдельно не могу не помянуть очередной раз «незлым тихим словом» хохломутантов. Когда многие знакомые, в том числе и вполне уважаемые мною, с достойным опытом службы и участия в боевых действиях, начинают мне объяснять, что «они такие же как мы», «их заставили, а они воевать не хотят» и так далее, я вспоминаю аэропорт. Вспоминаю этих тварей, которые будучи по крови русскими и говоря на русском языке, сознательно позиционировали себя как фашисты, воспринимали себя в этом качестве, копировали их и повторяли их злодеяния. Даже значок на эмблеме ихних, укровских десантников теперь — это один в один эмблема парашютистов фашистской Германии. Так что я даже не знаю, как после всего этого можно продолжать питать какие‑то иллюзии, что «они такие же как мы»…

Вечером мы, все кто выжил, сидели вокруг костра в полуразрушенном здании. Блики пламени колыхались на лицах, и по кругу шла алюминиевая кружка. Мы поминали ушедших товарищей. Погибших в бою с объединённой европейской фашистской силой и местными её прихвостнями. Грудью, с лёгким стрелковым, пошедших на вражеские укрепления и шквальный огонь. Собою заслонивших город Донецк и его мирных жителей от бесконечных обстрелов. Точно как в ту, большую, прошлую войну. В этот бой пошло восемьдесят человек, вышло из него, считая раненых, тридцать три.

Окончить эту главу мне очень тяжело. Настолько неприятно говорить об этом, что я постараюсь уместить всё последующее в один абзац.

Потом были похороны и поминки. Один из вышестоящих командиров нашего подразделения со скандалом прогнал журналистов, приехавших на похороны — почтить память наших погибших товарищей, снять славный сюжет о них — последнее, слабое утешение для их родных. А сразу после похорон нам стала известна причина этого — наверх он сообщил, что убитых у нас в этом бою нет, только шесть раненых. Однако это было полбеды, — на следующий день мы узнали от ряда наших командиров, которым мы доверяли всецело и которые доверяли нам, что оказывается, командование специально навело удар собственной артиллерии на позиции нашей же пехоты. Одновременно и чтобы не платить им солдатское жалованье, оставить его себе (которое задолжали за три месяца — видимо, сумма собралась «достойная» такой подлости), и в то же время — чтобы перепахать всё и «списать потери»: нет трупов — нет потерь. От тяжелейшего стресса при таких известиях у Ангела приключился микроинсульт. Хорошо, что я сам врач, увидел сразу, что у неё опустился уголок рта и не двигаются рука и нога — я сразу же оттащил её бегом на «Скорой» в больницу. А я поднял свои связи в МГБ ДНР, куда и сообщил о таких «художествах» командования. Нас, естественно, пытались убить, потом — арестовать. Убить не удалось из‑за Ангела — она, если надо, очень быстро достаёт свой «макаров». Арестовать — из‑за наших друзей. Они приехали и забрали нас. А один из офицеров нашего подразделения в Спецназе ДНР, когда мы шли к ним, к машине, шёл за нами и закрывал собой, чтобы нам не выстрелили в спину. Я тогда ещё сказал приехавшим за нами друзьям, обнимая их: «Следующий раз — мы за вами приедем!» Естественно, я и подумать не мог, что мои слова окажутся пророческими. Они тоже порядочные люди, не терпят рядом с собой низости, воровства и предательства — так что в этом нет ничего удивительного…