По приезде домой сокол не стал улетать от меня. Осматривая его, я обнаружил, что у него были повреждены перья крыла. Он сломал их, когда ринулся сквозь ветки за голубем. Я залечил их, как учил Галапас, после чего сокол облюбовал себе грушу за окном. Он спокойно принимал пищу у меня из рук. Когда в следующий раз я отправился к Галапасу, то взял его с собой.

Было первое февраля. Накануне ночью мороз спал и пошел дождь. Небо приобрело серо-свинцовый оттенок. Низко плыли облака. С дождем дул пронизывающий ветер. Повсюду во дворце гуляли сквозняки. Люди плотно занавешивали шторы, кутаясь в шерстяные одеяния и греясь у каминов. Мне казалось, что весь дворец погрузился в мрачную тишину. С тех пор как мы вернулись в Маридунум, я совсем не видел своего деда. Он часами совещался с придворными. Когда он оставался с Камлаком, они спорили и даже ссорились. Однажды, придя к своей матери, я через приоткрытую дверь увидел и могу поклясться, что, склонившись перед святыми образами, она рыдала. Мне же сказали, что мать занята молитвой и не может меня принять.

В долине ничего не изменилось. Галапас осмотрел сокола и похвалил меня за работу. Он посадил его на выступ скалы у входа в пещеру, а меня позвал к костру погреться, достал из кипящего котла немного тушеного мяса и заставил отведать, прежде чем я начну рассказ. Я выложил ему все, вплоть до ссор во дворце и слез моей матери.

— Клянусь, Галапас, это была та самая пещера! Но почему? Там ничего не оказалось и ничего не произошло. Совсем ничего! Я расспрашивал всех подряд. Сердик говорил с рабами, но никто не знает, о чем беседовали короли или почему разошлись дед и Камлак. Но от Сердика я узнал одно: за мной следят люди Камлака. Если бы не они, я приехал бы раньше. Сегодня Камлак с Аланом и своими людьми уехал. Я сказал, что собираюсь на заливной луг дрессировать сокола. И вот я здесь.

Пока он молчал, я настойчиво повторил важный для меня вопрос:

— Что происходит, Галапас? Что все это значит?

— Что касается твоего сна и найденной пещеры, то мне ничего неизвестно. Что же до дворцовых тревог, то я могу лишь догадываться. Ты знаешь, что у Верховного короля остались от первой жены сыновья — Вортимер, Катигерн и Пасентиус?

Я кивнул.

— Они не присутствовали в Сегонтиуме?

— Нет.

— Мне сказали, что они порвали со своим отцом, — сказал Галапас. — Вортимер собирает собственную армию. Поговаривают, что он хочет стать Верховным королем, и похоже, что Вортигерна ожидает мятеж, а это крайне нежелательно для него при нынешних обстоятельствах. Королеву кругом ненавидят, ты знаешь. Мать Вортимера была славной британкой, да и молодежь хочет молодого короля.

— Выходит, Камлак за Вортимера? — быстро спросил я, на что Галапас улыбнулся.

— Видно, так.

Я немного поразмыслил.

— Говорят, что когда волки дерутся, вороны летят своей дорогой? Не так ли? Я родился в сентябре, моя звезда — Меркурий, а птица — ворон.

— Возможно, — ответил Галапас. — Более вероятно, что тебя запрут в клетку гораздо быстрее, чем ты думаешь. — Его слова прозвучали как бы отвлеченно, будто бы он думал о другом.

Я вернулся к волновавшей меня теме.

— Галапас, ты сказал, что ничего не знаешь о сне и пещере, но ведь это должно быть божьим провидением?

Я взглянул на выступ, где терпеливо сидел сокол. Он прикрыл глаза, оставив щелки, в которых отражался огонь.

— Может быть.

Я поколебался.

— Нельзя ли нам выяснить, что он… что имелось в виду?

— Ты снова хочешь побывать в хрустальном гроте?

— Н-нет, не хочу. Но кажется, что все-таки нужно. Что бы ты мне посоветовал?

Спустя несколько секунд он сказал, тяжело роняя слова:

— Думаю, тебе надо сходить. Но сначала мне следует научить тебя кое-чему. На этот раз ты должен сам создать огонь. Нет, не так, — улыбнулся он, когда я разворошил веткой угли. — До отъезда ты просил меня показать тебе кое-что настоящее. Это последняя вещь которой я тебя научу. Я не осознавал… Ладно. Пора. Нет, сиди на месте. Книги больше не понадобятся, малыш. Только наблюдай.

То, что случилось вслед за этим, я не стану описывать. В этом и заключалось все искусство, переданное мне Галапасом, не считая некоторых приемов врачевания.

Но, как я уже сказал, оно стало для меня первым волшебством и уйдет от меня последним. Мне было легко создавать холодный как лед огонь и разжигать неистовый огонь, огонь, который тонкой струей уходит в темноту. По молодости все эти чудеса получались быстро, однако если быть к ним неподготовленным и неспособным, то можно запросто ослепнуть.

Когда мы завершили, уже стемнело. Галапас поднялся.

— Я вернусь через час и разбужу тебя.

Он сдернул с зеркала закрывавшую его накидку, надел ее и вышел из пещеры.

Длинные языки пламени напоминали лошадь, скачущую галопом. Один длинный и яркий язычок извивался как плеть. Со свистящим пеньем прогорало полено. И тут разом заговорили тысячи веток, зашептались тысячи людей.

В бриллиантовом сиянии тишины костер погас. Вспыхнуло зеркало. Я взял свою накидку, сухую и уютную, и забрался в хрустальный грот. Я расстелил ее и лег сверху, не спуская глаз с хрустального свода надо мной. Пламя заполняло все пространство. Я лежал в шаре, полном света, будто находился внутри звезды. Становилось все ярче и ярче. Неожиданно наступила тишина.

Копыта скачущих лошадей высекали искры из камней римской дороги. В воздухе свистела плеть, но конь уже мчался во весь опор. Широко раздувались розовые ноздри. Дыхание густым паром вырывалось на холодный воздух. На коне сидел Камлак. Далеко сзади, на расстоянии в полмили, держались его люди. За ними, прилично отстав, скакал посланец, привезший вести королевскому сыну.

Город горел факелами. Из ворот выбегали люди, встречая ездока. Камлак не обращал на них никакого внимания. Вонзив в бока коню острые шпоры, он промчался через весь город и буквально влетел во дворец. Он соскочил с коня и бросил поводья стоявшему рядом рабу. Беззвучными шагами в мягкой ездовой обуви он стремительно взбежал по ступеням и направился по колоннаде в комнату отца. На мгновение юркая черная фигура исчезла из виду в тени арочных сводов и появилась вновь. Широко распахнув дверь, он вошел.

Посланец оказался прав. Смерть наступила мгновенно. На резной римской кровати лежал старик, накрытый покрывалом из пурпурного шелка. Подбородок чем-то подперли. Жесткая седая борода торчала кверху. Под шею положили кусок обожженной глины, чтобы голова лежала ровно. Тело неподвижно застыло. Как ни смотри, не заметишь, что шея была сломана. Покойник начал спадать с лица, кожа сморщилась, смерть обострила нос, сделав лицо похожим на восковую маску. Рот и глазницы закрывали золотые монеты, блестевшие в свете факелов, которые с четырех углов освещали кровать.

В ногах стояла, одетая в белое, Ниниана. Стояла прямо, не двигаясь, сложив перед собой руки и наклонив голову. Между покойным и ею находилось распятие. Взгляд Нинианы замер на пурпурном покрывале, но не в горести, а будто она находилась в мыслях далеко-далеко. Даже открывшаяся дверь не вывела ее из оцепенения.

Мягкими шагами брат подошел к ней и встал рядом, глядя на отца. Он положил свою руку на мертвые руки, сложенные поверх покрывала. Камлак взглянул на Ниниану. В тени, в нескольких шагах от нее, находилась небольшая группа шушукающихся и шепчущихся мужчин, женщин и слуг. Среди них, молчаливые, с сухими глазами, стояли Маэль и Дуак. Все внимание Диниаса было приковано к Камлаку.

Камлак спокойно обратился прямо к Ниниане:

— Мне сказали, что это был несчастный случай. Это правда?

Ниниана не шевельнулась и не нарушила молчания. Он подождал, затем раздраженно взмахнул рукой и повысил голос.

— Ответьте мне, кто-нибудь. Это был несчастный случаи?

Вперед выступил один из слуг короля по имени Мабон.

— Это правда, повелитель. — Он в нерешительности облизал губы. Камлак оскалился.

— Что же, черт возьми, со всеми вами происходит? — И здесь он увидел, что всеобщее внимание приковано к его правому бедру, на котором за поясом висел окровавленный кинжал. Выражая нетерпение и недовольство, он вытащил его и швырнул на пол. Кинжал пролетел по комнате и резко стукнулся о стену.

— Вы думали, чья это кровь? — спросил он, не переставая скалиться. — Это кровь оленя. Когда пришло известие, мы как раз убили его. Я со своими людьми находился в 20 милях от дворца.

Он оглядел присутствующих, призывая высказаться. Никто не тронулся с места.

— Продолжай, Мабон. Мне сказали, что он поскользнулся и упал. Как это произошло?

Мабон прочистил горло.

— Произошло глупо. Чистая случайность. С ним никого не было. Все случилось на малом дворе. Там старые стертые ступени. Один из слуг заливал маслом светильники и пролил немного на ступени. Пока он ходил за тряпкой, чтобы вытереть, появился король. Он спешил. Его не ждали там в это время. О боже, он оступился на масле и упал прямо на спину, ударившись головой о камень. Все произошло именно так. Есть люди, готовые поклясться в увиденном.

— А виновный человек?

— Раб, повелитель.

— С ним разобрались?

— Он мертв.

Пока они говорили, за колоннадой послышался шум. Это подъехали люди Камлака. Они набились в комнату. Когда Мабон кончил говорить, вперед вышел Алан и дотронулся до руки Камлака.

— Новость распространилась по всему городу, Камлак. Снаружи собралась толпа. Ходит миллион слухов. Могут быть неприятности, и очень скоро. Покажись людям и поговори с ними.

Камлак бросил на него острый взгляд и кивнул.

— Подите посмотрите пока, ладно? Бран и Руан, идите с ним. Закройте ворота. Скажите народу, что я скоро выйду. А теперь убирайтесь все.

Комната опустела. Диниас задержался, но не удостоился даже взгляда. Дверь захлопнулась.

— Ну, Ниниана?

Все это время она не поднимала на него глаз. Теперь они встретились взглядом.

— Что ты от меня хочешь? Мабон сказал правду. Он не сказал лишь, что король был пьян и заигрывал со служанкой. Это был на самом деле несчастный случай, и вот он мертв. А ты со своими друзьями был за 20 миль отсюда. Итак, ты теперь король, Камлак, и никто, ни один человек не станет указывать на тебя пальцем и говорить: «Он желал смерти своего отца».

— Этого не может сказать мне и ни одна женщина, Ниниана.

— Я этого и не говорила. Хватит ссор. Королевство твое, а сейчас, как заметил Алан, тебе лучше выйти и поговорить с народом.

— Сначала я поговорю с тобой. Почему ты ведешь себя так, будто тебя ничто не волнует? Будто тебя с нами не было.

— Потому что это, наверное, соответствует истине. Ты мне брат, и твои желания меня не волнуют. Я хочу просить тебя только об одной вещи.

— Что же?

— Разреши мне уйти сейчас. Он никогда бы не позволил, но ты, надеюсь, разрешишь.

— В монастырь Святого Петра?

Она наклонила голову.

— Я же сказала тебе, что меня здесь больше ничто не заботит. И меньше всего меня волнуют разговоры о вторжении, о войне, слухи о переворотах и смерти королей. Не смотри на меня так. Я не дура. Отец говорил со мной. Но тебе не надо меня бояться. То, что я знаю или могу совершить, никоим образом не отразится на твоих планах. Я ничего не жду от жизни, хочу только покоя, жить в покое вместе с сыном.

— Ты сказала «одну вещь», а выходит — две.

Впервые что-то мелькнуло в ее глазах. Может быть, даже страх.

— В отношении моего сына всегда имелся план, — быстро сказала она, — твой план. Даже прежде, чем он стал планом моего отца. В день, когда уехал Горлан, ты твердо знал, что если даже приедет отец Мерлина с мечом в руках и тремя тысячами воинов, то я не пойду с ними. Мерлин не причинит тебе вреда, Камлак. Он останется безымянным сыном. Ты же знаешь, он не воин. Видят боги, он не опасен для тебя.

— Тем более если станет священнослужителем, — голос Камлака прозвучал вкрадчиво.

— Тем более если станет священнослужителем. Камлак, ты разыгрываешь меня. Что ты задумал?

— Раб, проливший масло, — тихо произнес Камлак, — кто он?

Что-то снова мелькнуло в ее глазах. Веки Нинианы опустились.

— Сакс. Сердик.

Камлак не шевельнулся, но на черном фоне его груди неожиданно блеснул изумруд, будто о него ударилось сердце.

Она жестко продолжала:

— Не притворяйся, что ты об этом догадывался! Откуда ты мог знать?!

— Без догадок. Об этом шумел весь город!

С внезапным раздражением он добавил:

— Что ты стоишь тут как бесплотное привидение? Сложила руки на животе, будто защищаешь еще одного побочного ребенка.

К его удивлению, она улыбнулась.

— Да, защищаю. — Взглянув на блеснувший изумруд, Ниниана продолжала. — Не будь дураком. Откуда уж мне сейчас дети? Я имею в виду, что мне нельзя уходить, пока он не будет в безопасности. Пока мы оба не будем в безопасности, не будем зависеть от твоих предложений.

— Моих предложений? Клянусь, в них нет…

— Я говорю о королевстве отца. Ладно, не будем об этом. Сейчас моя единственная забота, чтобы монастырь Святого Петра был оставлен в покое… Правда, думаю, его и не тронут.

— Ты видела это в кристалле?

— Христианке не пристало заниматься прорицанием, — ее голос звучал несколько натянуто. Камлак внимательно поглядел на нее, и им овладела тревога. Он внезапно быстрыми шагами отошел в тень, но тут же вернулся на свет.

— Скажи мне, — резко спросил он, — что станет с Вортимером?

— Он умрет, — ответила она безразлично.

— Мы все умрем когда-то. Ты знаешь, я связан с ним сейчас. Не можешь ли ты сказать мне, что произойдет этой весной?

— Я не вижу ничего и не скажу тебе ничего. Но что бы ты ни задумал в отношении королевства, слухи об убийстве могут оказаться пагубными. Послушай меня, будет последней глупостью с твоей стороны считать смерть короля чем-то иным, кроме несчастного случая. Это произошло на глазах двух конюхов и девчонки.

— Сказал ли он что-нибудь, прежде чем они убили его?

— Сердик? Нет. Лишь то, что это было случайностью. Похоже, его больше волновала судьба моего сына, нежели его собственная.

— Про это я и слышал, — сказал Камлак.

Вновь установилась тишина. Они посмотрели друг на друга.

— Тебе не следовало бы…

Он промолчал. Брат и сестра стояли, глядя друг другу в глаза. По комнате потянуло сквозняком, пламя факелов заколебалось.

Камлак улыбнулся и вышел. Хлопнула дверь. До Нинианы донесся порыв воздуха. Огни заметались, отбрасывая тени. Свет задрожал, огонь угасал. Кристаллы потускнели. Выбираясь из пещеры, я зацепился накидкой и порвал ее. Тлеющие головешки под жаровней приобрели темно-красный цвет. Снаружи стемнело. Я слез с уступа и подбежал к выходу.

— Галапас! — закричал я. — Галапас!

Он стоял рядом. Его высокая, сутулая фигура вышла из темноты. Его полуголые ноги в истрепанных сандалиях посинели от холода.

Я остановился в ярде от него, но у меня было такое чувство, будто я влетел к нему в объятия и прижался к его руке.

— Галапас, они убили Сердика.

Он промолчал, но его молчание подействовало утешающе. Болело горло. Я откашлялся.

— Если бы я не пришел сегодня сюда… Он поскользнулся из-за меня. Ему можно было доверять и сказать далее о тебе. Галапас, если бы я остался, если бы был с ним… Я смог бы наверняка что-то сделать.

— Нет. Ты пустое место и прекрасно это знаешь.

— Теперь я меньше, чем пустое место. — Я приложил руку к голове. Голова раскалывалась, перед глазами плыли круги. Я с трудом различал предметы. Он нежно взял меня за руку и усадил у костра.

— К чему ты это говоришь? Подожди, Мерлин, расскажи мне, что случилось.

— Разве ты не знаешь? — спросил я удивленно. — Он наполнял маслом светильники у колонн и пролил немного масла на ступени. Король поскользнулся и сломал шею. Сердик не был виноват, Галапас. Он только пролил масло. Он как раз возвращался, чтобы вытереть, и тут случилось это. Они схватили его и убили.

— Камлак теперь стал королем.

Я уставился на него невидящими глазами. Мой мозг был неспособен целиком постигнуть происшедшее.

Он мягко продолжал:

— А твоя мать? Что с ней?

— Что, что ты сказал?

У меня в руках оказался теплый кубок. По запаху я определил напиток, отведанный в пещере после первого сна.

— Выпей. Тебе следовало поспать. Тогда было бы получше. Выпей до конца.

По мере того как я пил, острая боль в висках притупилась, слабо пульсируя. Расплывающиеся вокруг контуры приобрели четкие очертания. Одновременно прояснились мысли.

— Извини. Теперь все в порядке. Могу думать снова. Я вернулся. Она попыталась взять с Камлака обещание, что он оставит меня в покое, но он ушел от ответа. Я думаю…

— Да?

Я тщательно обдумывал слова.

— Не все мне до конца понятно. Я думал о Сердике. Кажется, Камлак собирается убить меня. И, по-моему, использует для этого смерть деда. Он скажет, что его убил мой раб. Никто не поверит, что я здесь ни при чем. Он заточит меня у церковников, а у них я умру тихой смертью. К этому времени слухи возымеют действие, и никто не пикнет. Став монахиней, мать уже не будет иметь при дворе права голоса. — Я взял кубок. — Как можно меня бояться, Галапас?

Он не ответил, лишь кивком указал на чашу.

— Заканчивай. А затем ты должен идти, дорогой мой.

— Идти? Но если я вернусь, меня или убьют, или посадят… Разве не так?

— Да, если они тебя найдут, то попытаются…

— Но если я останусь с тобой, — с нетерпением возразил я, — то никто не узнает. Ты и я увидим их в долине за милю. Они никогда не найдут меня. Даже если меня найдут и придут сюда, тебе ничего не грозит.

Он покачал головой.

— Для этого еще не настало время. Когда-нибудь, но не сейчас. Тебе больше не спрятаться. Твоему соколу не забраться обратно в яйцо.

Я оглянулся на выступ скалы, где перед уходом оставил терпеливо сидящего сокола, похожего на сову, которую держала при себе Афина. Там никого не было. Я протер глаза тыльной стороной ладони и моргнул, все еще не веря. Скала стояла пустая.

— Галапас, он улетел?

— Да.

— Ты видел, как он улетел?

— Он улетел, когда ты позвал меня в пещеру.

— Я… куда?

— На юг.

Я допил зелье до конца и выплеснул остатки на землю, оставив их богу. Кубок поставил на землю и потянулся за накидкой.

— Мы увидимся еще?

— Да. Обещаю тебе это.

— Тогда я приду еще раз?

— Я уже пообещал. Однажды эта пещера и все, что в ней находится, перейдут к тебе.

Холодный ветер, проникший снаружи, пошевелил мою накидку и волосы на затылке. По коже побежали мурашки. Я поднялся, запахнул накидку и застегнул заколку.

— Едешь? — Галапас улыбался. — Ты настолько мне доверяешь? Куда ты поедешь?

— Не знаю. Сначала, наверное, домой. У меня есть время подумать. Но пока я еще нахожусь на божьей стезе. Ощущаю дующий ветер. Почему ты улыбаешься, Галапас?

Он не ответил. Он поднялся, притянул меня к себе, наклонился и поцеловал сухим и легким старческим поцелуем. Тело будто пощекотали. Затем Галапас подтолкнул меня к выходу.

— Езжай. Я приготовил твоего коня.

В долине шел дождь, холодный, мелкий и пронизывающий. Вода скапливалась в складках накидки, стекала по плечам и лицу, смешиваясь с льющимися слезами.

Я плакал второй раз в своей жизни.