Полужелезная изба,

Деревьев тонкая резьба.

О, белый ветер умных почек!

Он плещется в окно.

И люди старше нас

Здесь чтили память Гаршина.

Ему, писателю, дано

Попасть к тебе, безумью барщина!

Душою по лавинам

Безумных гор рассыпать крылья

И гибнуть пленником насилья.

Души приказ был половинам:

Одной носиться по Балканам,

Другой сразиться с черным великаном,

Поймавшим аленький цветочек,

И сквозь железный переплет

Стремиться в лестницы пролет.

Русалка черных пропастей

Тучу царапающего дома,

С четою черных дыр, с охапкою костей,

Кому ты не знакома?

Похожий на зарю цветок,

И он – мучения венок!

Кругом безумного лица

Огонь страдания кольца.

С тех пор ручная молния вонзила

В покои свой прозрачный хлев,

Прозрачный и высокий,

Свершилась прадедов мечта:

Судьба людская покорила

Породу новую скота.

Хрипит русалкой голос дев,

Пророка сердце – их потеха.

Понять их сердце не успев,

Они узор вражды доспеха.

Опять! Опять! Все то же, то же:

Род человеческий – прохожий

Все той же сумрачной долины,

Где полог звезд надменно синий.

Лишь туч суровая семья

Бег неприютный осеняет,

Шатром верховное тая,

И ветер тени удлиняет.

Все неуютно, все уныло

И все, что есть, то было, было!

И к каждому виску народа

Приставлено по дулу.

И оба дали по посулу,

Что переменится природа

Страны заката и восхода.

– Милостивый государь, позвольте закурить!

Ключи! ключи стучат! Нужно отворить.

– Давай, давай, будемте смолить.

– Есть спички? Ни черта!

– Милостивый государь, я пробыл в чреве у кита

Три ночи и три дня,

После французы, немцы и американцы спасли меня

У Южной Африки зимой.

И Гинденбург – племянник мой!

Дедушка-леший воду проносит

Славянским хитрым простецом.

И думец-меньшевик неясно просит

(Он бел и бледен, без кровинки):

«Как брату! Дайте хлеб как брату…»

– Можно войти? – рычит медвежий голос,–

Я голоден!

Славяне, скифы и германцы

Жили селами…

Я голоден…

Уйдите, оборванцы!

Ну, буду убирать светелку.–

Безумный беглыми руками играет Ребикова «Елку».

– Ну что же, новости какие?

– Пал Харьков, скоро Киев.–

Блестят имена Кесслера и Саблина.

Старо-Московская ограблена.

Богач летит, вскочив в коляску,

И по пятам несется труд

В своей победе удалой.

Но пленных не берут.

Пять тысяч за перевязку,

А после голову долой.

В снегу на большаке

Лежат борцы дровами, ненужными поленами,

До потолка лежат убитые, как доски,

В покоях прежнего училища.

Где сумасшедший дом?

В стенах или за стенами?

Москвы суровый клич:

«За черным золотом на Дон!»

– Ну что ж, Москву покажут на Дону!

Прорубим на Кубань окно!

– А мы махнем к Махно

И, притаившись по лесам,

Подымем ближе к небесам

Слуг белого цветка:

Блеснут погоны золотые!

Батьки Махно сыны лихие

Костры раскинут удалые,

И мерным звуком винтарей

Разят поклонников царей

(Где раньше погибал «Спартак»),

«Нет сдачи» – пулей рокоча.

А после кровный уносил рысак

На Дон далекий богача.

В объятьях пушечного шума,

Где с мертвым бешенством у рта

Навеки лег на боковую

Послушник вековому вечу

С суровой раною на лбу,–

Ведут тяжелую пальбу.

И вот удачу боевую

Коней доверив табуну,

Промчалась алая Кубань

Волной воинственной мазурки,

Как мотыльки, трепещут бурки.

Сабурка – мы? Иль вы з Сабурке?

Ужели прав ваш сон кровавый,

Где поколения пропали,

Как вишни белые в цвету?

И мы, безумные, припали

Лицом к темничному стеклу…

– На Дон! На Дон!

И дико захохочет он:

«Железяку на пузяку! Стройся!»

А надзиратель крикнет: «успокойся!»

Быть посему и бить по всему!

Страна Олелька и Украйна!

Где звезд небесных детвора!

В полях головки белокурые,

У сельской хаты те же белые цветы.

Но бьются лени и труды.

И носят храбрых кони куцые,

И над могильницей Байды

Стоят сыны Конфуция.

И сквозь курган к умершим некогда отцам

Доносится: «Мир – хижинам, война – дворцам!»

Плитой могильною Серка

Смотрел в окно холодный день.

Шатром конины

Голодных псов сокрыла туша.

Давно ли вишня, хмель и груша

Богинями весны цвели на Украине!

Ночей заплаканные очи

Стоят над Байдиной могилой,

И кто-то скачет что есть мочи

В долину красного цветка.

Земного шара Рада

Витает над страной,

Где дикий половчин

Громил стрелою пахаря

И жалось к дереву овечье стадо.

Как вопль смерти громок!

Нагое тело без овчин

Лежит – не надо знахаря.

И так же лег его потомок.

Пред смертью, что ему звучали:

Опришков голоса с Карпат?

Московский к бедноте набат?

Теперь засни и стань цветами…