Всем известно, что при детях о самом важном зачастую просто не говорят. Наверное, ребенок инстинктивно распознает, что есть вещи слишком большие, слишком значительные для его лет, не обсуждая их, но храня их в памяти, он питает их своим воображением, пока они не разрастаются до размеров чрезмерных и гротескных, так что в результате могут стать питательной почвой для волшебства, равно как и для кошмаров.

Так случилось и с хрустальным гротом.

Я никогда не рассказывал Галапасу о том, что мне довелось там пережить. Даже самому себе я не решался признаться в том, что видел иногда в игре света и пламени. Это — сны, убеждал я себя, воспоминания, добытые из самых глубин памяти, пустые домыслы, наподобие голоса, рассказавшего мне о Горлане, или видения яда в абрикосе. И, обнаружив, что Галапас никогда не упоминает внутренний грот, что бронзовое зеркало завешено всякий раз, когда бы я ни входил в пещеру, я и сам молчал о нем.

Однажды я приехал к Галапасу зимним днем, когда дорога от мороза сверкала и звенела, а мой конь выдыхал носом пар, будто самый настоящий дракон. Конь бежал резво, вскидывая головой и натягивая удила, и как только я повернул от леса вверх по долине, сорвался на легкий галоп. В конце концов я перерос пони своего детства, добрую молочно-белую лошадку; теперь же я гордился моим маленьким сивым уэльсским коньком, которого назвал Астером.

Есть порода уэльсских горных пони, выносливых, стремительных и очень красивых, с точеной узкой головой, маленькими ушами и крепкой изогнутой шеей. Стада диких пони издревле бродили среди холмов Уэльса, в прошлом эти пони скрещивались с лошадьми, которых римляне завезли с Востока. Астера поймал и объездил мой кузен Диниас; Диниас гонял его как мог последние несколько лет, а затем бросил лошадку ради настоящего боевого коня. Попал ко мне он непослушным, со множеством дурных привычек и разорванным ртом, но после привычной мне мелкой тряски он, казалось, не шел, а стлался, и стоило ему преодолеть свой страх передо мной, оказался привязчив как собака.

Давным-давно уже я соорудил для своего пони убежище на зиму. Подножие скалы, в которой скрывалась пещера Галапаса, почти скрывалось в зарослях боярышника, в самую чащу этих зарослей мы со стариком натаскали камней и сложили из них небольшой загон, задней своей стороной упиравшийся в скалу. Обложив его стены сухими ветвями и настелив ими крышу, я принес внутрь пару охапок папоротника, так что импровизированное стойло получилось не только теплым и прочным, но и незаметным для чужих глаз. Потребность хранить в тайне наши встречи была еще одной темой, которую мы никогда не обсуждали открыто. Я догадался и без подсказок, что Галапас по-своему помогал мне избежать участи, уготованной для меня Камлахом, поэтому — хотя со временем я получил большую свободу действий — я принимал все меры предосторожности, чтобы не допустить разоблачения, изобретая бесчисленное множество причин для своих отлучек и отыскав с дюжину различных тропинок, ведущих в долину.

Я завел Астера в загон, снял с него седло и уздечку, повесил их на колышек, затем бросил ему корм из седельной сумки и, заложив вход толстой ветвью, быстро пошел к пещере.

Галапаса дома не было, но ушел он совсем недавно, о чем свидетельствовали угли, тлевшие в жаровне у входа в пещеру. Я поворошил их, пока не заплясали язычки пламени, а затем устроился с книгой поближе к теплу. Мы не договаривались в тот день о встрече, но времени у меня было предостаточно, так что я не стал выгонять мышей, а просто какое-то время мирно читал.

Не знаю, что заставило меня внезапно отложить книгу, именно в тот день изо всех дней, когда я оставался один в пещере, чтобы, пройдя мимо завешенного зеркала, заглянуть в расселину, через которую я пытался убежать пять лет назад. Я говорил себе, что мною движет лишь любопытство, желание узнать, действительно ли она такова, какой я ее помню, или, быть может, хрусталь, подобно моим видениям, — лишь плод моего воображения. Каковы бы ни были мои побуждения, я быстро взобрался на уступ и, опустившись на четвереньки, заглянул внутрь.

Внутренний грот был темным и безжизненным, ни один отблеск огня не проникал туда. Я осторожно пополз вперед, пока не наткнулся руками на острые кристаллы. Они были вполне реальными. Даже тогда, не признаваясь самому себе, откуда такая спешка, почему я то и дело одним глазом поглядываю на вход в основную пещеру и прислушиваюсь, не идет ли Галапас, я соскользнул с выступа и, подхватив плотную кожаную куртку, которую снял, устраиваясь у огня, метнулся назад, бросив ее в отверстие грота. После чего полез туда сам.

С расстеленной на полу кожаной курткой в округлом гроте стало сравнительно уютно. Я лежал неподвижно. Тишина была абсолютной. Когда мои глаза привыкли к темноте, я стал различать едва видное серое свечение, исходившее от кристаллов, но в нем не было и следа волшебства, которое приносил врывавшийся в пещерку свет.

Должно быть, где-то имелась трещина, по которой поступал воздух, поскольку даже в этом темном замкнутом пространстве ощущался слабый ток воздуха, холодная ласка сквозняка. А за движением этой холодной нити пришли и звуки, которых я ждал: шаги, приближавшиеся по схваченным морозом камням…

Когда несколько минут спустя в пещеру вошел Галапас, я уже сидел у огня, опираясь локтем на свернутую куртку и сосредоточенно изучая книгу.

За полчаса до наступления сумерек мы отложили книги. Однако я и не думал собираться в обратный путь. Жарко пылал огонь в жаровне, наполняя пещеру теплом и мерцающим светом. Какое-то время мы оба сидели молча.

— Галапас, я хочу спросить тебя кое о чем.

— Да?

— Помнишь тот день, когда я впервые пришел сюда?

— Прекрасно помню.

— Ты знал, что я приду. Ты меня ждал?

— Разве я так сказал?

— Ты же знаешь, что сказал. Откуда тебе было известно, что я буду здесь?

— Я видел тебя в хрустальном гроте.

— А, это конечно! Ты повернул зеркало, так что на меня упал свет свечи, и ты заметил мою тень. Но я не об этом спрашиваю. Я имел в виду, откуда ты знал, что я именно в тот день собирался поехать вверх по долине?

— Именно на этот вопрос я и ответил, Мерлин. Я знал, что ты поднимаешься по долине, потому что еще до твоего приезда я видел тебя в гроте.

В молчании мы глядели друг на друга. Огоньки мерцали и перешептывались между нами, пригибаясь под легким сквозняком, уносившим дым из пещеры. По-моему, я тогда только кивнул в ответ на его слова. Это немногое я понимал. Спустя некоторое время я просто спросил:

— Ты мне покажешь?

Он еще мгновение внимательно разглядывал меня, а затем поднялся на ноги.

— Время пришло. Зажги свечу.

Я повиновался. Крохотный огонек затеплился золотом, расцветил тени, отбрасываемые пляшущим пламенем жаровни.

— Сними покрывало с зеркала.

Я потянул за край, и все покрывало упало мне на руки шерстяным комом. Я уронил его на стоявшую у стены кровать Галапаса.

— А теперь взбирайся на уступ и ложись.

— На самом уступе?

— Да. Ложись на живот, головой к расселине, так чтобы ты мог заглянуть вовнутрь.

— Разве ты не хочешь, чтобы я вошел внутрь?

— И взял с собой куртку вместо подстилки?

Я был на полпути к уступу. Резко обернувшись, я увидел, как он смеялся.

— Бесполезно, Галапас. Ты и так все знаешь.

— Однажды ты отправишься туда, куда я не в силах буду последовать за тобой даже магическим зрением. А теперь ложись, помни, ты не должен шевелиться, и смотри.

Я лег ничком на уступ. Он был широкий и плоский, я удобно устроился, пристроив голову, как на подушку, на сложенные руки, и заглянул в расселину.

Голос Галапаса внизу негромко произнес:

— Ни о чем не думай. Бразды пока в моих руках. От тебя не требуется ничего. Только смотреть.

Я услышал, как он пересек пещеру и подошел к зеркалу.

Пещера оказалась больше, чем я предполагал. Ее свод терялся в вышине, а пол был гладко утоптан. Я заблуждался и насчет кристаллов: свечение, отражавшее свет факелов, исходило лишь от лужиц на полу и от одного-единственного места на стене, где тонкий потек влаги выдавал источник, бивший где-то выше.

Факелы, вставленные в трещины в стенах пещеры, были дешевые: из тряпок, набитых в потрескавшиеся рога, — изделия, забракованные ремесленником. В спертом воздухе они угрюмо чадили. Хотя в пещере было холодно, люди работали обнаженными, если не считать набедренных повязок, пот стекал по их спинам, а они, не останавливаясь, мерными, бесшумными ударами врубались в скалу. Там, где уши должно было бы закладывать от грохота, царила мертвая тишина, но видно было, как ходят, вздымаются мускулы, блестящие от пота в свете факелов. Плоский выступ нависал над полом на высоте колена, а под ним, распластавшись на спинах в лужицах сочащейся влаги, два человека болезненными укороченными ударами долбили скалу в нескольких пальцах от своих лиц. На запястье одного из них я заметил морщинистый и блестящий рубец от старого клейма.

Один из каменотесов у гранитной стены согнулся в кашле, потом, бросив взгляд через плечо, подавил приступ и вновь принялся за работу. В пещере становилось светлее; свет исходил из квадратного отверстия, открывавшегося как дверной проем в поворачивающий за угол туннель: кто-то шел по туннелю, неся свежий факел — хорошего качества.

Появились четыре мальчика, грязные от пота и каменной пыли и обнаженные, как и остальные в пещере; они несли глубокие корзины, а за ними шагал мужчина, одетый в коричневую тунику в пятнах влаги. В одной руке мужчина держал факел, а в другой — табличку, которую внимательно изучал, нахмурив брови, тем временем мальчишки, подбежав к стене пещеры, стали насыпать в корзины осколки камней. Некоторое время спустя надсмотрщик подошел к стене и внимательно осмотрел ее, подняв факел повыше. Люди отошли назад, видимо, обрадовавшись передышке, а один из них заговорил с надсмотрщиком, показывая сперва на выработку, а затем в дальнем конце пещеры на сочившуюся там влагу.

Мальчики, наполнив и утрамбовав свои корзины, потянули их от стены. С ухмылкой пожав плечами, надсмотрщик достал из кошеля серебряную монету и уверенным движением игрока подбросил ее в воздух. Рабочие склонились посмотреть, что выпало. Тогда каменотес, говоривший с надсмотрщиком, повернулся к скале и с размаху всадил в трещину клин.

Трещина расширилась, и, затмевая свет, взметнулось облако пыли. А вслед за пылью хлынула вода.

— Выпей, — сказал Галапас.

— Что это?

— Один из моих отваров, не твоя настойка. Он совершенно безвреден. Пей.

— Спасибо. Галапас, сейчас грот по-прежнему хрустальный. В моем… сне он был совсем иным.

— Забудь пока об этом. Как ты себя чувствуешь?

— Странно… Я не могу объяснить. Кажется, со мной все в порядке, только голова болит, но… вот только это ощущение какой-то пустоты, как у раковины, которую сбросил моллюск. Нет, я — будто тростник, у которого вынули сердцевину.

— Свирель для ветра. Да. Спускайся к огню.

Когда я вновь сел на свое место с чашей подогретого вина в руках, он спросил:

— Где ты был?

Я рассказал ему об увиденном, но когда я стал расспрашивать его о том, что это значило и что ему известно об этом, он лишь покачал головой:

— Думаю, это уже выше моего понимания. Я знаю только, что ты должен поскорее допить свое вино и отправляться домой. Ты представляешь себе, сколько времени провел, лежа на уступе? Луна взошла.

Я вскочил на ноги:

— Уже? Должно быть, время ужина давно миновало. Если меня хватятся…

— Тебя не будут искать. Сейчас происходят другие события. Отправляйся, узнай все сам… и помни, что и ты — их часть.

— Что ты имеешь в виду?

— Только то, что сказал. Любыми средствами постарайся поехать с королем. Вот, не забудь. — Галапас сунул мне в руку мою куртку.

Я, словно слепой, смотрел прямо перед собой.

— Он уезжает из Маридунума?

— Да, но ненадолго. Я не знаю, сколько времени займет его поездка.

— Он не возьмет меня с собой.

— Это зависит от тебя. Боги будут сопутствовать тебе, Мирддин Эмрис, только если ты сам ступишь на их тропу. А для этого потребна смелость. Надень куртку, прежде чем выходить. Снаружи холодно.

Я сердито сунул руку в рукав.

— Ты все видел — то, что происходит на самом деле, а я… я только пялился в хрусталь с отраженным в них огнем и вот теперь заработал ужасную головную боль, и все напрасно… Какой-то глупый сон о рабах в старой шахте. Галапас, когда ты меня научишь видеть, как ты?

— Прежде всего, я уже вижу волков, которые съедят тебя и Астера, если ты не поспешишь домой.

Он рассмеялся себе в бороду, будто сказал что-то необычайно смешное, так что мне ничего не оставалось, кроме как сбежать из пещеры и вниз по склону, чтобы оседлать своего пони.