Что делаю? в душе невольное волненье!

Не угрызения ль?… родит их преступленье,

Но небо ведает, как чуждо мне оно. —

Так успокоимся. (Ко входящей Фани) Всё ль,

Фани, свершено?

Невольник отошел с письмом, тобой врученным.

Важнейшим таинством, в сем сердце заключенным,

Теперь владеет он; не сомневаюсь в нем;

Всегда он верен мне в служении своем;

Им убежденный мавр письмо мое к герою

В Мессину принесет с заутренней зарею.

Страшусь – и тем одним я рассеваю страх,

Что имя рыцаря, о коем в сих стенах

Молва единая тиранов ужасала,

Что имя ты сие в письме не начертала;

И что его один узнает лишь Танкред.

Но всё смущаюсь я, чтоб небо новых бед…

Сим небом дни мои от юности хранятся;

Танкред к нам им ведом, и мне ль теперь смущаться?

В других пределах вас да съединит оно;

Здесь всё против него враждой возбуждено.

Друзья его молчат, и кем он защитится?

Своею славою! Лишь должен здесь явиться —

Владыкой будет он; он всех пленит собой:

Смягчает все сердца страдающий герой.

Опасен враг его…

Рассей боязнь мечтаний

И не смущай моих ты твердых ожиданий;

Ты не забудь, что мать в последний жизни час,

На смертном уж одре благословила нас,

Что мой с тех пор Танкред, что нет на свете власти,

Могущей истребить взаимность нашей страсти. —

Ах, в недрах славы с ним, Византии в стенах

Тужили часто мы о скорбных сих странах;

С ним часто жадный взор к полям сим обращали,

К полям, где обрести блаженство мы мечтали.

И думала ли я, чтоб здесь враждебный рок

Танкредова врага супругом дать мне мог.

И чтоб сей враг принес – как дар, мне на терзанье,

Им похищенное Танкредово стяжанье?…

Нет – пусть уведает он о злодействах сих;

Пусть вспомнит о себе, о бедствиях моих,

И защитит права, нарушенны безбожно.

Чтоб за Танкреда мстить, я делаю что должно;

Коль можно б – сделала и более сего!..

Люблю, страшусь отца и старость чту его,

Но я воздвигла б здесь стенящие народы

На Орбассана, нас лишившего свободы.

Он славных рыцарей почтенный сан срамит:

Корыстен, горд, жесток, и он о чести мнит!

И вольности граждан покровом быть мечтает!

Он стыд готовит мне, а мой отец свершает!

И я должна терпеть? и я должна молчать?

Брак с ненавистным мне должна я в честь вменять?…

Ах! в вольном граде сем тиранство так гонимо;

Но всех несноснее и больше всех терпимо

Хотящее сердцам законы подавать

И силою своей их чувства изменять.

Но жребий мой решен.

Но ты пред сим страшилась.

Я боле не страшусь.

Молва распространилась,

Что страшный изречен Танкреду приговор;

Он смертью всем грозит, кто б смел с ним в заговор…

Я слышала о нем, и ужасом смутилась;

Но верная любовь, скажи, когда страшилась?

О Фани! мной любим бестрепетный герой;

Бестрепетна и я.

Ужель и над тобой

Жестокий сей закон возможет совершиться?

Одной лишь черни в страх он, верно, возвестится.

Танкреда он гнетет, и ненавистен он!

О, сколь сих рыцарей достоин сей закон!

Ах, нет! не так себя их предки прославляли;

Не так они страны и души покоряли.

Италия, признав господство воев сих

И их меча страшась, любила кротость их;

Завистная вражда их душ не помрачала,

И честь – сих витязей сердца соединяла.

Они вселяли страх в одних своих врагов;

Народ любил их власть и лил на битвах кровь

Для славы рыцарей и собственной свободы.

Смирялися тогда византские народы,

И мавра грозного не трепетал сей град.

А ныне что в нем зрю? бессильный лишь сенат,

Подозревающий, враждою разделенный,

Страшащий сам себя и гражданам презренный.

Чрезмерно, может быть, мой дух воспламенен;

Предубеждением, быть может, ослеплен;

Но всё, что не Танкред, – я всё то ненавижу;

Я в мире ничего, кроме его, не вижу;

Танкред один везде, всегда в моих очах,

И каждый враг его – Аменаиде враг!