Земные стары сны.

Хохочут барышни.

Густой и белый Достоевский,

Мужик замученный и робкий,

Он понял всё – и он и Невский

Дрожат в полночной мышеловке.

Людские корявые лики,

Несутся толповкой,

Струятся сибирской рекой.

Вот улица, суд и улики,

В ней первые люди столики

И машет праотец рукой.

Заводов измученный бог,

В терновнике дыма и сосен,

И сизые очи заоблачных ьог,

На лбу его сотни дорог – дороги тревог.

Чу! вывеска: гробов продажа!

Пляс столетий,

Лютня звезд,

Поцелуев мертвых нети.

Вы птенцы единых гнезд,

Радость трупов, взоров клети,

Полог мертвый и сквозной.

И белый житель лесной пущи,

Одно звено шпица.

Одно звено векоцепи,

Слепца-кобзаря лицо.

Я был одет темно и строго,

Как приказал времен разрез, –

След мудрости портного

На непокорный лоскут лез.

Страницей северного льда

Воротнички стояли прямо

Белели снегом и зимой.

Век поединка биржи хама

Вдоль плеч соперничества с тьмой.

И черный шлем веселой нитью

Соединялся с шелковой петлицей,

Чтоб ветер строгий не сорвал

И не увлек в кипящий вал.

<…>

Сердечный холод льда.

Широт спокойной земной оси,

Как управляющий города,

Спокойно задавал вопросы.

Кто, где в плаще прошел, когда?

Уже ушел, ушел туда…

Что я, кусок спокойный льда,

Тебе, о знойная нужда?

<3ачем> в броне смертей и гроба

Стою на страже деньгороба,

Кольчугой мрака защищен

От тех ресниц, чьи взгляды стон?

Могилы шелковые стены,

Кто злато солнца в полной тьме пел

Свирелью гордою, трудом,

Тому от кар бросает пепел,

Однажды сотканный со льдом.

Земные лики одинаковы:

И если в хижине слез каменных

Блестящим синим небом ран<енный>

Твой облик смуглый и заплаканный

Сойдет с стены красивою цыганкой,

Пройдешь богиней самозванкой,

Ты не заметишь, убегая,

Что Божья Матерь шла нагая,

По граду нищему шагая.

Прошла, как тень времен старинных,

Когда, бурля, потоки сел

В окраске крови, зелени и зорь

Несли к ней зерна, мед и хворь.

И каждая молвит: «Ты хочешь жить… На!»

За то, что дика и беззащитна…

Проклятый призрак, ночь.

И в шлеме круглом, но босой

Парник шел. Куда он шел? Куда спешил

В ночь темной осени туманов Петербурга?

Его спросил я; он повел плечом

И скрылся между закоптелых срубов.

Других жильцов моей светлицы

Давно уж спета песнь.

И сжаты в прутьях мышеловок лица,

И каждый чем-то, как птица, слеп.

Два-три пятна семейной светописи,

Угар мещанской обстановки.

Сухая веточка в петлице

На память о суровой ночи.

Явилось дерево, не дерево, а ворожея,

Когда листами осени чернея,

Дверь серую немного отворило,

Плывет, как вольное ветрило.

Пришло, как письмо иль суровое поверье

Дороги – дерево рабочего предместья.

Пришло оно, как роковое известье.

Личиной лживою наскучило,

Рукою, скрюченной проклятьем.

За что? за что ты его мучило,

Законодателя объятья?..

Оно шагнуло, дрогнуло и стало,

Порой Кшесинская и ужас,

И поклонилось шагом мотылька

И каждым трепетало лоскутом.

Как будто бога очи черные,

Дикарский разум полоня,

Виденьем подошло в падучей

И каждый лист <его> сухой

Трепещет, точно мертвой девы поцелуй.

Оно дрожит, проходит, струясь.

Пришло и дышит: «Ты», – кивая.

Кто это? – дерево? волшебница живая?