Жива ли я? на свет еще ли я взираю?

То правда ли, что жизнь мне небом отдана?

И из могилы я ужель извлечена?

О Фани, слышала ль ты приговор мой грозный,

Жестокий, яростный и более поносный,

Чем тот, которым я на казнь осуждена!

И тем мне и другим душа поражена.

Танкред ли, небеса! здесь говорил со мною?

Ты зрела хладность ту и гордость ту, с какою

Меня презрением обременять он смел?

О Фани! на меня он с ужасом смотрел.

Он спас мне жизнь, чтоб смерть лютей меня сразила!

За что ж, Танкред, и чем твой гнев я заслужила?

Так, пламенный сей гнев сверкал в его очах

И прерывалася речь хладная в устах;

Он отвращал свой взор, но слезы сокрывая.

Он бросил, он презрел, меня здесь посрамляя!

Чем страшная сия гроза возбуждена?

Чего он хочет? чем в нем ярость возжена?

К кому ревнивым быть он может во вселенной?…

Я славлюсь, я горжусь Танкредом быть спасенной;

Так, он один мне всё, он бог-хранитель мой;

Он жизнь мне возвращал, сам жертвуя собой;

Но я ту саму жизнь не за него ль теряла?

Быть может, он не знал; быть может, увлекала

Его всеобщая молва у нас людей;

Кто и неверящий не покорится ей?

Невольник, смерть его, несчастное посланье,

Сей мавр, его любовь и дерзкое мечтанье —

Всё, самое тебя молчание винит,

Которым от врагов Танкред тобой сокрыт.

Чей взор сквозь мрак сего покрова проницает?

Но предрассудок в нем наружность осуждает.

Он осуждал меня!..

Коль слаб он до того,

Вини любовь.

Ничто не извинит его,

Хотя б меня судил весь мир сей ослепленный:

Великий человек, на суд свой утвержденный,

И миру б целому противостать посмел.

Так он меня спасать из жалости хотел?

О поругание!.. тебя ль я ожидала?

Я, гибнув за него, с отрадой умирала,

И он осмелился меня подозревать!

Напрасно он всю жизнь прощенья будет ждать.

Так, не забуду я услуги, им свершенной;

Она начертана в душе, им оскорбленной;

Но если он не мог моей любви ценить,

Так сам не может он меня достоин быть,

Увы! из всех обид, перенесенных мною,

Я не растерзана толь тяжко ни одною!

Но он еще не знал.

Меня он должен знать!

Он сердце должен был такое почитать;

Уверен должен быть, что невозможно было,

Чтоб сердце ввек мое обету изменило.

Столь твердо и оно, как грудь его тверда,

Возвышенно, как дух высок его всегда;

Но справедливее, чувствительнее боле.

Я отвергаюся в моей ужасной доле

Танкреда – и всего сообщества людей;

Они коварны, злы, все с слабою душой,

То обольстители, то жертвы обольщений;

И, ждущая в тоске конца моих мучений,

Танкреда, всех людей, весь свет забуду я.