Я вспоминал года, когда,

Как железные стрижи,

Пули, летя невпопад,

В колокола били набат.

Царь – выстрел вышли!

Мы – вышли.

А, Волга, не сдавай!

Дон, помогай!

Кама, Кама! <Где твои орлы?>

Днепр, где твои чубы?

Это широкие кости,

Дворцов самочинные гости,

Это ржаная рать

Шла умирать.

С бледными, злыми, зелеными лицами,

Прежде добры и кротки,

Глухо прорвали плотину и хлынули

Туда, где полки

Шашки железные наголо вынули.

Улиц, царями жилых, самозваные гости!

Улиц спокойных долгие годы!

Это народ выпрямляется в росте

С знаменем алой свободы.

Брать плату оков с кого?

И не обеднею Чайковского,

Такой медовою, что тают души,

А страшною чугунною обедней

Ответил выстрел первый и последний,

Чтоб на снегу валялись туши.

Дворец безумными глазами,

Дворец свинцовыми устами

Похож на мертвеца,

Похож на Грозного-отца,

Народ любимый целовал…

Тот хлынул прочь, за валом вал.

Над Костромой, Рязанью, Тулой,

Ширококостной и сутулой,

Шарахал веник пуль дворца.

Бежали, пальцами закрывши лица,

И через них струилась кровь.

Шумела в колокол столица.

Но то, что было, будет вновь!

Чугунных певчих без имен –

Придворных пушек рты открыты.

Это отец подымал свой ремень

На тех, кто не сыты.

И, отступление заметив,

Чугунных певчих Шереметев

Махнул рукой, сказав «довольно

Свинца для сволочи подпольной».

С челюстью бледной, дрожащей, угрюмой,

С остановившейся думой

Шагают по камням знакомым:

«Первый блин комом».

Вот она, вот она, вот она,

Охота на белых царей!

Нет. Веревкою серой обмотана

Свобода висит на Кремле.