Далеко на острове, где русской державе

Вновь угрожал урок или ущерб,

Стал появляться призрак межавый,

Стаи пугая робких нерп.

Они устремлялись с плачем прочь,

Белое пятно имея наездником,

Меж тем как сверху слепо ночь

Им освещала путь отзвездником.

Синеокая дочь молокан,

Зорко-красные губки,

«Ишь, какой великан!» –

Молвив, пошла, поплыла в душегубке.

Вон ладья и другая:

Японцы и Русь.

Знаменье битвы: грозя и ругая,

Они подымают боя брусь.

Тогда летели друг к другу лодки,

Пушки блестели, как лучины.

Им не страшен голод глотки

Бездной разверзнутой пучины.

Рев волн был дальше, глуше,

Ревели, летели над морем олуши

Грузно, освещая темь и белые,

Как бы вопрошая: вы здесь что делая?

Тюлени взглядывали глазами мужа,

Отца многочисленного семейства.

И голос волн был уже, туже,

Точно застывший в священнодействе.

Зеленое море, как нива ракит,

Когда закат и сиз и сивч

Из моря плюется к небу кит,

Без смысла темен и красив.

Тогда суровые и гордые глаза

Узнали близко призрак смерти,

Когда увидели: победы что лоза

В руках японцев и ею вертят.

С коротким упорным смешком –

«Возвратись, к черноземному берегу чали,

Хочешь ли море перейти пешком?» –

Японцы русскому кричали.

И воины, казалось, шли ко дну,

Смерть принесла с собой духи «Смородина».

Но они помнили ее одну –

Далекую русскую родину!

По-прежнему ветров пищали,

В прах обращая громадные глыбы.

Киты отдаленно пищали,

И пролетали летучие рыбы.

Они походили на старушек,

Завязанных глухим платком,

Которых новый выстрел из пушек

Заставит плакать – по ком?

Но в этот миг сорвался, как ядро,

Стоявший на брегу пустынном всадник.

И вот, худое как ведро,

Пошел ко дну морей посадник.

И русским выпал чести жребий,

На дно морское шли японцы.

«Иди, иди», – звал голос рыбий.

Склонялось низко к морю солнце.

Последний выстрел смерти взором

На небе сумрачно блеснул,

И кто на волнах был сором,

Пошел ко дну, уснул.

И воины, умирая, трепетали.

Они покорно принимали жизни беды,

Но они знали, что они тали

Грядущей русского победы.

И всадник кверху взмыл, исчез.

Его прочерчен путь к закату,

Когда текло, струясь, с небес

На море вечернее злато.

Меж тем на Знаменьи

Перед изваяньем – создатель Трубецкой, –

Когда на отдых шел росам иней,

Молниепутной окруженный цкой,

Стоял наряд наружной стражи.

По-прежнему блистал, как зеркало, валун,

В себе отразив и страхование от кражи

И взоры неги серебряные лун.

Но памятник был пуст,

На нем в тот миг стоял никто.

И голос вещий вылетел из уст:

«Здесь дело с нечистью свито!»

Когда из облаков вдруг тяжко пал,

Копытами ударив звонко в камень,

Тот, кто в могиле синей закопал

Врага, грозившего руками.

И ропот объял негодующий народ,

И памятник вели в участок,

Но он не раскрыл свой гордый рот

И в лике скачущего застыл.

И, оттираясь жирно, в сале,

Ему в участке приписали

На площадь оную вернуться

И пребывать на ней и впредь без гривы, дела, куцо.

От конного отобрали медежа расписку,

Отмеченную такой-то частью.

И конь по-прежнему склоняет низко

Главу, зияющую пастью.

По-прежнему вздымает медь

Памятник зеркальный и блестящий,

Ружье не перестает в руках иметь

Воин отставной, блюстящий.

Толпа беседует игриво.

Взором слабеющим взирает часовой на них.

И кто-нибудь, подсмеиваясь над гривой,

Советует позвать портних.

И пленному на площади вновь тесно и узко.

Толпа шевелится, как зверя мех,

Беседуют по-французски,

Раздается острый смех.