В зареве кладбищ, заводских гудках,

Ревевших всю ночь,

Искали Господа смерти.

«Верую» пели пушки и площади.

Хлещет извозчик коня

– Гроб поперек его дрог.

Господь мостовой большими глазами

Вчерашнею кровью написан.

Глядит с мостовой.

Образ восстанья камнями булыжными

Явлен народу среди тополей.

На самовар его

Не расколешь.

  Утро, толпы. Люди идут

  Подымать крышки суровых гробов,

  Узнавая знакомых.

– Мамо! скажи!

Чи это страшный суд?

– Нет, это сломалась гребенка у деточки,

И запутались волосы.

Кладбищем денег

Выстрелов веник

Улицы мел.

В мать сырую землю заступ стучит.

Дикий священник,

В кудрях свинцовых,

Сел на свинцовый ковер.

Ветер дел

Дул в дол

Голода дел,

Ветер свинцовый.

Это смех смерти воистину.

Пел пуль пол.

Пуля цыганкой у табора

Пляшет и скачет у ног.

Как два ружейные ствола,

Глаза того, кто пел:

«До основанья, а затем».

Как сжатая обойма – рука.