Море пело «Вечную память»

Тухлым собакам, мертвым сомам.

В берег морской волны бились и бились.

Собакам, провидцам, пророкам

Морем шумящим предложен обед.

Накрыт скатертью стол.

Одна за другою катилась волна,

Бежали валы на берег пологий.

Мертвый кутум с белой дырой вместо глаза

В крупной сухой чешуе, белый от зноя

Лежал близ меня.

Около грелся костер рыбака,

Бродяг приглашая испечь на костре

Мертвую сельдь из песчаных богатств

И мешочки икры палой рыбы.

Собакам, провидцам, всем

Был морем покрыт широкою

Скатертью стол.

Ныряла и падала взад и вперед черепаха.

Голоногие жены мыли белье дальних семей,

Стирали белье, сплошь берег усеяв

Циновками жирных мужей.

Священное море давало белью отпущенье в грехах.

Мальчик кричал мне: «Урус…

Русский дервиш… Гуль-мулла…»

Я соглашался, лежал на песке. Мне все равно.

Голоногие жены в белом и мокром белье,

Согнувшись, стояли над морем.

Море священною влагой

Давало белью отпущенье в грехах.

Был берег, как исповедь и исповедальня.

Море, великий безбожник,

Тухлою рыбой швыряло

В солнечный образ, дрожащий по волнам.

И в бороде его длинных лучей

Качался тухлый судак.

Чудак! мог бы поленом войти

В мыслящую печь человека

И зажечь его ум новыми мыслями,

Новым разумом мысли.

Видишь, – голодный, согнулся и бродит.

Печка живая без дров ходит по берегу.