Мы во весь опор гнали лошадей в Корнуолл.

Пасха в тот год была как никогда ранней, весна еще только робко вступала в свои права, когда бурной темной ночью мы осадили лошадей на вершине утеса возле Тинтагела и остановились, всматривались вниз и терзаемые ветром. Нас было только четверо: Утер, я, Ульфин и Кадал. До тех пор все шло гладко и по плану. Приближалась полночь двадцать четвертого марта.

Игрейна послушалась меня во всем. В ту ночь в Лондоне я не осмелился отправиться из ее покоев прямо в опочивальню короля; об этом могли донести Горлойсу. Да и в любом случае Утер спал. Я побывал у него рано утром следующего дня, когда он принимал ванну и его одевали для коронации. Утер отослал всех слуг, кроме Ульфина, и я в подробностях рассказал, что ему нужно сделать. После навеянного моими травами сна он выглядел лучше, приветствовал меня довольно бодро и выслушал с живым интересом в ярких запавших глазах.

— И она сделает, как ты сказал?

— Да. Она дала мне слово. А ты?

— Ты же знаешь, что я не отступлюсь. — Он пристально посмотрел на меня. — Ну, быть может, теперь скажешь мне, каков будет исход?

— Я уже говорил. Ребенок.

— Ах это. — Он нетерпеливо дернул плечом. — Ты похож на моего брата; он тоже не мог думать ни о чем другом… Все еще служишь ему, да?

— Можно сказать и так.

— Что ж, наверно, рано или поздно ребенок у меня будет. Нет, я говорил о Горлойсе. Что станется с ним? Ведь, конечно же, риск остается?

— Ничто не делается без риска. Ты должен сделать то же, что делаю я, — довериться наступившей поре. Одно скажу тебе: и имя твое, и королевство эта ночь обессмертит.

Наступила короткая пауза. Король смерил меня взглядом.

— Когда такое исходит из твоих уст, придется, полагаю, довольствоваться этим.

— И в этом ты поступаешь мудро. Ты переживешь его, Утер.

Он вдруг рассмеялся.

— Ну и ну, это я и сам мог бы предсказать! Да он еще лет тридцать проживет, а он не из тех, кто отсиживается дома, когда дело доходит до войны. Это единственная причина, почему я не хочу пятнать рук его кровью. Из этих же соображений…

Тут он повернулся к Ульфину и принялся отдавать распоряженья. Передо мной снова был прежний Утер: оживленный, немногословный, логичный. Следует безотлагательно отправить гонца в Каэрлеон с приказом послать войска в Северный Корнуолл. Утер отправится туда из Лондона, как только сможет; выедет туда со всей поспешностью и в сопровождении лишь небольшого отряда телохранителей. Таким образом, он будет наступать Горлойсу на пятки, пусть даже герцог выедет немедленно, а Утеру еще долгих четыре дня придется чествовать своих пэров. Еще одного гонца следует послать по дороге, по которой мы предполагаем отправиться в Корнуолл, и присмотреть за тем, чтобы добрые лошади ждали нас через короткие промежутки на всем пути в Тинтагел.

Все шло так, как я задумал. Я видел Игрейну на коронации, тихую, собранную, прямую как стрела, с опущенным взором и такую бледную, что если бы я не видел ее накануне ночью, то поверил бы в правдивость ее выдумки. Я никогда не переставал восхищаться женщинами. Даже обладая волшебной силой, невозможно прочесть их мысли. Будь она герцогиня или потаскушка, женщине нет нужды учиться притворству. Наверное, то же можно сказать о рабах, живущих в страхе, и тех животных, что инстинктивно маскируются, меняют облик, чтобы спасти себе жизнь. На протяжении всей долгой, ослепительной церемонии она сидела словно восковая свеча, которая в любое мгновение может оплавиться и упасть. Позже я заметил, как, поддерживаемая своими дамами, она выходила из шумной толпы, в то время как блестящая процессия направилась к пиршественному залу. А еще позже, посреди пира, когда кувшины с вином уже совершили не один круг, Горлойс незаметно покинул зал вслед за парой других мужчин, вышедших по зову природы. Назад он не вернулся.

На взгляд того, кто знал правду, Утер, возможно, выглядел не так убедительно, как Игрейна, но если откинуть усталость, вино и дикое возбуждение в предчувствии того, что должно было произойти, он сыграл свою роль достаточно правдиво.

Мужчины вполголоса говорили о ярости, охватившей короля, когда он обнаружил исчезновение Горлойса, и его гневные клятвы отомстить обидчику, как только разъедутся вельможные гости. Если его гнев и был чуть сильнее, а угрозы звучали чересчур жестоко по отношению к герцогу, чьей единственной виной было желание защитить собственную жену, то король и раньше был достаточно несдержан, и окружающие посчитали это в порядке вещей. И такой яркой была ныне Утерова звезда, таким ослепительным было великолепье коронованного Пендрагона, что Лондон простил бы ему и прилюдное изнасилование. Народ бы еще подумал, простить ли Игрейну за то, что отказала своему королю.

Итак, мы прибыли в Корнуолл. Гонец хорошо справился со своим заданием, и весь путь мы покрыли за два дня и одну ночь, меняя лошадей после каждых двадцати миль бешеной скачки. Лагерь Утеровых войск мы нашли в оговоренном месте — в нескольких милях от Геркулесовой Иглы, у самой границы Корнуолла — и узнали, не знаю уж как это удалось Игрейне, что она с горсткой доверенных людей укрылась в Тинтагеле, а ее супруг, забрав остальных воинов, пришел в Димилиок, откуда призвал жителей Корнуолла собраться на защиту своего герцога. Он уже знал, что войска короля стоят у его границы, но, без сомнения, полагал, что они станут ждать прибытия короля, и, верно, даже не подозревал о том, что король уже здесь.

В лагерь мы въехали скрытно, под покровом сумерек и направились не в королевскую ставку, а в шатер одного из военачальников, на которого можно было положиться. Кадал был уже на месте; он поехал впереди нас, чтобы приготовить одежды, в которые я хотел обрядить нас, и дождаться сообщения от Ральфа из Тинтагела — мол, время настало.

Мой план был достаточно прост той простотой, что часто приносит успех. Немалую роль в нем играла привычка Горлойса с первых дней своей женитьбы, если предоставлялась возможность, приезжать ночью — из Димилока или другой своей крепости — повидаться с женой. Полагаю, среди солдат ходило слишком много шуток о страсти старого герцога к юной супруге, так что Горлойс взял себе в обычай (Ральф рассказал мне о нем) приезжать тайно и проникать в замок через потайную дверь, спрятанную так, что, не зная дороги, к ней было почти невозможно добраться. Мой замысел заключался в том, чтобы просто переодеть Утера, Ульфина и меня и выдать себя, если нас увидят, за Горлойса, его спутника и слугу, приехавших в Тинтагел на ночь. Ральф устроит так, чтобы самому стать на страже у потайной двери, он же должен был встретить нас и провести потайной тропой. Игрейне предстояло убедить Горлойса — от него исходила наибольшая угроза — не приезжать к ней в ту ночь и отпустить всех своих дам, кроме Марсии. Ральф и Кадал условились между собой о том, какие на нас будут одежды: корнуэльцы выехали из Лондона в ночь пира в такой спешке, что оставили часть своего багажа, и в брошенных ими сундуках мы без труда отыскали попоны с гербом Корнуолла и даже один из хорошо знакомых всем военных плащей Горлойса с двойной серебряной каймой.

Последнее известие от Ральфа обнадеживало: время настало, ночь выдалась достаточно темная, чтобы укрыть нас, и достаточно ненастная, чтобы большинство людей сидело у очага. Мы выехали после наступления полной темноты — четыре никем не замеченные тени выскользнули из лагеря. Оставив наши боевые порядки, мы галопом понеслись к Тинтагелу, и только взор, обостренный подозреньем, способен был уловить, что вовсе не герцог Корнуэльский с тремя спутниками спешит домой к своей жене. Утерову бороду мы заранее подкрасили под седину, к тому же половину лица и уголок рта ему закрывала повязка, чтобы объяснить некоторую странность в его голосе, если бы королю пришлось вдруг заговорить. Опущенный низко капюшон плаща, что было естественно при таком ненастье, затенял его черты. Он был стройнее и более крепкого сложения, чем Горлойс, но скрыть это не составило труда; на руки, выдававшие в нем молодого, а не старого человека, мы надели ему латные рукавицы. Ульфин вполне мог сойти за Иордана, Горлойсова слугу, которого мы выбрали потому, что он более остальных был похож на Ульфина лицом и сложеньем. Я же облачился в одежды Бритаэля, друга и военачальника Горлойса: Бритаэль был старше меня годами, но голоса наши были похожи, и я неплохо говорил на корнуэльском диалекте. К тому же мне всегда легко удавалось подражать чужим голосам. Моим делом было отвечать на вопросы, если таковые возникнут. Кадал не переодевался; он должен был ждать нас с лошадьми у стен и в случае нужды стать нашим гонцом.

Нагнав короля, я произнес ему на ухо:

— До замка осталось меньше мили. Сейчас мы спустимся к берегу. Ральф будет там, чтобы нас провести. Мне лучше ехать впереди.

Король кивнул. Даже в неверной летучей темноте мне показалось, я вижу лихорадочный блеск его глаз.

— И не гляди так, — добавил я. — Иначе тебя никогда не примут за Горлойса, у которого за плечами много лет супружества.

Он рассмеялся, а я повернул свою лошадь и поехал впереди, осторожно выбирая дорогу на изрытом кроличьими норами склоне, среди кустов, по осыпям, спускаясь в узкую лощину, ведущую к морю.

Лощина, которой мы спускались, была на деле большим оврагом, промытым протокой, стекавшей к морю. В самом широком месте в ней было не более трех шагов в ширину, к тому же она была такой мелкой, что лошади могли перейти ее где угодно. В конце лощины вода падала с низкого утеса на черную береговую гальку. Мы ехали гуськом по узкой тропе, ручей журчал далеко внизу слева от нас, а по правую руку вверх уходил поросший кустарником склон. Поскольку ветер дул с юго-запада, а лощина была глубокой и тянулась почти строго на север, мы были защищены от бури, но наверху свистели ветра и мимо нас на тропу то и дело падали обломки веток. Даже если забыть о крутизне каменистой тропы и темноте, наш путь был нелегок; лошади, встревоженные бурей и исходившим от нас троих напряженьем — невозмутимый как скала Кадал сидел в седле как влитой, но ему, впрочем, не было нужды проникать в замок, — нервничали и дико косили, показывая белки глаз. Когда в четверти мили от моря мы повернули к ручью и заставили коней перейти его вброд, моя лошадь, ступавшая впереди, прижала уши и заартачилась, а когда я хлестнул ее и уже за ручьем галопом послал вверх по узкой тропе, из тени кустов выступила темная мужская фигура. Лошадь стала как вкопанная и поднялась на дыбы так, что мне показалось, будто вот-вот рухнет назад и подомнет меня под себя.

Тень метнулась вперед и схватила повод, заставив лошадь опустить копыта. Животное стояло покрытое пеной и подрагивало.

— Бритаэль, — сказал я. — Все в порядке?

Человек воскликнул и приблизился на шаг, прижимаясь к боку лошади и всматриваясь в меня сквозь темноту. Позади меня остановился жеребец Утера. Человек, стоявший рядом со мной, неуверенно спросил:

— Милорд Горлойс?.. Мы не ждали тебя сегодня ночью. Случилось что-то?

Это был голос Ральфа. Тогда и я произнес своим голосом:

— Выходит, мы сойдем за них, во всяком случае, в темноте?

Он шумно вздохнул:

— Да, мой господин… Мне на миг показалось, что это и впрямь Бритаэль. И серый жеребец… Это король?

— На эту ночь он будет герцогом Корнуэльским. Все в порядке?

— Да, господин.

— Тогда веди нас. Времени у нас немного.

Он перехватил повод поближе к мундштуку и повел моего коня, за что я был ему благодарен: тропа была опасная, узкая и скользкая и извивалась по крутому склону среди трещавших под ветром кустов; даже белым днем мне не хотелось бы преодолевать такой путь на чужой испуганной лошади. Остальные двигались следом; кони Кадала и Ульфина флегматично трусили рядом, а серый жеребец Утера фыркал на каждый куст и пытался вырвать повод у своего седока, но Утер мог бы править самим Пегасом и укротить того, даже не утомив запястья.

Тут моя лошадь чего-то испугалась, споткнулась и сбросила бы меня с обрыва, если бы Ральф не удержал ее голову. Негромко выругавшись, я спросил Ральфа:

— Далеко еще?

— До берега осталось шагов двести, господин; там мы оставим лошадей. На мыс мы пойдем пешком.

— Клянусь всеми богами бури, я буду рад оказаться в укрытии. Есть какие-нибудь трудности?

— Никаких, господин. — Ему пришлось повысить голос, чтобы быть услышанным, но в реве бури можно было не бояться, что нас слышно далее чем с трех шагов. — Госпожа сама предупредила Феликса, это наш привратник, что она просила герцога вернуться сразу, как только тот разместит войска в Димилиоке. Конечно, все уже знают, что она в тягости, и ее желание видеть его рядом выглядит вполне естественным даже при том, что войска короля почитай что у ворот Корнуолла. Она сказала Феликсу, что герцог воспользуется потайной калиткой на случай, если король уже подослал своих лазутчиков. Ему сказано не говорить ничего солдатам, чтобы не тревожить людей известьем, что их герцог покинул Димилиок и войска, но король не может добраться до Корнуолла раньше следующего дня… Феликс ничего не заподозрил. Да и с чего бы…

— Привратник один сторожит калитку?

— Да, но в караульной есть два стражника.

Он рассказал нам о том, что ждет нас за потайной дверью. Это были маленькие ворота, врезанные во внешнюю стену замка, и сразу за ними, огибая стену, вправо поднимались ступеньки. На полпути вверх была широкая площадка, на которую выходила караульная. Затем ступени вновь круто шли вверх, оканчиваясь у небольшой дверцы, ведущей в покои герцога.

— Охрана знает? — спросил я.

Он покачал головой:

— Мы боялись рисковать, господин. Всех людей, которые остались с леди Игрейной, герцог отбирал лично.

— Лестница хорошо освещена?

— Факелом. Я позаботился о том, чтобы от него сегодня было больше дыма, нежели света.

Я оглянулся через плечо: серый жеребец, словно призрак, ступал сквозь темноту у меня за спиной. Ральф повысил голос, чтобы перекричать ветер, воющий над лощиной, и я было подумал, что король подъедет ближе, чтобы выяснить, о чем мы говорим. Но он молчал, как молчал все время пути. Казалось, он и в самом деле довольствовался тем, что вверил себя в руки судьбы. Или в мои руки.

Я вновь обернулся к Ральфу, наклонился, опираясь на луку седла.

— Есть ли пароль?

— Да, господин. Пилигрим. А еще госпожа прислала королю кольцо, которое тот должен надеть. Герцог иногда носит его. Здесь тропа кончается, тебе видно? Почти отвесно обрывается к берегу. — Он остановился, успокаивая лошадь, а затем животное прыгнуло вниз, заскрежетав копытами по гальке. — Лошадей вы оставите здесь, господин.

Я с благодарностью спешился. Насколько я мог судить, мы очутились в защищенной бухточке, укрытой от ветра скалистым мысом слева от нас, но, прорываясь за его оконечность, выплескивались на прибрежную гальку, ревели волны, словно армии сходились в яростном сражении. По правую руку от нас высился еще один высокий мыс, а между ними простерлась белая полоса прибоя, разбивающегося о черные зубы скал. Поток, вдоль которого мы ехали, низвергался к морю двумя каскадами, и ветер вздымал их, подобно прядям волос. За этим мечущимся водопадом, под нависшей стеной главного утеса было укрытие для лошадей.

— Тропинка вон там. — Ральф указал на большой мыс слева от нас. — Предупреди короля, чтобы держался как можно ближе ко мне и не отставал. Стоит в такую ночь оступиться, и не успеешь на помощь позвать, как отлив унесет тебя к самым западным звездам.

Серый жеребец, глухо стукнув копытом, остановился возле нас, и король спрыгнул на землю. В темноте я услышал его смех, знакомый мне — резкий и ликующий. Даже не ожидай его в конце пути желанная награда, он и тогда бы не отступился. Опасность пьянила и ласкала Утера.

Остальные двое наших спутников поравнялись с нами и спешились, и Кадал собрал поводья. Утер стал рядом со мной, всматриваясь в накатывающие, ревущие волны.

— Нам что, придется плыть?

— Возможно, дойдет и до этого. Волны, похоже, вздымаются по самые стены замка.

Он стоял совершенно неподвижно, устремив взгляд на вершину мыса, и, казалось, не замечал ни порывов ветра и ни жалившего холодом дождя. Там, высоко в штормовом небе, светился огонек.

Я тронул его за руку:

— Послушай. Все идет так, как мы и ожидали. У калитки будет привратник, Феликс, а в караульной — два вооруженных стражника. Света на лестнице будет немного. Ты знаешь, куда идти. Будет вполне достаточно, когда мы войдем, тихо поблагодарить Феликса и быстро подняться по лестнице. Марсия, та старуха, встретит тебя у двери в покои Игрейны и проведет внутрь. Остальное предоставь нам. Если дойдет до схватки, нас будет трое против них троих, и в такую ночь никто не услышит ни звука. Я приду за час до рассвета и пошлю за тобой Марсию. Больше нам поговорить не удастся. Держись как можно ближе к Ральфу, тропа очень опасна. Ральф же передаст тебе кольцо и пароль. А теперь вперед!

Ни слова мне не ответив, он отвернулся и зашагал по осыпающейся гальке к ожидавшему юноше. Оглянувшись, я увидел рядом с собой Кадала, сжимавшего в руке поводья четырех лошадей. По его лицу, как и по моему, стекали капли дождя, а плащ развевался словно грозовая туча.

— Ты все слышал. За час до рассвета.

Он тоже смотрел вверх на утес, где высоко над нами навис замок. На мгновение ветер разорвал тучи, и лунный свет неожиданно высветил крепостные стены, словно выраставшие из скалы, ниже которых утес почти вертикально обрывался в ревущее море. Мыс соединялся с материком естественной скальной перемычкой, чьи отвесные камни были отполированы морем, словно начищенное лезвие меча. Казалось, из нашей бухточки на берегу нет иного выхода, кроме как по лощине; нельзя было выбраться ни к форту на материке, ни к дороге, ни к главной крепости. Неудивительно, что здесь не было постов. А тропку к потайной калитке сможет удержать и один человек против целой армии.

— Я останусь с лошадьми здесь, под навесом, — какое-никакое, а все же укрытие, — говорил тем временем Кадал. — И хотя бы ради меня, если не ради этого влюбленного господина, не опаздывайте. Если они там наверху хоть что-нибудь заподозрят, мы, считай, попались как крысы в ловушку. Ты знаешь, что эту проклятую лощинку они могут перекрыть так же быстро, как и верхнюю дорогу? А мне бы не хотелось выбираться отсюда вплавь.

— Мне тоже. Успокойся, Кадал, я знаю, что делаю.

— Я тебе верю. Что-то с тобой происходит… Как ты говорил с королем, не подбирая слов, ты и со слугами так не обращаешься. А он ни слова не возразил, делал все, как ты приказывал. Да, я бы тоже сказал, что ты знаешь, что делаешь. И это хорошо, господин Мерлин, потому что, будь это не так, ты ведь понимаешь, что ради удовлетворенья минутной страсти рискуешь жизнью верховного короля Британии?

Я сделал то, чего никогда не делал прежде; не в моем обычае это было. Я накрыл ладонью руку Кадала, сжимавшую поводья. Лошади, мокрые и печальные, притихли, повернувшись крупами к ветру и опустив головы.

— Если Утер войдет сегодня ночью в замок, — начал я, — и возляжет с ней, то пусть его потом даже убьют в той постели; для бога, Кадал, это будет иметь не больше значенья, чем клочок морской пены. Говорю тебе, из трудов этой ночи явится король, чье имя станет щитом и знаменем для людей и останется таковым, пока прекрасная эта земля не погрузится в те самые воды, что ее окружают, и пока люди не покинут эту землю, чтобы жить среди звезд. Ты полагаешь, Утер — это король, а, Кадал? Он всего лишь регент того, кто был до него и кто придет за ним, — короля отныне и навсегда. А в эту ночь он и того меньше: он — орудие, а она — сосуд, а я… я дух, слово, созданье воздуха и темноты, и в моих силах повлиять на ход событий не больше, чем в силах тростинки помешать дуть в нее богу. Ты и я, Кадал, мы беспомощны, как опавшие листья в волнах этой бухты. — Я отпустил его руку. — За час до рассвета.

— До встречи, мой господин.

На том я оставил его и, сопровождаемый Ульфином, зашагал по гальке к подножию черного утеса, где ждали нас Ральф и король.