Света хватало ровно настолько, чтобы видеть тропу, а также грозный утес и ревущую пучину внизу. Но я, очевидно, я был настолько занят тем, чтобы просто держаться прямо, чтобы переставлять одну за другой подкашивавшиеся ноги, заставлять работать здоровую левую руку и не потревожить покалеченную правую, что и думать забыл о море подо мной или об опасно узком уступе скалы, по которому проходила тропа. Я быстро преодолел первый отрезок пути, а затем, цепляясь и чуть ли не ползком, стал спускаться по крутому спуску с островками мягкой травы и чередой ползущих осыпей. По мере того как тропа опускалась, рев моря становился все ближе, пока наконец соленые брызги от разбивавшихся волн не смешались с соленой кровью на моем лице. Настал пик прилива, и волны, поднятые ночной бурей, еще не улеглись: их ледяные языки лизали скалу и взлетали вверх рядом со мной, разбиваясь о камень с гулким грохотом, сотрясавшим меня до мозга костей и заливая водой тропу, по которой я, спотыкаясь, полз.

Я нашел его на полпути от берега: он лежал ничком на самом краю обрыва. Одна рука безвольно свесилась через край и раскачивалась в такт ударам мечущихся волн. Другая рука, та, что изо всех сил вцепилась в обломок скалы, закоченела. Пальцы почернели от запекшейся крови.

В этом месте тропа была достаточно широкой. Не помню, как мне удалось перевернуть его лицом вверх, а затем, то таща, то толкая, передвинуть ближе к отвесной стене утеса. Я стоял на коленях между ним и морем.

— Кадал. Кадал.

Его плоть под моей рукой была холодна. В предутреннем сумраке мне было видно, что его лицо заливала кровь, густо запекшаяся у раны под волосами. Я приложил к ней руку: рана была рубленая, но моя онемевшая рука ничего не почувствовала, лишь скользнула по влажной плоти. Я потянул за его намокшую тунику, но не смог сразу распахнуть ее, затем застежка не выдержала, и ткань разорвалась, обнажив его грудь.

Увидев то, что скрывалось под одеждой, я понял, что нет смысла прислушиваться к ударам его сердца. Я снова накрыл его пропитанной влагой тканью, словно она могла согреть его, и сел, только тогда заметив, что по тропе от замка спускаются люди.

Утер обогнул выступ скалы, спускаясь с такой же легкостью, будто прогуливался по залам своего дворца. Меч он держал наготове, а длинный плащ перекинул через левую руку. Ульфин, похожий на призрака, ступал за ним следом.

Король остановился надо мной и некоторое время молчал. Затем коротко спросил:

— Мертв?

— Да.

— А Иордан?

— Наверно, и он тоже, иначе бы Кадал не зашел так далеко, чтобы предупредить нас.

— А Бритаэль?

— Мертв.

— Ты знал об этом до того, как мы пришли сюда сегодня ночью?

— Нет.

— А о смерти Горлойса?

— Нет.

— Будь ты, как утверждаешь, прорицателем, то знал бы. — В его сдавленном голосе звучала горечь. Я поднял голову. Лицо его было спокойным, от лихорадки не осталось и следа, но глаза, аспидные в сером предутреннем свете, глядели мрачно и устало.

Я коротко ответил:

— Я сказал тебе. Мне пришлось положиться на судьбу. Это судьба. Мы сделали свое.

— А если бы мы подождали до завтрашнего дня, то эти люди, да и твой слуга тоже, были бы живы, Горлойс был бы мертв, а его супруга стала бы вдовой… И моей женой без всех этих смертей и перешептываний по углам.

— Но завтра ты зачал бы другого ребенка.

— Законного ребенка, — быстро возразил он. — А не бастарда, которого мы сотворили этой ночью. Клянусь головой Митры, неужели ты и вправду полагаешь, что мое и ее имена останутся после этой ночи незапятнанными? Даже если через неделю мы поженимся, сам знаешь, что станут говорить люди. Что я убил Горлойса. И найдутся такие, кто и дальше будет верить, что она действительно понесла от Горлойса, как им и сказала, и что ребенок этот его.

— Никто такого не скажет. Не найдется человека, который усомнился бы в том, что он твой сын, Утер, и по праву рождения — король всей Британии.

Он издал короткий звук, не смех, в котором смешались удивленье и презренье.

— Ты думаешь, что я когда-нибудь еще хоть раз тебя послушаю? Теперь я вижу, в чем состоит твое волшебство, эта твоя «власть», о которой ты говоришь… Это всего лишь жалкое шарлатанство, попытка вмешаться в дела правления. Вот она, твоя тайна, — искусство политики, к которому брат тебя приучил, которое ты полюбил и научился играть по-крупному. Это обман — обещать людям то, чего они желают, заставлять их думать, будто в твоих силах дать им желаемое, но хранить цену в тайне, а затем оставлять их расплачиваться за все.

— Бог охраняет цену в тайне, Утер, а не я.

— Бог? Бог? Какой бог? Я слышал у тебя на устах имена стольких богов. Если ты имеешь в виду Митру…

— Митра, Аполлон, Артур, Христос — называй его как угодно, — ответил я. — Какая разница, каким именем люди называют свет? Он все равно остается светом, и люди должны или жить по его закону, или умереть. Я знаю лишь, что бог — источник того света, что освещает весь мир, и что провидение и помыслы его пронизывают этот мир и текут сквозь каждого из нас, как великая река, которую мы не в состоянии остановить или повернуть вспять, но можем только пить из нее, пока живы, и вверять ей наши тела после смерти.

Изо рта у меня вновь потекла кровь. Я отер ее рукавом. Он все видел, но в лице его ничего не изменилось. Сомневаюсь, что он вообще слушал меня и что он слышал мои слова за грохотом прибоя. С тем же безразличием, что стояло между нами, подобно стене, он молвил:

— Это всего лишь слова. Ты даже бога готов использовать в своих целях. «Это бог велит мне делать то-то и то-то, это бог устанавливает цену, это бог следит за тем, чтобы другие расплачивались…» За что, Мерлин? За твои амбиции? За великого прорицателя и мага, о котором люди говорят шепотом и которому поклоняются больше, чем королю или его первосвященнику? И кто же платит богу богово за исполненье твоих замыслов? Только не ты. Платят те, кто пошел за тобой, платят пешки в твоей игре. Амброзий. Вортигерн. Горлойс. Другие сегодня ночью. Но ты не платишь ничего. Никогда.

Волна разбилась рядом с нами, обрушив фонтан брызг на уступ и обмыв обращенное к небу лицо Кадала. Я наклонился и стер воду с его лба — вместе с кровью.

— Нет, — произнес я.

— Повторяю, Мерлин, меня тебе не обмануть. Я больше не буду марионеткой, которую ты станешь дергать за ниточки. Поэтому держись от меня подальше.

Это говорил король, не терпящий возражений. Неподвижная, холодная фигура, за плечом которой в сером небе висела звезда. Я молчал.

— Ты слышишь меня?

— Да.

Он сдернул с руки плащ и бросил его Ульфину, чтобы тот набросил его ему на плечи. Застегнув фибулу и расправив на плечах складки, он снова посмотрел на меня.

— За услуги, оказанные тобой, можешь оставить себе ту землю, что я подарил тебе. Возвращайся в свои уэльсские горы и больше не тревожь меня.

— Я не стану докучать тебе, Утер, — устало произнес я. — Я тебе больше не понадоблюсь.

С мгновенье он молчал. Затем вдруг сказал:

— Ульфин поможет тебе снести вниз тело.

— Не нужно. Уходи.

Я отвернулся.

Повисло молчанье, наполненное грохотом прибоя. Я не собирался говорить столь резко, но мне было уже все равно, и я даже не понимал, что говорил. Я только хотел, чтобы он ушел. Острие его меча качнулось вровень с моими глазами. Я видел, как оно двинулось, потом блеснуло, и на какое-то мгновенье подумал, что он достаточно разгневан, чтобы обратить его против меня. Затем Утер резко поднял меч и бросил его в ножны. Он повернулся и зашагал вниз по тропе. Ульфин, не говоря ни слова, тихонько обошел меня и последовал за своим господином. Еще до того, как они достигли следующего поворота тропинки, море заглушило звук их шагов. Я обернулся и обнаружил, что Кадал смотрит на меня.

— Кадал!

— Вот он, твой король. — Он лишь слабо шептал, но хрипотца и насмешливость осталась прежней. — Дай ему то, за что он — если поверить его клятвам — готов умереть, а потом: «Неужели ты полагаешь, что я переживу события этой ночи?» Судя по всему, он недурно потрудился, и по нему это видно.

— Кадал…

— И ты. Ты ранен… что с рукой? Кровь на лице?

— Ничего. Все заживет. Не думай об этом. Но ты… ох, Кадал…

Он чуть шевельнул головой.

— Бесполезно. Перестань. Мне вполне удобно.

— Уже не больно?

— Нет. Только холодно.

Я придвинулся к нему, стараясь защитить его своим телом от фонтанов брызг, на которые волны разбивались о скалы. Я взял его руку своей здоровой рукой. Я не мог растереть ее, но, распахнув свою тунику, прижал ее к груди.

— Похоже, я потерял плащ, — сказал я. — Выходит, Иордан мертв?

— Да. — Он помолчал. — Что… произошло там, наверху?

— Все шло, как мы задумали. Но Горлойс решился на ночную вылазку из Димилиока и погиб. Вот почему здесь проехали Бритаэль и Иордан — они спешили с вестями к герцогине.

— Я услышал топот их лошадей. Понял, что они непременно увидят меня и лошадей. Нужно было задержать их, не дать поднять тревогу, пока король находился… — Он замолк, чтобы перевести дыхание.

— Не беспокойся. Дело сделано, и все будет хорошо.

Он не обратил на мои слова вниманья. Кадал теперь говорил шепотом, но таким чистым и отчетливым, что, несмотря на рокот прибоя, я слышал каждое его слово.

— Поэтому я сел на коня и немного отъехал, чтобы встретить их… по другую сторону потока… затем, когда они приблизились, я перепрыгнул ручей и попытался остановить их. — Он ненадолго замолк. — Но Бритаэль… вот это боец. Быстр, как змея. Ни на секунду не колебался. Вонзил в меня меч и проехал надо мной. Оставил Иордана меня прикончить.

— Он ошибся.

В его лице едва заметно напрягся мускул. Он улыбался. Потом, чуть погодя, спросил:

— Он заметил наших лошадей?

— Нет. Когда он подъехал, у ворот был Ральф, и Бритаэль просто спросил, не приезжал ли кто-нибудь в замок, потому что он встретил внизу всадника. Ральф сказал ему, что никого не было, и он поверил. Мы впустили его, а затем убили.

— Утер, — предположил, а не спросил он. Его глаза были закрыты.

— Нет. Утер все еще был у герцогини. Я не мог позволить Бритаэлю захватить его врасплох. Он убил бы и ее.

— Ты? — Его глаза распахнулись, прояснившись от удивленья.

— Ну же, Кадал, не очень-то ты мне льстишь, — улыбнулся я ему. — Хотя, боюсь, я не заслужил твоей похвалы. Это была грязная драка. Король даже правил-то таких не знает. Я изобретал их по ходу дела.

На сей раз он по-настоящему улыбнулся.

— Мерлин… маленький Мерлин, который не мог даже сесть на лошадь… Ты сразил меня наповал.

Наверно, начался отлив. Следующая волна взметнула вверх лишь тончайшую водяную пыль, словно изморось, осевшую мне на плечи.

— Я и правда убил тебя, Кадал.

— Боги… — начал он и с хрипом втянул ртом воздух. Я знал, что он имел в виду. Его время истекало. По мере того как разгорался день, я видел, сколько его крови излилось на промокшую землю. — Я слышал, что сказал король. Неужели без всего этого… не обошлось бы?

— Нет, Кадал.

Его веки на мгновенье сомкнулись, затем он вновь открыл глаза.

— Что ж, — только и произнес он, но в этих двух словах была вся его не высказанная за восемь лет вера в меня. Глаза у него стали закатываться, рот приоткрылся. Я подсунул под него здоровую руку и немного приподнял. Слова лились из моих уст быстро и ясно:

— Это произойдет, Кадал, все сбудется так, как желал мой отец, как помыслил чрез меня бог. Ты слышал, что сказал Утер о ребенке. Это ничего не меняет. Потому что после трудов этой ночи Игрейна понесет ребенка и потому что после иных трудов этой ночи она отошлет его, отошлет сразу после рожденья, чтоб он не попадался на глаза королю. Она отдаст его мне, а я увезу его туда, где его не достать никакому королю, и выращу его, и воспитаю, и научу всему, чему учил меня Галапас, чему учили меня Амброзий и ты, и даже Белазий. Он станет итогом и венцом всех нас, а когда вырастет и возвратится, его коронуют в Винчестере.

— Ты знаешь это? Обещай мне, что так оно и будет. — Слова были едва различимы, и на каждом вздохе в горле его булькал воздух. Глаза сузились и побелели, ослепнув.

Я приподнял его и прижал к себе. Затем нежно и очень четко произнес:

— Я знаю это. Я, Мерлин, принц и пророк, обещаю тебе, что так и оно будет, Кадал.

Его голова упала набок, слишком тяжелая для расслабленных мышц. Глаза закатились. Он что-то пробормотал, а затем вдруг ясно сказал:

— Сложи за меня охранный знак, — и умер.

Я похоронил его в море, вместе с Бритаэлем, его убийцей. Отлив подхватит его, как сказал Ральф, и унесет к самым западным звездам.

Ни звука не слышалось в долине, только медленное цоканье копыт и позвякиванья медных блях на уздечке. Буря утихла. Ветра не было, и когда я заехал за первый изгиб ручья, то перестал даже слышать море. Внизу по лощине вдоль русла ручья неподвижно, словно траурная пелена, висел туман. Небо наверху начинало светлеть, бледное перед восходом солнца. Над головой у меня по-прежнему ровно светила звезда.

Но пока я смотрел на нее, небо вокруг звезды стало ярче, затопив ее золотым и нежным огнем, а затем захлестнуло внезапной волной ослепительного света: над землей в том месте, где горела вещая звезда, поднялось молодое солнце.