У Северини были глаза человека, который не спал несколько дней, а может, даже недель. Характеристика Виттейкера оказалась удивительно точной. Грива серебристо-стальных волос и узкое костлявое лицо сразу же воскрешали в памяти образы знаменитых дирижеров на концертных эстрадах мира. У него были широкие плечи и узкие бедра, плоский живот, нервные манеры. Казалось, каждую минуту он готов сорваться с места и куда-то бежать. Форма на нем сидела безукоризненно, что называется, как влитая.

Роджер впервые попал к нему в кабинет — просторное, светлое и холодное помещение в большом современном здании. На одной стене висела огромная карта города с наколотыми на ней десятками малюсеньких флажков. Их красные головки были разбросаны по всему пространству старого города к северу от собора.

Северини слушал Роджера, не прекращая шагать по кабинету. Детектив сержант Джонсон, человек с огромным брюхом и красной физиономией любителя пива, иногда вставлял отдельные слова — английские для Роджера, итальянские для Северини. Джонсон сидел за маленьким столиком, на его лице не отражалось никаких чувств.

Роджер закончил.

— Старший инспектор, — заговорил Северини, — я признаю свою вину. Мне следовало с самого начала проверить рассказ об уличном нападении. Многое зависело от него. Значит, я ошибся. Возможно, я ошибся, — поправился он почти яростно. — А теперь что мы должны организовать? Допрос Муччи, разумеется. Узнать, видели ли в отеле этого так называемого ребенка, возможно, карлика, когда было произведено нападение на принца Азира. Между двумя преступлениями существует связь, о наличии которой я не подозревал. Я хотел бы… — Он перешел на итальянский язык и повелительно посмотрел на Джонсона.

— Мистер Северини поздравляет вас, — сказал Джонсон с торжественным видом.

— Ваша полиция действительно действует превосходно, — пробормотал Роджер. — Если бы вы уделили второму преступлению побольше времени, вы давно пришли бы к тем же выводам. Уверены ли вы, что Энн Пеглер хорошо охраняют?

— Да. Что касается Муччи, я его немедленно допрошу.

— Не лучше ли установить за ним пристальное наблюдение? — спросил Роджер.

— Считаю, что немедленный допрос даст больший эффект, — возразил Северини, — но я проконсультируюсь со своим… — Он снова перешел на итальянский.

— …со своим начальством, — кратко пояснил Джонсон.

— У нас одни задачи, — с улыбкой сказал Роджер. Ему очень хотелось победить явную враждебность Северини, вызванную, возможно, ощущением фактической неполноценности по сравнению со знаменитым Красавчиком Вестом. Однако пока Роджеру ничего не удалось сделать в этом плане. — Выяснили ли вы приятелей, с которыми обедал Барнетт в тот вечер, когда его убили?

— Он ужинал с одним англичанином и женщиной, которые до этого не бывали в ресторане, — сказал Северини. — Имен мы не знаем. Кроме того, с ними был еще итальянец, неизвестный управляющему, но… Конечно, нельзя ручаться, что Барнетт отдал пленку одному из этих людей. Вопрос кинопленок приобретает колоссальную важность. Муччи интересовался только последней?

— Девушке показалось, что да.

— Постараюсь расследовать это дело более подробно, старший инспектор, — пообещал Северини, — и сообщу вам, если добуду новые сведения.

— Вы очень любезны, — сказал Роджер. Он вышел из кабинета. За ним в качестве его колоссальной тени двинулся сержант Джонсон.

Только главные улицы были хорошо освещены, на боковых фонари попадались нечасто. Почти не встречалось машин. Отсвет на небе говорил о подсветке собора. Где-то в том районе Джанет обедала или танцевала с Виттейкером. Не пойти ли к ним? Но он подумал о такой возможности так, между прочим.

— Пошли выпьем, Джонсон!

— Да, сэр!

От всех известных ему сержантов Джонсон, по мнению Роджера, отличался почти полным отсутствием фантазии. Он добивался успехов в работе исключительно за счет добросовестности и дотошности. Его коньком была контрабанда. Это-то привело его в Италию. По всей вероятности, ему предстояло еще заехать в Швейцарию, прежде чем вернуться домой. Физиономия у сержанта ничем не выделялась, пожалуй, останавливали внимание лишь грустные, без блеска глаза. Он был далеко не глуп, обыкновенный человек, не хватающий звезд с неба.

— Хотите пойти в какое-то определенное место?

— На одну из галерей.

— Галерея, да. Недалеко отсюда имеется симпатичное кафе у самой галереи. Там работает подходящая синьорита. Очень хороша. Как певица, — добавил он без колебаний. — Не могу сказать, что у меня много времени заниматься всякими там операми, но она здорово поет. Вам это подходит.

— Ладно, но сначала нам надо потолковать.

— Ее не будет в ближайшие двадцать минут, — с уверенностью сказал Джонсон, — так что все будет в порядке, сэр. Мы всегда можем занять задний столик и ускользнуть через черный ход, если она нам наскучит. Ее очень часто вызывают на бис.

Они не спеша прошли сквозь теплую ночную улицу к галерее.

— Что вы хотели узнать у меня, сэр? — спросил Джонсон.

— Решительно все, что вы разнюхали про убийство Барнетта и покушение на убийство.

— Не слишком много, сэр, — медленно проговорил сержант. — Если вы хотите знать мое мнение, мистер Северини даже во сне видел меры по обеспечению охраны принца. Это стало у него каким-то пунктиком. Не вините его, что в другом он оказался недостаточно внимательным. У него слишком много забот. Если бы принца, не дай Бог, прикончили в Милане, тогда вся карьера Северини полетела бы к черту…

Они повернули в конец галереи, которая была ярко освещена. Неиссякаемый поток людей двигался в обоих направлениях. Перед залитыми светом витринами магазинов стояли разбитные продавцы.

— Теперь уже недалеко, сэр, — сказал Джонсон. — Кажется, в одном я сумею быть полезным. Имею в виду людей, с которыми Барнетт сбежал в понедельник…

— Вы уверены? — быстро спросил Роджер.

— Сам торчал вон тут чуть ли не до полуночи, — сказал сержант, указывая на кафе, где не меньше сотни людей сидели за малюсенькими столиками, уставленными цветными бокалами. А еще с полсотни стояли вокруг, как бы ожидая какой-то диковины. — Каждый должен чем-то заняться вечером, — пожал плечами Джонсон. — И вот что мне нравится в Италии: здесь всегда приятно покрутиться на открытом воздухе. Вовсе не обязательно идти в какой-то шалман и задыхаться в компании каких-то сомнительных девок. Замечал я здесь пару раз Барнетта, в то время еще не зная его, но сразу же узнал, как только увидел в морге. В ту ночь, когда его ухлопали, он приходил сюда вместе с двумя мужчинами и женщиной. Англичанин и женщина вполне приличные, сразу видно. С деньгами. И мне думается, я сумею опознать итальяшку, прошу прощения, сэр, итальянца, который с ним был, если только удастся где-нибудь встретиться. У меня хорошая память на лица.

Вот тебе и скучный, лишенный воображения Джонсон!

— А где вы рассчитываете встретить его?

— Не удивлюсь, если мы застанем его сегодня, — спокойно ответил Джонсон. — Некоторые из этих местечек считаются фешенебельными, а с такой певицей, как эта девочка, — фью! Вы же знаете, как бывает. Все равно что наши ночные клубы. Коли клуб вошел в моду, будешь ходить туда день за днем, пока не появится новая сенсация. То же самое здесь — сюда приходят попить кофе или вина. Парень, сидевший тогда с Барнеттом, обычно выбирает себе столик около самого входа.

Теперь они находились возле самого кафе. Двойные двери были заперты. Внутри за столиками сидели и что-то ели люди. Несколько столиков отгородили кадками с какими-то зелеными растениями. За одним из них обедала пара англичан с таким важным видом, какой бывает у них, когда они едят на людях. Один свободный столик возле самой двери оставался свободным.

— Если сядем вот здесь, сэр, — сказал Джонсон, — мы сможем улизнуть, как только нам надоест. Что бы вы хотели выпить? Сам я всегда заказываю кьянти или чинзано. Пиво тут никуда не годится.

— Буду спокойнее чувствовать себя, если ограничусь мартини. Но так или иначе угощаю я. Вы это заработали, — твердо заявил Роджер.

Джонсон даже смутился:

— Я всегда держу ухо востро, сэр. Признаюсь, я чертовски обрадовался, узнав, что вы приедете. Северини чуточку не по мне. Да и дела их меня не касаются. Только не понравилось мне то, что я увидел. Северини потерял голову из-за «Братства Зары», таскает десятками людей на допросы. Не сомневаюсь, кто-то накапал ему заранее, что будет сделана попытка ухлопать принца, если вы хотите знать мое мнение, эти молодчики не успокоятся, пока не доберутся до несчастного. Я имею в виду принца, сэр. Ни за какие деньги не согласился бы побывать в его шкуре, если даже в остальном он катается как сыр в масле. Впрочем, кажется, и тут ему не разгуляться.

— Что вы имеете в виду?

— Ну какой прок от того, что он принц, большая шишка и все такое прочее, коли не имеет права взглянуть даже на подол женской юбки, когда ему этого хочется? Конечно, говорить так жестоко, но я скажу: было бы неплохо, если бы принца отправили к праотцам до того, как он приедет в Англию, — выговорил Джонсон, тяжело опускаясь на стул и подзывая своим толстым пальцем официанта, который и без того спешил к ним. — В противном случае у вас будет хлопот полон рот, мистер Вест, и, можете поверить мне на слово, они хотят выпихнуть его отсюда, не дав молодчикам сделать то, что они собираются. Принц рожден, чтобы быть убитым, вот его судьба. Теперь, когда Яхуни погиб, ему и довериться-то некому, разве что генералу…

— Генералу Фузалу?

— Да-а.

— Через десять минут появится Тереза, сэр, — сказал Джонсон, понизив голос. — Мне говорили, это последняя фаворитка принца. Недавно он услышал, как она пела по радио, и прямиком отправился сюда. У этого человека упрямства не отнять, можете не сомневаться. Видел его собственными глазами, так что уверен: хотя бы отчасти, но эта история правдива. Мне даже жалко, девочке лет 16–17, не больше.

Роджер подумал: «Мне нет никакого дела до амурных дел принца. А вот итальянец, с которым якшался Барнетт в вечер убийства, совсем иное дело».

Однако он не мог так просто отделаться от мысли о пассии Азира. Он привык взвешивать и оценивать многие сведения, какими бы маловажными они ни казались на первый взгляд. Роджер относился к Джонсону весьма дружелюбно, зрелище итальянской певицы доставляло сержанту удовольствие, чуточку скрашивая его одиночество в Милане, это было замечательно.

Молчаливая толпа все нарастала. Через пару минут Джонсон наклонился к Роджеру и сказал по-английски:

— Все кругом перешептываются, что у принца с Терезой роман. Впервые вижу такую толпу.

Впрочем, такое скопление людей не способствовало уюту.

И тут появилась певица.

— О-хо! — подумал Роджер и искоса посмотрел на сержанта. Тот подмигнул. Глаза Джонсона с удовольствием уставились на маленькую синьорину, но в этом не было ничего примечательного. Точно так же глядели и все остальные. Девушка прошла скорым шагом, со смущенным видом. Она была маленькой по английским понятиям. Простое черное платье с рукавами до локтя очень украшало ее. Роджер отметил, что никакие иные вычурные туалеты не подошли бы к ее молодости. Она отличалась поразительной привлекательностью. И лицо, и фигура ласкали взор: конечно, мужчины без труда теряли из-за нее голову. Темные блестящие глаза, пушистые волосы, цвет лица, который с полным основанием можно было сравнить с персиком.

— Настоящая королева, верно? — прошептал Джонсон.

Роджер улыбнулся.

Но вскоре он перестал улыбаться, потому что в кафе появились Джанет и Виттейкер. Последний, кажется, совершил невозможное, раздобыв пару стульев. Они не заметили Роджера. Как только они уселись, рука журналиста свободно легла на спинку стула Джанет. Пару раз он слегка дотронулся до ее плеча. И, надо сознаться, Роджеру это не доставило удовольствия.

Девушка запела.

С первой же ноты стало ясно, каким кристально чистым голосом ее одарила природа. В зале сразу же наступила мертвая тишина, даже официанты перестали сновать взад и вперед. Никто не тянулся к стаканам, не ерзал на стуле, не прикуривал. Восторженные лица окружали девушку, а она пела предельно просто, не манерничая и не позируя. При такой внешности и голосовых данных ее место, несомненно, в театре.

Она исполнила три песни. Роджер не знал ни одной из них и не понял ни единого слова. Но это не имело значения. Важна была чистота голоса и искренность интонаций певицы. Она не издала ни одной режущей слух ноты. Роджер позабыл про Джанет, непочтительную руку Виттейкера, Барнетта, перепуганную девушку в отеле и итальянца, ради которого он попал в это кафе. Он не мог думать ни о чем ином, кроме волшебного пения. Так длилось до тех пор, пока девушка не замолчала.

Сначала даже не аплодировали. В зале царила завороженная тишина. Потом начались такие овации, что надо было их слышать, чтобы поверить.

Роджер заметил, что рука Виттейкера неотрывна от плеча Джанет. Журналист наклонился, приблизив свое лицо к ее лицу, и что-то сказал. Джанет покачала головой.

Черт возьми, какой нахал!

— Красавчик! — еле слышно проговорил сержант Джонсон, совершенно позабыв про субординацию. — Пришел человек, который тогда был с Барнеттом.

Роджер моментально отвернулся от Джанет и Виттейкера. Теперь все его внимание поглотил мужчина, который с трудом продирался через толпу. Его заметили два официанта и сразу же бросились на помощь. Оставшийся в резерве маленький столик был подвинут к нему, за него он сразу же уселся. Аплодисменты не ослабевали. Певица стояла, скромно сложив руки и улыбаясь с видом довольного ребенка, который рассказывал стихотворение.

— Уверены, что это тот человек? — спросил Роджер.

— Абсолютно, сэр.

— Как думаете, сможем мы проследить за ним?

— Попытаемся. Скорее всего где-то его ждет собственная машина. Всегда видно, денежный ли человек. Этот несомненно, хотя он и молод.

Роджер в знак согласия кивнул головой.

Ему хотелось получше разглядеть итальянца. Он заметил, что глаза его устремлены в сторону Джанет и Виттейкера. В равной мере Роджер хотелось перестать думать об этой парочке, он ругал себя за то, что сам устроил их интим. Ему многое не нравилось в Виттейкере, хотя до этого момента он не отдавал себе в этом отчета. Излишнее легкомыслие, а сегодня вот — трусость, которую журналист проявил при виде змеи. Впрочем, можно ли его за это винить? И то, как он бесстыдно признался, что с удовольствием стал бы приятелем Энн Пеглер, если бы не боялся немилости Северини. Каждый факт в отдельности можно объяснить вполне удовлетворительно, но сложите их воедино и добавьте, как нахально он тянул руки к Джанет, дотрагиваясь то до ее плеча, то до волос, и у вас получится весьма непривлекательный портрет.

«Но забудь про все это! Не будь дураком!» — сказал себе Роджер и переключился на итальянца. Ему было лет тридцать пять. У него была приглаженная, «припудренная» внешность, которая часто бывает у хорошо одетых людей. Правда, на гладко выбритых щеках в скором времени должна появиться иссиня-черная щетина, но сейчас придраться было не к чему. Его нельзя было назвать интересным, а всего лишь холеным. Довольно длинный с горбинкой нос, чувственные губы, вытянутые вперед, закругленный подбородок, который невнимательный человек мог бы назвать слабовольным.

Его губы раздвинулись, когда он слушал пение девушки, а глаза полузакрылись, так что можно было предположить, что он задремал.

— Вот что я скажу вам, сэр, — проговорил очень серьезно Джонсон. — Самое простое подойти к нему и предложить ответить на несколько вопросов в отношении Барнетта. Моих познаний в итальянском вполне достаточно, чтобы определить, врет он или нет. Ну, а коли он перейдет на английский, тогда все упростится. Я однажды слышал, как он разговаривал с английской парой. И если не считать акцента, говорил он по-английски так же свободно, как вы или я. Можете доставить себе удовольствие, сэр. Но если мы его потеряем, потом можем об этом здорово пожалеть: кто знает, наскочим ли мы на него вторично.

— Сначала попробуйте выяснить у официантов его имя и откуда он, — распорядился Роджер.

— О’кей, сэр. — Джонсон повиновался, но без всякого удовольствия.

Он переговорил с официантом. Тот обещал все выяснить и исчез.

Девушка спела на бис несколько песен с той же подкупающей искренностью, публика по-прежнему буквально не осмеливалась пошевелиться. Только пальцы Виттейкера продолжали касаться Джанет.

Певица умолкла.

На этот раз она спустилась с эстрады и поспешила к двойным дверям. Вряд ли когда-нибудь «Ла Скала» или Альберт-Холл слышали такие бешеные аплодисменты. Нет, это не просто хорошая исполнительница. Она бесподобная, и должно было прийти время, когда она…

Проклятый Виттейкер. Он снова дотронулся до плеча Джанет и что-то прошептал ей на ухо.

Но тут к Джонсону подошел какой-то человек и быстро что-то сказал по-итальянски. Сержант широко раскрыл свои маленькие глазки, сложил губы в виде буквы «О», потом перегнулся назад и сообщил Роджеру:

— В отеле произошли неприятности, сэр. Муччи застрелен при попытке сбежать от полиции. Северини просит вас вернуться. Хотите, я останусь и выясню, что это за тип?