Еще сильней горл медных шум мер,

Его не каждому учесть,

И женщины, спеша на тех, кто умер,

Суворовой женщин делают честь.

Я вижу войско матерей,

Грудными выстрелы младенцами,

Чума серчала матерей,

Монблан спеша набросить венцами.

И некто третий воскликнет «на нож!»

В ухо и тем и этим пехотам,

И тучи утробных младенческих нош

Помчатся на битву, не думая, кто там.

Последний любовник прикажет вам: «Пли!»,

И бич глаз ударит по верным рядам,

И каждая девушка молвит: «Мы, девушки, ползали раньше, как тли,

Теперь же я мать, и хлыстом материнства в лицо смерти я дам!»

И вещей жены рукомойник над тазом,

И конницы с Волог, Висел и Кам,

И пушек Мусоргский над тайным приказом,

Все слилось и мчалось к единым войскам.

О, повивальные бабки и мамки

И мостовая из мертвых «но-но»!

<Кишки> из полков и <кашка> из <камки>,

Он и она в зазвеневшем оно!

И жен степных из камня баб грусть,

Что глыбой выросли стыдливо,

Уж украшает знак за храбрость,

Желтея тигром, рожью жнива.

Я помню, как кто-то в котле броненосца дыру

Починил своим телом, без разговора и споро.

Жены, в руки детей! И «на уру»!

На окопы смерти, на окопы мора!

Младенцы, туда же, в стан смерти!

Ведь броневые защиты порвут темноглазые дети в яслях скота!

Пусть крутится слабо на прежних вер Т

Дохнувшая воздухом гибели та!

И каждая бросится, вещая хохотом,

Вскочив на смерти жеребца,

Вся в черном, услышав: «На помощь! Мне плохо там!» –

Сына или отца.

И люди спешно свои души моют в прачешной

И, точно забор, перекрашивают спешно совести лики,

Чтобы ноздрёй сумасшествия некто прекрасновеликий,

Некто над ухом завыл: «Теперь ты ничего не значишь, эй!»

И самые умные, нацепив воротнички,

Не знали, что дальше делать с ними?

Встав на четвереньки, повесить на сучки

Или прочитать на них обещанное имя?