Темно-зеленые, золотоокие всюду сады,

Сады Энзели.

Это растут портахалы,

Это нарынчи

Золотою росою осыпали

Черные ветки и сучья.

Хинное дерево

С корой голубой

Покрыто улитками.

А в Баку нет нарынчей.

Есть остров Наргинь,

Отчего стала противною

Рыба морская, белуга или сомы.

О сумасшедших водолазах

Я помню рассказы

Под небом испуганных глаз.

Тихо. Темно.

Синее небо.

Цыганское солнышко всходит,

Сияя на небе молочном.

Бочонок джи-джи

Пронес армянин,

Кем-то нанят.

Братва, обнимаясь, горланит:

«Свадьбу новую справляет

Он, веселый и хмельной.

Свадьбу новую справляет

Он, веселый и хмельной».

Так до утра.

Пения молкнут раскаты.

– Слушай, годок, «Троцкий» пришел.

«Троцкого» слышен гудок.

Утро. Спали, храпели.

А берега волны бились и пели.

Утро. Ворона летит

И курским соловьем

С вершины портахала

Поет родной России «Ка»,

Вся надрываясь хриплою грудью.

На родине, на севере ее

Зовут каргою.

Я помню, дикий калмык

Волжской степи

Мне с сердцем говорил:

«Давай такие деньги,

Чтоб была на них карга».

Ноги, усталые в Харькове,

Покрытые ранами Баку,

Высмеянные уличными детьми и девицами,

Вымыть в зеленых водах Ирана,

В каменных водоемах,

Где плавают красные до огня

Золотые рыбы и отразились плодовые деревья

Ручным бесконечным стадом.

Отрубить в ущелье Зоргама

Темные волосы Харькова,

Дона и Баку,

Темные вольные волосы,

Полные мысли и воли.