Надежда и трепет сменялись в его сердце, он боялся, что его отважное кощунство будет бесполезно и план разрушится. Лунайтай ждал ночи, предшествовавшей двойному рассвету летнего солнцестояния, когда в секретной комнате черной пирамиды будет готовиться чудовищное приношение. Нэлэ будет убита членом коллегии - жрецом или жрицей, по жребию, и ее жизнекровь, направляемая желобами, закапает с алтаря в большую чашу, затем чашу вынесут на торжественной обрядовой церемонии к Ворквэлю, а ее содержимое выльют в страшный требовательный кубок кровавого цветка.

Он едва успел увидел Нэлэ за время этого промежутка. Она была более замкнутой, чем когда-либо, и, казалось, полностью отдалась грядущей гибели. Никому - и меньше всего своей любимой - Лунайтай не осмелился намекнуть на возможное предотвращение жертв.

И вот наступил жуткий канун обряда - сумерки, стремительно чередующие оттенки самоцветов, обратились в темную завесу, украшенную пламенем северного сияния. Лунайтай прокрался через спящий город и вошел в пирамиду, которая черной громадой нависала над хрупкой архитектурой города - его здания были скорее навесами и решетками из камня. С бесконечной тщательностью и осторожностью царь приготовил препарат по предписаниям Окклайта. В огромный жертвенный кубок из черного металла, в комнате, освещенной заключенным солнечным светом, он опустошил фляжку бурлящего, шипящего яда, который принес с белых гор. После того, ловко вскрыв жилу на одной руке, он добавил определенное количество своей собственной жизневлаги к убийственному зелью, от чего вспенившийся кристалл всплыл как магическое масло, не смешавшись, так что чаша, на любой взгляд, была наполнена жидкостью, более всего подходящей для сатанинского процветания.

Держа в руках черный кубок, Лунайтай взошел по тесаным ступеням лестницы, которая вела к месту присутствия Ворквэля. Сердце его робело, чувства оцепенели в леденящих водоворотах ужаса, когда он вступил на высочайший предел, царящий над затененным городом.

В светлом лазурном сумраке, меж чудных радужных струн света, которые предшествовали двойному рассвету, он увидел сонное покачивание чудовищного растения и услышал его усыпляющий шорох, которому слабо отвечали мириады цветов на ярусах ниже. Кошмарный гнет, черный и ощутимый, казалось, расточался с пирамиды и ложился недвижной тенью на землю Лофея.

Ошеломленный своим безрассудством, Лунайтай подумал, что его потаенные мысли, несомненно, будут открыты, как только он приблизится, и что Ворквэлю покажется подозрительным предложение жертвы задолго до привычного часа. Он преклонился пред своим цветочным сюзереном. Ворквэль ничем не показал, что соизволил заметить присутствие короля, но великая цветочаша в своем царственном жгучем багрянце, потемневшем в сумерках до гранатово-красного и пурпурного, наклонилась вперед - в готовности принять отвратительный дар.

Спустя миг промедления, который показался вечностью, задыхаясь и цепенея от религиозного страха, Лунайтай вылил яд, скрытый кровью, в чашу. Яд кипел и шипел, как колдовское варево, когда жаждущий цветок пил его. Лунайтай увидел, как чешуйчатая ветвь отдернулась, быстро опрокинула свой демонический грааль, как будто отказываясь от сомнительного корма.

Слишком поздно! яд впитался в пористые внутренние оболочки цветка. Наклонное движение прямо в воздухе изменилось на мучительные корчи рептильного отростка, а затем огромный чешуйчатый ствол Ворквэля и корона острозубчатых листьев размашисто заметались в смертельном танце, темным силуэтом рисуясь на фоне сияющих занавесей утренней авроры. Низкий шорох цветка поднялся до невыносимой ноты, наполненной болью умирающего дьявола. Глядя вниз с края платформы, на которую Лунайтай присел, чтобы избежать разрастающихся взмахов цветка, он увидел, как меньшие растений на террасах шатались и гнулись в безумном унисоне с их повелителем. Подобно звуковым галлюцинациям в болезненном сне, слышался хор их мучительных взвизгов.

Он не смел еще раз взглянуть на Ворквэля, пока не заметил странное молчание и не увидел, что цветы на террасах ниже перестали корчиться и безвольно поникли на стеблях. Тогда, не веря себе, он понял, что Ворквэль умер.

Чувствуя триумф, смешанный с ужасом, он оглянулся и увидел вялый стебель, который пал ничком на подстилку из нечестивого перегноя. Он видел внезапное увядание жестких мечевидных листьев и тучной адской чаши. Даже на камнеподобной луковице проявилось разрушение - она раскрошилась у него на глазах. Стебель целиком, его злобно-ядовитая раскраска стремительно исчезали, сжимались и втягивались в себя, подобно сухой, опустевшей змеиной коже.

Одновременно как-то смутно и туманно Лунайтай осознал, что в непосредственной близости над пирамидой проявилось что-то. Даже в смерти Ворквэль, как оказалось, был не одинок. Когда Лунайтай стоял и ждал, боясь неведомо чего, он ощущал, как во мраке движется холодное невидимое нечто - оно проползало по его телу как толстые витки какого-то непомерного питона, беззвучной, темной, липкой волной. Еще мгновение - и оно исчезло, и Лунайтай уже не чувствовал рядом чуждого присутствия.

Он повернулся уйти; казалось, что умирающая ночь была полна непостижимого ужаса, который весь собрался пред ним, когда царь пошел вниз по длинной, унылой лестнице. Он медленно спускался; странное отчаяние охватило его: он умерщвил Ворквэля, видел, как мучительно вянет демон, и тем не менее он не мог поверить в то, что сделал; освобождение от древней погибели все еще было пустой сказкой.

Сумерки просветлели, когда он пошел через дремлющий город. Согласно обычаю, никто не выйдет за порог еще в течение часа. Затем священники Ворквэля соберутся на ежегодное кровавое жертвоприношение.

На полпути между пирамидой и собственным дворцом Лунайтай был потрясен встречей. Девица Нэлэ, призрачно-бледная, скользила навстречу ему быстрым, раскачивающимся, змеистым движением, которое диковинно отличалось от ее привычной томности. Лунайтай не посмел обратиться к ней и остановить ее, когда увидел ее сомкнутые веки и рассеянный вид сомнамбулы; он впал в испуг и вострепетал от странной легкости, неестественной уверенности ее движений, напоминающих ему что-то, что он боялся узнать. Смущенный сумятицей фантастических сомнений и опасений, он последовал за ней.

Пронизав экзотические лабиринты Лоспэра с быстротой потока, извилисто-плавным скольжением змеи, возвращающей в гнездо, Нэлэ вошла в священную пирамиду. Лунайтай, не столь быстрый, отстал и не знал, куда двинулась она среди множества склепов и покоев, но темная пугающая догадка без задержки направила его шаги на верхнюю террасу.

Он не знал, что найдет, но сердце его отравлялось мистической безнадежностью, и он не был изумлен, когда вышел в разноцветные рассветы и увидел, что его ожидало.

Девица Нэлэ - или то, что он знал, было Нэлэ - стояла в емкости со зловещим перегноем, над высохшими останки Ворквэля. Она прошла - и все еще проходила - чудовищный, дьявольский метаморфоз. Ее хрупкое, легкое тело принимало длинную драконоподобную форму, и нежная кожа пометилась зарождающимися чешуйками, которые моментально потемнели до пятен отвратительных, пагубных оттенков. Ее голову уже нельзя было узнать - человеческие очертания переплавлялись в странный полукруглый пук заостренных листовых почек. Ее нижние конечности соединились вместе и укоренились в почве. Одна ее рука уже частично стала змеистым отростком, а другая вытягивалась, переходя в чешуйчатый стебель, из которого немедля выметнулся темно-красный бутон зловещего цветка.

Все больше и больше чудовищных примет являлось в образе Ворквэля, и Лунайтай, раздавленный древним страхом и темной ужасной верой своих предков, не мог дольше сомневаться. Скоро перед ним вовсе не было Нэлэ, а было что-то, что начало раскачиваться в волнообразном ритме, подобно питону, и издавать глубокое размеренное шуршание, на которое ответили растения на нижних ярусах. Он понял - это Ворквэль вернулся требовать свою жертву и вечно господствовать над городом Лоспэр и миром Лофей.