Гленарван нанял группу проводников — трёх мужчин и одного мальчика. Старшим среди них был англичанин, проживший в этих местах более двадцати лет. Он отдавал мулов напрокат путешественникам и сам служил им проводником через кордильерские перевалы. Спустившись с гор, он передавал путешественников аргентинским проводникам — бакеано, которые великолепно знали все дороги в пампасах.

Англичанин, несмотря на то, что в течение долгих лет единственным обществом ему служили индейцы, не забыл ещё своего родного языка. Это значительно облегчало начальнику отряда, Гленарвану, возможность отдавать всякого рода распоряжения, так как испанский язык Паганеля пока ещё оставался не понятным туземцам. Проводнику-англичанину, по местной терминологии катапацу, помогали два пеона-туземца и мальчик лет двенадцати. Пеоны следили за мулами, несущими кладь экспедиции, а мальчик вёл на поводу вожака каравана мулов — мадрилу — малорослую лошадку с колокольчиками на шее. На семи мулах ехали путешественники, на восьмом — катапац, а два последних несли запас провизии и куски материи, предназначенные в подарок равнинным кацикам[25] для облегчения переговоров. Пеоны, по своему обыкновению, шли пешком. Таким образом, путешествие через южноамериканский континент должно было происходить в наиболее благоприятных условиях как с точки зрения его безопасности, так и быстроты.

Переход через цепь Андов не обычное путешествие. Его не рекомендуется предпринимать, не имея крепких мулов. Особенно ценными в таких случаях являются выведенные в Аргентине породы, обладающие рядом свойств, которых нет у мулов других местностей. Эти животные не взыскательны к пище, пьют только один раз в день, легко проходят десять лье в восемь часов и свободно несут поклажу в четырнадцать арробов[26].

На всём пути от океана до океана нет ни гостиниц, ни харчевен. Путешественники должны питаться сушёным мясом, рисом и дичью, если им удаётся подстрелить её по дороге. Питьём служит вода горных потоков, ручьёв, рек, сдобренная несколькими капельками рома и хранящаяся в мешках бычьей кожи, называемых «чиффль». (Путешественники должны избегать употребления спиртных напитков, так как пребывание в горах и без того сильно возбуждает нервную систему.) Что касается постельных принадлежностей, то все они заключаются в туземном седле — рекадо. Это седло сделано из пелионов — бараньих шкур, выдубленных с одной стороны и покрытых шерстью с другой. Шкуры перетягиваются днём широкими узорчатыми ремнями и служат седлом, а ночью в развёрнутом виде — великолепным тёплым одеялом. Путешественник, закутавшийся в такое одеяло, безнаказанно может ночевать под открытым небом во всякое время года.

Будучи опытным путешественником, Гленарван привык считаться с обычаями разных стран. Поэтому он приобрёл Для состава своей экспедиции и для себя самого чилийские одежды.

Паганель и Роберт чуть не заплясали от удовольствия, когда надели национальные пончо — широкий плащ из клетчатой материи с квадратным отверстием для головы — и высокие кожаные сапоги. Стоило на них посмотреть, когда они гарцевали на своих мулах! Вечно рассеянный Паганель, садясь на мула, чуть-чуть не получил удара копытом. Но зато, очутившись в седле, со своей неразлучной подзорной трубой за плечами, он всецело отдался на волю мула и ни разу не имел основания раскаиваться в своей доверчивости. Что касается Роберта, то он проявил замечательные способности к верховой езде, обещая стать блестящим наездником.

Маленький отряд тронулся в путь. Погода стояла превосходная, на небе — ни облачка; но, несмотря на то, что солнце палило немилосердно, было нежарко — с моря непрерывно дул свежий ветерок.

Путешественники скорым маршем направились вдоль берега бухты Талькагуано к тридцать седьмой параллели, отстоявшей на тридцать миль к югу. В этот первый день путешественникам, пробиравшимся сквозь густые заросли тростников на высохших болотах, было не до разговоров. Сцена прощания произвела глубокое впечатление на всех, и каждый снова и снова переживал её про себя. Ещё можно было видеть на горизонте дымок «Дункана». Общее молчание нарушал только Паганель: прилежный географ сам себе задавал вслух вопросы по-испански и отвечал на них на том же языке.

Катапац оказался угрюмым по натуре человеком, да и профессия его не располагала к болтовне. Он не разговаривал даже со своими пеонами и отдавал им распоряжения знаками. Пеоны отлично знали своё дело. Если какой-нибудь мул начинал упрямиться и останавливался, пеон издавал гортанный крик, чтобы принудить его идти дальше. Когда крик не помогал, пеон метко швырял камень ему в спину, и укрощённый мул вновь обретал свою обычную резвость. Если ослабевала подпруга, пеон снимал с себя пончо, окутывал им голову мула, быстро устранял неисправность, и караван продолжал свой путь.

Погонщики мулов привыкли выступать в поход в восемь часов утра, после утреннего завтрака, и идти без остановок до четырёх часов пополудни. Гленарван решил соблюдать этот обычай. В конце первого дня путешественники очутились у самого въезда в город Арауко, расположенный на южном конце бухты Талькагуано. Отряд весь день не покидал побережья.

Отсюда до тридцать седьмой параллели надо было пройти к западу ещё миль двадцать — до бухты Карнейро. Но этот участок побережья был уже осмотрен посланцами Гленарвана, поэтому вторичное исследование было бы бесполезным.

Было решено из Арауко направиться прямо вглубь страны и, выйдя на тридцать седьмую параллель, уже ни на шаг не уклоняться от прямой линии.

Маленький отряд вошёл в город и остановился на ночь на постоялом дворе.

Арауко — столица Араукании, небольшого государства, занимающего площадь длиной в шестьсот и шириной в сто двадцать километров. Населяют Арауканию молуи — родственное чилийцам гордое и мужественное племя. Кстати сказать, это единственное из американских племён, никогда не испытавшее чужеземного владычества. Сам город Арауко некогда был захвачен испанцами, но население его не покорилось угнетателям и ожесточённо боролось с ними.

Флаг Араукании — белая звезда на голубом поле — до сих пор гордо и независимо развевается на укреплённом холме, защищающем город.

Пока на постоялом дворе готовили ужин, Гленарван, Паганель и катапац вышли погулять. Город состоял из маленьких домишек с соломенными крышами, если не считать одной старинной церкви и развалин францисканского монастыря, архитектура которого не представляла никакого интереса.

Гленарван пытался собрать хоть какие-нибудь сведения по интересующему его вопросу, но безрезультатно. Паганель был в отчаянии: туземцы не понимали ни слова из того, что он говорил; но так как они говорили только на арауканском языке, распространённом повсеместно до самого Магелланова пролива, то испанский язык Паганеля оказался здесь в такой же мере бесполезным, как, скажем, древнееврейский. Лишённый возможности упражнять свой слух, учёный вознаграждал себя тем, что задавал работу своим глазам. Он жадно всматривался во всех встречных, отмечая в уме особенности строения представителей расы молуев, и в общем был вполне доволен.

Мужчины-молуи были высокого роста, с плоскими безбородыми лицами бронзового цвета и большими головами, с длинными чёрными волосами. Они недоверчиво глядели на путешественников. Привычные воины, не знающие, что с собой делать в мирное время, мужчины-арауканцы бездельничали по целым дням. Их жёны, жалкие и несчастные на вид, надрывались на тяжёлых домашних работах, ходили за лошадьми, чистили оружие, пахали, охотились и, сверх того, находили ещё время ткать те синие пончо, которые требуют, но меньшей мере, двух лет работы и стоят каждое не дешевле ста долларов. В общем следует сказать, что молуи — малоинтересное племя с довольно дикими нравами и обычаями. Они страдают чуть ли не всеми человеческими пороками и имеют только одну добродетель — любовь к свободе.

— Это настоящие спартанцы! — повторял Паганель вечером, после прогулки, сидя за обеденным столом.

Восторг учёного-географа был непонятен. Но ещё менее его поняли, когда он среди обеда заявил, что его французское сердце учащённо билось во время прогулки по городу Арауко. Когда майор осторожно осведомился о причинах этого неожиданного сердцебиения, учёный ответил, что оно как нельзя более естественно, так как один из его соотечественников когда-то занимал престол Араукании. Майор попросил назвать имя этого монарха, и Жак Паганель гордо назвал господина де Тоннена, бывшего перигорского адвоката, прибавив, что царствование его было недолгим «вследствие неблагодарности подданных». Майор улыбнулся, представив себе бывшего адвоката, которого прогнали с трона «неблагодарные подданные», но Паганель серьёзно ответил, что легче адвокату стать хорошим королём, чем королю — хорошим адвокатом. Это замечание вызвало взрыв хохота, и все подняли стаканы за здоровье Орелия-Антония I, бывшего короля Араукании. Несколько минут спустя путешественники, завернувшись в свои пончо, крепко уснули.

Назавтра, ровно в восемь часов утра, маленький отряд тронулся в путь с мадрилой впереди и пеонами в арьергарде. Тридцать седьмая параллель пересекала здесь плодородные земли Араукании, богатые виноградниками и стадами скота. Но мало-помалу местность становилась пустынной. Хижины реетеадоров, знаменитых на всю Америку укротителей диких лошадей, попадались всё реже и реже, и экспедиции случалось проходить целые мили, не встретив ни одного жилья.

В этот день путникам пришлось переправиться через две реки — Рио-Раке и Рио-Тубаль. Катапац оба раза быстро находил брод. Цепь Андов виднелась на горизонте. Но это были только ещё предгорья огромного станового хребта Нового Света.

В четыре часа пополудни, совершив переход в тридцать пять миль, отряд сделал привал под открытым небом возле чащи гигантских деревьев из семейства миртовых. Мулов расседлали и пустили пастись на лугу, покрытом сочной и густой травой. Из седельных сумок были извлечены традиционное сушёное мясо и рис. Пелионы, разостланные на траве, заменили стол, стулья, а к вечеру и постели, и каждый на шёл на них отдых и восстанавливающий силы сон. Катала и пеоны по очереди несли караул всю ночь.

На следующий день отряд без приключений переправился через стремительный поток Рио-Белль, и вечером, на привале у берегов реки Рио-Био, отделяющей испанское Чили от независимого Чили, Гленарван имел возможность записать в походный дневник ещё тридцать пять пройденных миль.

Облик местности пока что не менялся. По-прежнему кругом цвели поля амарилий, фиалок, дурмана. Пернатые были представлены здесь цаплями, совами, певчими дроздами и нырцами.

Отряд почти не встречал на своём пути туземцев. Редко-редко мимо путешественников, как тень, проскальзывали гуассосы[27], вонзая в окровавленные бока своих лошадей огромные шпоры, привязанные к босым ногам. Не у кого и негде было навести необходимые справки. Гленарван, однако, мирился с этим. Он говорил себе, что индейцы, взявшие капитана Гранта в плен, несомненно, отвели своего пленника на противоположную сторону Андов. Следовательно, поиски могут увенчаться успехом только в пампасах, не раньше. Надо было вооружиться терпением и подвигаться вперёд безостановочно и быстро.

Утром 17-го числа отряд выступил в обычный час и в обычном порядке. Этот порядок труднее всего давался Роберту, который всё время пытался обогнать мадрилу. Гленарвану приходилось строго окликать его, чтобы заставить мальчика вернуться на своё место в строю.

По мере продвижения отряда местность всё более утрачивала равнинный характер; появились складки, указывающие на близость гор; землю изрезывало множество речек и ручьёв с бурным, стремительным течением.

Паганель часто заглядывал в карту. Если какой-нибудь ручеёк не был нанесён на неё, кровь географа вскипала, и возмущению его не было предела.

— Ручей без названия, — восклицал он, — это всё равно, что человек без прав гражданства: он не существует для географии!

Он отмечал их на карте и тщательно выписывал только что придуманные пышные испанские названия.

— Какой язык! — не переставал он восхищаться. — Какая звучность, какая торжественность! Это металлический язык! Я убеждён, что он состоит из семидесяти восьми частей меди и двадцати двух частей олова, как лучшая бронза, идущая на отливку колоколов.

— Как идут ваши занятия? Успешно? — спросил его как-то Гленарван.

— Конечно, дорогой сэр. Ах, если бы только не произношение! Оно портит всё дело!

И в ожидании лучших времён Паганель дорогой, не щадя глотки, старался справиться с трудностями испанского произношения, не забывая при этом делать и географические наблюдения. В этой области он был необычайно силён и не имел соперников. Если Гленарван обращался к катапацу с вопросом насчёт какой-нибудь местности, он всегда опережал ответ проводника, и тому оставалось только с удивлением смотреть на географа.

В этот день, 17-го, около десяти часов утра, отряд пересёк какую-то дорогу.

Гленарван спросил катапаца, что это за дорога. Ему ответил Жак Паганель.

— Это дорога из Юмбеля в Лос-Анжелос.

Гленарван посмотрел на катапаца.

— Совершенно верно, — сказал тот и, обращаясь к географу, добавил: — Вы, очевидно, путешествовали уже по этим местам?

— Разумеется, — ответил Паганель.

— На муле?

— Нет, сидя в кресле.

Катапац не понял и, пожав плечами, вернулся на своё место во главе отряда.

Около пяти часов пополудни экспедиция сделала привал в неглубоком ущелье в нескольких километрах от города Лоха.

Эту ночь путники провели у подножья сьерр, первых ступеней огромного хребта Кррдильеров.