На стенку вскочила цыганка

В красном и желтом, где много огня,

Где знойное вечер хотело отнять,

Где кружево скрыло глаза на засов,

Треском ладоней сказать – хорошо!

Вот они, милые, вот они,

Слепою кишкою обмотаны,

Кривые тугие рога.

Черной громадой бугая

Всех малокровных пугая,

Тайных друзей и врага,

Кишкой, как косынкой алой, обмотаны

Косые, кривые рога –

В Троицын день повязка березы тугая.

И пока

На боках

Серебрилась река

Солнечного глянца,

Какого у людей гопака

Искала слепая кишка

Слепого коня,

Боязливая раньше?

Молчащей былины певца

Сверкали глаза голубые слепца.

– Слепого коня, еще под седлом –.

Белый хвост вился узлом.

Подпруги чернеет ремень,

Бессильные звуки стремян.

Рукоплесканья упали орлом.

И трупной кровью был черен песок,

И люди шумели листами осок.

Копье на песке сиротело.

Металося черное тело.

И, алое покрывало

Вкапывая в песчище,

Черный бугай носился, кружился,

И снова о пол настойчиво топал.

Это смех или ржанье, или сдавленный крик?

Топтал и больно давил,

Наступая всей тяжестью туши,

И морду подымал и долго слушал.

Ужели приговора звезд?

И после рвал копытами желудок,

Темницу калуг, царских кудрей и незабудок.

Ребра казались решеткой.

[Солнца потомки, гуляя, ходили по ней,

По шкуре казненных быками коней.]

Цыганка вскочила на стенку,

Деньгою серебряных глаз хороша.

Животных глаз яркие лились лучи,

Где бык

Казненного плоть волочил

И топтал пузыри голубые.

У стенки застенчиво смерть отдыхала.

– К стенке! К стенке! – так оттолкнувши нахала,

Не до усов.

Не отдыхала восемь часов.