На эти златистые пижмы

Росистые волосы выжми.

Воскликнет насмешливо – «только?»

Серьгою воздушная ольха.

Калужниц больше – черный холод,

Иди, позвал тебя Рогволод.

Коснется калужницы дремя,

И станет безоблачным время.

Ведь мною засушено дремя

На память о старых богах.

Тогда серебристое племя

Бродило на этих лугах.

Подъемля медовые хоботы,

Ждут ножку богинины чёботы.

И белые ель и березы,

И смотрят на небо дерезы.

В траве притаилась дурника,

И знахаря ждет молодика.

Чтоб злаком лугов молодиться,

Пришла на заре молодица.

Род – конского черепа кость.

К нему наклоняется жость.

Любите, носите все те имена,

Что могут онежиться в Лялю.

Деревня сюда созвана,

В телеге везет свою кралю.

Лялю на лебеде

Если заметите,

Лучший на небе день

Кралей отметите.

И крикнет и цокнет весенняя кровь:

Ляля на лебеде – Ляля любовь!

Что юноши властной толпою

Везут на пути к водопою?

Кралю своего села!

Она на цветах весела.

Желтые мрачны снопы

Праздничной возле толпы.

И ежели пивни захлопали,

И песни вечерней любви,

Наверное, стройные тополи

Смотрят на праздник в пыли.

Под именем новым – Олеги,

Вышаты, Добрыни и Глебы

Везут конец дышла телеги,

Колосьями спрятанной в хлебы,

Своей голубой королевы.

Но и в цветы запрятав низ рук,

Та смугла встает, как призрак.

«Ты священна, Смуглороссья», –

Ей поют цветов колосья.

И пахло кругом мухомором и дрёмой,

И пролит был запах смертельных черемух.

Эй! Не будь сувора, не будь сурова,

Но будь проста, как вся дуброва.