Как только меня ввели в покои Утера, я сразу понял, что Кадал был прав. Неприятности созрели нарывом, который грозил взорваться нешуточным скандалом.

В Лондон мы прибыли в самый канун коронации. Было уже поздно, и городские ворота были заперты на ночь, но, по-видимому, стража была предупреждена, так что нас поспешно и без ненужных расспросов провели за стены прямиком к замку, где обосновался король. Я едва успел сменить заляпанные грязью дорожные одежды, как явился королевский постельничий, чтобы сопроводить меня в опочивальню верховного короля. Часовые перед дверью безмолвно расступились, и я вошел внутрь. Слуги поспешили удалиться, оставив нас с королем наедине.

Утер уже приготовился ко сну и был облачен в длинную спальную одежду из темно-коричневого бархата, отороченную по рукавам и вороту мехом. Его кресло с высокой спинкой было пододвинуто к огню, пляшущему на поленьях, а на столике подле кресла стояли пара кубков и серебряный кувшин с филигранной крышкой, из носика которого вился прозрачный пар. Я уловил запах приправленного специями вина, едва пошел в комнату, и мое пересохшее горло перехватило сухой судорогой, но король даже не двинулся, чтобы предложить мне освежиться с дороги. Он не сидел у огня. Король непрерывно мерил шагами комнату, словно запертый в клетку дикий зверь, а за ним по пятам следовал шаг в шаг любимый волкодав.

Как только за слугами затворилась дверь, он резко, как в прежние времена, бросил:

— Ты не спешил.

— Четыре дня? Тебе следовало прислать за мной лучших лошадей.

Мои слова выбили его из колеи. Он не ожидал какого-либо ответа и, словно опомнившись, уже мягче, добавил:

— Они лучшие в моих конюшнях.

— Тогда тебе нужно завести крылатых коней, если ты хочешь, чтобы мы ездили быстрее, милорд. И людей покрепче. Кстати, двоих из посланной тобой охраны нам пришлось оставить в дороге.

Но он уже не слушал. Погрузившись в свои мысли, Утер снова начал беспокойно выхаживать по комнате, а мне оставалось только наблюдать за ним. Он похудел, двигался легко и быстро, словно оголодавший волк. От постоянных недосыпаний его глаза запали. В его поведении появились особенности, которых я раньше не замечал; его руки не знали покоя. Он сплетал их за спиной, хрустя суставами, или теребил полу халата, или запускал пальцы в бороду.

— Мне нужна твоя помощь, — бросил он через плечо.

— Я так и понял.

На эти мои слова он обернулся:

— Тебе все известно?

Я пожал плечами.

— Люди только и болтают, что о страсти короля к жене Горлойса. Сдается, ты и не пытался скрыть ее. Но с тех пор, как ты отправил за мной Ульфина, прошло уже больше недели. Что произошло за это время? Горлойс и его супруга все еще здесь?

— Разумеется, они здесь. Они не могут уехать без моего позволенья.

— Понимаю. Ты объяснился с Горлойсом?

— Нет.

— Но он не может не знать.

— У него та же беда, что и у меня. Как только будет произнесено хотя бы одно слово, разрыва нам не избежать. А завтра коронация. Я не могу с ним объясниться.

— Или с ней?

— Нет. Нет. О господи, Мерлин, я не могу даже подойти к ней. Ее охраняют, как Данаю.

— Значит, он приставил к ней стражу? — нахмурился я. — Да, это, пожалуй, настолько необычно, что более походит на публичное признанье семейного разлада?

— Нет, ты меня неверно понял. Я лишь хотел сказать, что ее окружают его слуги и ратники. Не только его телохранители — многие из его войска, те отряды, которые он привел сражаться на севере, все еще здесь. Я могу подойти к ней только на людях, Мерлин. Тебе, верно, об этом уже сказали.

— Да. А тебе удалось тайно передать ей посланье?

— Нет. Она блюдет себя. Целый день от нее не отходят ее дамы, а слуги стерегут двери. А он… — Утер замолк. Его лицо покрылось испариной. — Он проводит с ней каждую ночь.

Он снова резко отвернулся, взметнув складки спальной рубахи, и, мягко ступая, отошел в противоположный угол комнаты, укрывшись в тени за камином. Только тут он повернулся и, взмахнув руками, просто, словно несмышленый мальчишка, спросил:

— Мерлин, что мне делать?

Я подошел к очагу, взял кувшин и налил в кубки приправленного пряностями вина. Один кубок я подал ему.

— Для начала перестань метаться и присядь. Я не могу разговаривать с бурей. Вот, выпей.

Он повиновался и не опустился, а как-то рухнул в свое кресло, зажав кубок в руках. Я с удовольствием отпил из своего и сел по другую сторону очага.

Утер не пил. Думаю, он едва ли понимал, что у него в руках. Он сидел, вперив в огонь взгляд сквозь легкий пар, подымавшийся из кубка.

— Я все понял еще тогда, когда он впервые привез ее в Лондон, чтобы представить ее мне. Видит бог, сперва я думал, что это всего лишь еще одно преходящее влечение, подобно тому, какое я испытывал тысячу раз, лишь в тысячу раз более сильное…

— И от которого ты излечивался, — закончил я, — спустя ночь, неделю, месяц. Не помню, чтобы женщине удавалось увлечь тебя на более долгий срок, Утер. Но разве месяц любовных утех или даже три стоят погибели королевства?

Он пронзил меня холодным, как сталь клинка, взглядом, взглядом того прежнего Утера, которого я помнил.

— Клянусь Гадесом[8], почему, ты думаешь, я послал за тобой? За минувшие недели я десятки раз мог погубить свое королевство, если бы думал, что оно того стоит. Как ты полагаешь, почему до сих пор я не зашел дальше безрассудных тостов на пиру? Ну да, я признаю, что вел себя безрассудно, но говорю тебе, это как болезнь, лихорадочное безумие, а не та жажда, какую я испытывал прежде и утолял множество раз. Она сжигает меня, не давая мне спать. Как мне править и сражаться, как могу я выслушивать советчиков или подданных, если я не в состоянии спать?

— А ты пробовал приводить на ложе другую женщину?

— Ты сошел с ума? — Он уставился на меня, а затем выпил.

— Прости за глупый вопрос. Ты не уснул и тогда?

— Нет. — Он отставил на столик кубок и сцепил на колене руки. — Бесполезно. Все бесполезно. Ты должен привести ее ко мне, Мерлин. Ты владеешь волшебным искусством. Вот почему я послал за тобой. Ты должен привести ее ко мне так, чтобы никто не знал. Заставь ее полюбить меня. Приведи ее ко мне, когда он будет спать. Ты можешь сделать это.

— Заставить ее полюбить тебя? С помощью волшебства? Нет, Утер, волшебство здесь бессильно. Ты и сам это должен знать.

— Любая старуха клянется, что на это способна. А ты… ты обладаешь могуществом, какого нет ни у кого из смертных. Ты поднял Нависшие Камни. Ты поднял король-камень, когда Треморин потерпел неудачу.

— Просто мои расчеты были лучше, только и всего. Ради бога, Утер, что бы о том деле ни болтали, кому, как не тебе, знать, как все было сделано. Волшебство тут ни при чем.

— Ты говорил с моим братом, когда он умирал. Ты и это будешь отрицать?

— Нет.

— Или то, что ты поклялся служить мне, когда возникнет нужда?

— Нет.

— Ты нужен мне сейчас. Мне нужно твое могущество, в чем бы оно ни заключалось. Или ты хочешь сказать мне, что ты не чародей?

— Я не из тех, кто способен проходить сквозь стены, — произнес я, — и проносить тела через запертые на засов двери. — Он неожиданно повернулся, и я увидел в его глазах лихорадочный блеск, на сей раз вызванный не гневом, а, как мне показалось, страданьем. Я добавил: — Но я не отказывался помочь тебе.

Его глаза вспыхнули.

— Ты поможешь мне?

— Да, я помогу тебе. Когда мы виделись в последний раз, я сказал, что еще, возможно, настанет время, которое вынудит нас действовать заодно. Это время пришло. Я еще не знаю, что должен делать, но это будет явлено мне, и исход этого — в руках божьих. Но в одном я могу помочь тебе уже этой ночью. Я могу помочь тебе заснуть. Нет, сиди и слушай… Если ты хочешь короноваться завтра, хочешь всенародно принять Британию под свою руку, то сегодня сделай так, как я говорю. Я приготовлю тебе отвар, от которого ты уснешь и, как обычно, возьмешь себе в постель девушку. Было бы неплохо, чтобы кто-нибудь, кроме твоих слуг, мог поклясться, что ты провел ночь у себя в опочивальне.

— Зачем? Что ты собираешься сделать? — Его голос напрягся.

— Я попробую поговорить с Игрейной.

Он подался вперед, сжав подлокотники кресла.

— Да. Поговори с ней. Если я не могу пройти к ней, то, может, это удастся тебе. Скажи ей…

— Минутку. Только что ты просил меня «заставь ее полюбить меня». Ты хочешь, чтобы я использовал любую силу и власть, чтобы привести ее к тебе. Если ты ни разу не говорил с ней о своей любви и никогда не видел ее, кроме как на людях, почему ты думаешь, что она придет к тебе, даже если путь будет свободен? Тебе известны ее мысли, милорд?

— Нет. Она не говорит ничего. Улыбается, потупив очи долу, и молчит. Но я знаю. Я знаю. Все мои прежние увлечения были словно отдельные ноты. Сложи их вместе — и получится песня. Она и есть эта песня.

Повисло молчанье. За его спиной в углу комнаты стояла кровать, приготовленная для сна. Над кроватью на стене в прыжке распростерся дракон из червонного золота. В отблесках пламени он двигался, выпуская когти.

— Когда мы говорили в последний раз, — внезапно произнес Утер, — там, среди Нависших Камней, ты сказал, что тебе ничего от меня не нужно. Но, клянусь всеми богами, Мерлин, если ты поможешь мне сейчас, если я получу ее и все сойдет гладко, тогда ты можешь просить меня о чем угодно. Клянусь.

Я мотнул головой, король умолк. Полагаю, он видел, что я больше не думаю о нем; иные силы овладели мной, наполняя освещенную огнем комнату. Дракон вспыхивал и мерцал на темной стене. И в тени дракона возникла новая сущность, сливаясь с огненным король-символом — пламя к пламени. Пламя словно когтистой лапой ударило мне в глаза. Я закрыл их, и наступила тишина. Когда я снова открыл глаза, огонь погас и стена почернела. Я посмотрел на короля, неподвижно сидевшего в своем кресле и не сводившего с меня пронзительного взгляда. Очень медленно я произнес:

— Об одном я попрошу тебя сейчас.

— Да?

— Когда я приведу ее к тебе и все сойдет гладко, ты зачнешь с ней ребенка.

Он ожидал чего угодно, но только не этого. Утер удивленно уставился на меня, потом неожиданно рассмеялся.

— Наверняка, и это в руках богов?

— Да, бог поможет вам.

Он выпрямился в кресле, будто с его плеч свалился непомерный груз.

— Если я взойду к ней, Мерлин, обещаю сделать все, что будет в моих силах. И все остальное, о чем бы ты ни попросил меня. Я даже буду спать сегодня ночью.

Я поднялся.

— Тогда я пойду приготовлю снадобье и пришлю его тебе.

— А ты повидаешься с ней?

— Я увижу ее. Доброй ночи.

Ульфин стоя дремал за дверью. Увидев, что я вышел в коридор, он часто замигал, прогоняя дремоту.

— Мне войти?

— Через минуту. Сперва пойдем ко мне, я дам тебе для него напиток. Проследи, чтобы он его выпил. Этот отвар поможет ему заснуть. Завтра нам всем предстоит долгий день.

В углу, завернувшись в синее одеяло на горе подушек, спала девушка. Когда мы проходили мимо нее, я увидел изгиб обнаженного плеча и прядь прямых каштановых волос. Она выглядела очень юной.

Я вопросительно поднял бровь, и Ульфин кивнул, затем с невысказанным вопросом качнул головой в сторону закрытой двери.

— Да, — ответил я. — Но позже. После того, как заставишь его выпить отвар. Пусть она пока спит. У тебя такой вид, что тебе и самому не мешало бы поспать.

— Если он будет спать сегодня, то, может, и я вздремну. — Он едва заметно улыбнулся. — Приготовь отвар покрепче, а, господин? И чтобы он был приятным на вкус.

— Ну, он его выпьет, не бойся.

— Я думал не о нем, — осмелев, произнес Ульфин. — Я имел в виду себя.

— Тебя? А, понимаю, ты хочешь сказать, что тебе, возможно, придется отведать его первым?

Он кивнул.

— Ты должен пробовать все? Его пищу? Даже любовные снадобья?

— Любовные снадобья? Для него? — Он уставился на меня с открытым ртом. Затем рассмеялся. — Ах, ты шутишь!

— Мне хотелось посмотреть, можешь ли ты смеяться. — Я улыбнулся. — Вот мы и пришли. А теперь подожди, это займет не более минуты.

Кадал ждал меня у очага в отведенном мне покое. Это было уютное помещение в изгибе башенной стены, а Кадал разжег яркий огонь под большим котлом с водой, от которого валил пар. Он достал шерстяную ночную рубаху и выложил ее поверх разобранной постели.

На сундуке у окна лежала стопа одежд из переливающейся золотом материи и алых мехов.

— Что это? — спросил я, садясь и позволяя ему стянуть с меня сандалии.

— Король прислал тебе мантию для завтрашней церемонии, мой господин. — В присутствии мальчика, наливавшего воду для ванны, Кадал обращался ко мне с подчеркнутым благоговеньем. Я заметил, как дрожит, расплескивая на пол воду, рука мальчишки. Выполнив свою работу, он, повинуясь кивку Кадала, опрометью вылетел вон.

— Что с этим мальчишкой?

— Не каждый вечер готовишь ванну для чародея.

— Во имя бога, Кадал! Что ты ему наговорил?

— Только что ты превратишь его в летучую мышь, если он плохо тебе услужит.

— Дурак. Нет, погоди, Кадал. Принеси мне мой сундук. За дверью ожидает Ульфин. Я пообещал приготовить отвар.

Кадал послушно принес мой сундучок с лекарственным травами.

— В чем дело? Рука его еще донимает?

— Это не для него. Для короля.

— Ага. — И дальше уже молчал, но когда отвар был готов и Ульфин ушел, а я раздевался, чтобы помыться, он спросил: — Дела так плохи, как говорят?

— Еще хуже. — Я коротко передал ему свой разговор с королем.

Он слушал меня, хмуря брови.

— Что же теперь делать?

— Найти способ повидаться с леди. Нет, не ночную рубаху, увы, еще рано. Найди мне чистую тунику — что-нибудь темное.

— Но ведь не можешь же ты отправиться к ней прямо сейчас? Уже далеко за полночь.

— Мне не нужно никуда идти. Тот, кто мне нужен, сам придет ко мне.

— Но с ней будет Горлойс…

— Хватит, Кадал. Мне надо подумать. Оставь меня. Доброй ночи.

Когда дверь за ним закрылась, я подошел к креслу возле очага. Я солгал, говоря, что мне необходимо время, чтобы подумать. Все, что мне было нужно, — это тишина и огонь. Медленно-медленно я опустошил свой разум, чувствуя, как мысли изливаются из меня, подобно песку из стеклянного сосуда, оставляя по себе пустоту и легкость. Я ждал, мои руки лежали на серой материи, ладони — открытые и пустые. Было очень тихо. Откуда-то из темноты в углу комнаты донеслось сухое потрескивание старого дерева. Затрепетал огонь. Я глядел на него, но отвлеченно, как смотрит в него обычный человек, который ищет уюта в жарком пламени, когда за стенами его дома холодная ночь. Мне не было нужды во сне. Я был как легкий опавший листок на поверхности потока, стремившегося этой ночью влиться в море.

За дверью внезапно послышался шум, какие-то голоса. Быстрый стук по филенке — и в комнату вошел Кадал, притворив за собой дверь. Он смотрел настороженно, словно его посетило дурное предчувствие.

— Горлойс? — спросил я.

Он сглотнул, а потом утвердительно кивнул.

— Что ж, впусти его.

— Он спрашивал, виделся ли ты с королем. Я сказал, что ты приехал всего пару часов назад и просто не успел ни с кем повидаться. Я поступил верно?

— Бог руководил тобой, — улыбнулся я. — Пусть он войдет.

Горлойс стремительно вошел, и я поднялся, чтобы поприветствовать его. Мне подумалось тогда, что он переменился не меньше Утера; его крупная фигура согнулась, и впервые за все то время, что я знал его, я сразу заметил, что он стар.

Он оставил приветствие без вниманья.

— Ты еще не в постели? Мне сообщили о твоем приезде.

— Едва не опоздал на коронацию, но все-таки увижу ее. Может, присядешь, милорд?

— Благодарю, нет. Я пришел просить тебя о помощи для моей супруги, Мерлин. — Из-под седых бровей стрельнули быстрые глаза. — Да уж, никто не в силах догадаться, что у тебя на уме, но ты ведь слышал, не так ли?

— Ходят слухи, — осторожно начал я. — Но вокруг Утера всегда ходят слухи. Я не слышал, чтобы кто-нибудь отважился возвести хоть слово напраслины на твою госпожу.

— Пусть только попробуют, клянусь господом! Впрочем, я не из-за этого пришел к тебе посреди ночи. Здесь ты мне не в силах помочь… хотя, не исключаю, что ты единственный, кто способен вразумить короля. До конца церемонии к нему не подобраться, но если бы тебе удалось уговорить его отпустить нас назад в Корнуолл, не дожидаясь окончанья празднеств… Ты сделаешь это для меня?

— Если смогу.

— Я знал, что могу на тебя рассчитывать. Учитывая нынешнее положенье дел в городе, трудно сказать, кто тебе друг, кто враг. Утеру нелегко противоречить. Но ты мог бы… и, что важнее, ты осмелишься. Ты — сын своего отца, и ради моего старинного друга…

— Я же сказал, что сделаю это.

— В чем дело? Ты болен?

— Ничего. Просто устал. Дорога была тяжелой… Я повидаюсь с королем рано утром, перед тем, как он выедет на коронацию.

Он коротко кивнул, благодаря меня.

— Я хотел бы попросить тебя еще об одном. Ты не мог бы повидаться этой ночью с моей женой?

Наступила такая тихая и продолжительная пауза, что, по-моему, он должен был заметить. Затем я произнес:

— Если ты того желаешь, то да. Но зачем?

— Ей нездоровится. Вот причина, и если ты не против, я хотел бы, чтобы ты осмотрел ее. Когда ее дамы сказали ей, что ты в Лондоне, она упросила меня послать за тобой. Скажу тебе, у меня гора свалилась с плеч, когда я услышал о твоем приезде. Сейчас я не многим доверяю, и видит бог, я прав. Но тебе я верю.

Рядом со мной распалось полено, обрушившись угольками в огонь. Взметнулись языки пламени, окрасив, словно кровью, лицо Горлойса, герцога Корнуэльского.

— Ты придешь? — спросил старик.

— Конечно. — Я отвел взгляд. — Я приду немедленно.