В декабре пришли новости об Утере. Он покинул Лондон и направлялся на Рождество в Винчестер. Я послал ему письмо и, не получив ответа, покинул мой дом и выехал, на сей раз в обществе Кадала, туда, где посреди скованной морозом равнины одиноко стоял Хоровод Великанов. Было двадцатое декабря.

В небольшой ложбине сразу за Хороводом мы стреножили наших лошадей и развели небольшой костер. Мои опасения, что ночь будет облачной, оказались напрасны: она выдалась ясной и морозной, и звезды роились в небесах, словно лунная пыль.

— Поспи немного, если сможешь на таком холоде, — предложил Кадал. — Я разбужу тебя перед рассветом. Почему ты думаешь, что он приедет? — И добавил, не дождавшись ответа: — Что ж, ты волшебник, тебе лучше знать. Но послушай, на случай, если твое волшебство не поможет тебе заснуть, не мешало бы тебе укрыться еще одним плащом. Я разбужу тебя вовремя, так что не мучай себя.

Я послушался его и, закутавшись в плащ и натянув поверх него попону, придвинулся ближе к огню, примостив голову на седло вместо подушки. Я скорее дремал, чем спал, и в мою дрему то и дело врывались тихие звуки ночи, такие отчетливые в необъятной тишине огромной равнины: шипел и потрескивал костер, Кадал подкладывал ветки в огонь, лошади мерно пощипывали траву, временами ухала вылетевшая на охоту сова. А затем, незадолго до рассвета, раздался шум, которого я так ждал; ровное гуденье земли у меня под головой, что говорило о приближенье всадников.

Я сел. Кадал поднял затуманенные сном глаза и угрюмо произнес:

— Я бы сказал, у тебя есть еще целый час.

— Ничего. Я выспался. Приложи ухо к земле и скажи мне, что ты слышишь.

Он наклонился, прислушивался примерно пять ударов сердца, а затем вскочил и метнулся к нашим лошадям. В те дни никто не сидел сложа руки, услышав в ночи топот копыт.

— Все в порядке, — остановил его я. — Это Утер. Сколько, по-твоему, с ним человек?

— Двадцать, может, тридцать. Ты уверен?

— Вполне. А теперь оседлай коней и оставайся при них. Я пойду в Хоровод.

Был тот час между ночью и утром, когда воздух неподвижен. Всадники неслись галопом. Казалось, вся замерзшая равнина содрогалась в топоте копыт. Луна зашла. Я ожидал рядом с камнем.

Он оставил отряд чуть в стороне и подъехал в сопровождении лишь одного спутника. Наверное, они меня еще не видели, хотя должны были заметить отблеск костра Кадала, догоравшего в лощине. Ночь была звездной, и отряд ехал без факелов, неплохо ориентируясь в темноте; два всадника быстрым наметом приближались к внешнему кольцу Хоровода, и я было подумал, что они, не останавливаясь, въедут внутрь. Но кони разом стали, под копытами хрустнул утренний ледок, король спешился. Послышался слабый шорох, когда он перебросил поводья своему спутнику.

— Поводи его, — приказал Утер, и его стремительная тень замелькала среди колоссальных теней Хоровода.

— Мерлин?

— Милорд?

— Странное время ты выбрал. Неужели это обязательно надо было проделать среди ночи? — Говорил он бодро и не более любезно, чем обычно. Однако он приехал.

— Ты желал знать, что я здесь совершил, и сегодня та ночь, когда я могу показать тебе. Благодарю, что ты приехал.

— Что ты собираешься мне показать? Видение? Это еще один твой сон? Предупреждаю тебя…

— Нет. Ничего такого, во всяком случае сейчас. Но мне хочется показать тебе то, что можно увидеть только этой ночью. Но для этого, боюсь, нам придется еще немного обождать.

— Долго? Холодно.

— Не слишком, милорд. До рассвета.

Он стоял против меня, по другую сторону короля-камня, и в слабом свете звезд я видел, что он, склонив голову и поглаживая подбородок, рассматривает каменную плиту.

— Говорят, в ту ночь, когда ты впервые стоял у этого камня, у тебя были видения. А потом, в Винчестере, мне рассказали, что он, умирая, разговаривал с тобой, будто ты стоял в изножье его постели в королевской опочивальне. Это правда?

— Да.

Он резко вскинул голову.

— Выходит, ты еще в Килларе знал, что мой брат умирает, и ничего не сказал мне?

— Это было бы бесполезно. Даже знай ты, что он опасно болен, ты все равно не мог бы вернуться раньше. А так ты возвращался со спокойной душой, а в Каэрлеоне, когда он умер, я все сказал тебе.

— Клянусь богами, Мерлин, не тебе судить, о чем стоит говорить, а о чем нет! Ты не король. Ты должен был мне сказать.

— Но и ты не был тогда королем, Утер Пендрагон. Я сделал так, как он просил меня.

Я заметил его быстрое движение, затем он снова взял себя в руки.

— Легко тебе говорить. — Но по его голосу я понял, что он поверил мне и сейчас испытывал трепет и передо мной, и перед этим местом. — И вот теперь, пока мы здесь ждем рассвета и того, что ты собираешься показать мне, думаю, нам стоит объясниться. Ты не можешь служить мне так, как служил моему брату, и ты должен это понять. Мне нет нужды в твоих пророчествах. Мой брат ошибался, когда говорил, что мы рука об руку станем трудиться во благо Британии. И наши звезды противостоят друг другу. Признаю, что там, в Малой Британии, судил о тебе чересчур резко, и позже, в Килларе, тоже. И прошу за это прощенья, но теперь уже слишком поздно. Мы идем разными путями.

— Да. Я знаю.

Я произнес это без какого-либо особого выражения, просто соглашаясь, и был удивлен, когда он мягко, словно про себя, рассмеялся. Его рука легла мне на плечо почти дружески.

— Значит, мы понимаем друг друга. Я не думал, что это окажется так легко. Если бы ты знал, как я устал за эти недели от людей, выпрашивающих помощь, людей, молящих о пощаде, людей, пресмыкающихся ради милостей… И вот единственный человек в королевстве, у кого и впрямь есть право что-либо требовать, решает идти своим путем и не вмешиваться в мои дела!

— Почему бы и нет? Наши пути еще пересекутся, но не сейчас. И тогда нам придется трудиться рука об руку, хотим мы того или нет.

— Увидим. Признаю, что ты обладаешь могуществом, но какая мне от него польза? Я не нуждаюсь в священниках и жрецах. — Он говорил оживленно и дружелюбно, словно хотел развеять странные чары этой ночи. Он обеими ногами стоял на земле. Амброзий понял бы смысл моих слов, но Утер шел не сворачивая тропой человека, как борзая, почуявшая кровь. — Похоже, ты и так уже неплохо мне послужил — в Килларе и здесь с Хороводом Камней. Одним этим ты заслужил мою благодарность.

— Где бы я ни был, я всегда к твоим услугам. Если я тебе понадоблюсь, ты знаешь, где меня отыскать.

— Неужели не при моем дворе?

— Нет, в Маридунуме. Там мой дом.

— Ах да, знаменитая пещера. Думаю, ты заслужил от меня чего-то большего.

— Мне ничего не нужно.

Стало чуть светлее. Я перехватил его быстрый взгляд искоса.

— Я говорил с тобой сегодня, как до этого не говорил ни с кем. Ты не в обиде на меня за прошлое, незаконнорожденный Мерлин?

— Мне не за что обижаться на тебя, милорд.

— Неужели?

— Ну, может быть, девушка в Каэрлеоне. Но она не в счет.

Я увидел его изумленный взгляд, сменившийся улыбкой.

— Которая?

— Не имеет значенья. Ты все равно уже позабыл о ней.

— Клянусь псом, я недооценил тебя. — Он говорил почти тепло, чего я никогда не слышал от него. Знай он, в чем дело, он бы, наверное, расхохотался.

— Говорю тебе, это не имеет значенья. Не имело значенья тогда, и совсем уж никакого теперь.

— Ты все еще не сказал, зачем вытащил меня сюда среди ночи. Взгляни на небо: занимается заря — да и лошади скоро замерзнут. — Утер посмотрел на восток. — День будет превосходным. Интересно будет поглядеть, что тебе удалось сотворить. Сейчас я могу сказать тебе, что Треморин до того самого дня, когда прибыл гонец с твоим письмом, твердил, что это невозможно. Пророк или не пророк, но от тебя, Мерлин, есть своя польза.

Разгорался свет, и темнота расступалась перед ним. Теперь я видел его ясно — король стоял против меня с поднятой головой, снова поглаживая рукой подбородок.

— Это хорошо, что ты приехал ночью и я узнал твой голос. При свете дня это было бы труднее. Ты отпустил бороду.

— Стал больше походить на короля, а? На войне больше ни для чего другого не оставалось времени. К тому времени, когда мы вышли к Хумберу… — Он принялся рассказывать мне о походе и впервые на моей памяти говорил непринужденно и естественно. Может, причина была в том, что из всех его подданных я один приходился ему родней и, как говорят, в нем зазвучал голос крови. Он рассказывал о войне на севере, о битвах, о дымящихся развалинах, которые оставляли за собой саксы.

— А теперь вот Рождество празднуем в Винчестере. Весной я коронуюсь в Лондоне, и уже…

— Погоди. — Я не хотел обрывать его столь властно, но время торопило меня, словно на мне зиждились и небеса над головой, и прочерчивающие их первые проблески света. Не было времени подыскивать слова, подобающие в беседе с королем. Я поспешно произнес: — Сейчас. Стань рядом со мной у подножья камня.

Я отодвинулся на шаг и застыл в изножье длинного король-камня лицом к пылающему востоку. Я не смотрел на Утера. Слышал только, как у него, словно от гнева, перехватило дыханье, но затем он овладел собой и, сверкнув самоцветами и кольчугой, стал бок о бок со мной. У наших ног распростерся камень.

На востоке ночь поблекла, поднялась, как занавес, и выглянуло солнце. Прямой, словно брошенный факел или огненная стрела, луч пронзил серый воздух и проложил сияющую дорогу от горизонта к камню у наших ног. Огромный трилитон-часовой перед нами холодной и черной аркой обрамлял зимнее сиянье. Затем солнце так быстро взошло над горизонтом, что было видно, как тени от звеньев кольца вытянулись в продолговатый эллипс, чтобы почти тут же выцвести и потеряться в зареве зимней зари.

Я перевел взгляд на короля. Его широко раскрытые глаза были словно пусты и устремлены на камень у его ног. Я ничего не смог прочитать в этих глазах. Затем он поднял голову, но посмотрел не на меня, а на исполинские камни внешнего кольца, на сомкнутый строй гигантов на фоне яростного света. Он медленно отошел на шаг от меня и повернулся на каблуке, обведя взглядом все кольцо Нависших Камней. Я заметил, что борода у него отросла рыжеватая и курчавилась; он отпустил длинные волосы, а поверх шлема сверкал золотой обруч.

Наконец его глаза, дымно-голубые в первом утреннем свете, встретились с моими.

— Неудивительно, что ты улыбаешься. Это впечатляет.

— Это от облегченья. На протяжении нескольких недель расчеты не давали мне спать.

— Треморин говорил мне. — Он окинул меня неспешным, оценивающим взглядом. — Он также передал мне твои слова.

— Мои слова?

— Да. «Я покрою его могилу тем, что само есть свет».

Я промолчал.

— Я уже говорил тебе, что ничего не знаю о пророках или священниках, — медленно продолжал он. — Я всего лишь солдат, и мыслю я как солдат. Но это… то, что ты сделал здесь, это я способен понять. Быть может, в конце концов в Британии хватит места для нас обоих. Я сказал, что проведу Рождество в Винчестере. Ты поедешь со мной?

Он спрашивал, а не приказывал. Мы разговаривали поверх король-камня. Это было началом, но началом чего именно, еще не было явлено мне. Я встряхнул головой:

— Возможно, весной. Мне бы хотелось посмотреть коронацию. Будь уверен, что когда я понадоблюсь тебе, я буду рядом. Но сейчас мне пора домой.

— В твою нору? Что ж, если ты именно этого желаешь… Видит бог, твои желания скромны. Ты ни о чем не хочешь попросить меня? — Он обвел рукой безмолвный Хоровод. — Люди плохо станут отзываться о короле, который не вознаградит такое волшебство.

— Я получил свою награду.

— Выходит, Маридунум. Дом твоего деда пристал тебе больше. Ты возьмешь его?

Я мотнул головой:

— Мне не нужен дом. Но я взял бы гору.

— Так прими ее. Мне говорили, что в народе ее и так уже зовут Горой Мерлина. Ну что ж, настал день, и кони мерзнут. Если бы ты когда-нибудь был солдатом, Мерлин, то знал бы, что есть кое-что поважнее даже королевских могил: нельзя дать лошадям застояться.

Он снова хлопнул меня по плечу, отвернулся, взмахнув алым плащом, и быстро зашагал к ожидавшей за камнями лошади. Я отправился на поиски Кадала.